Мутный полог мороси норовил заслонить огни ночного Петербурга. Закрыв глаза, Алексей без труда мог различить пульсацию назревающего разлома. Как по заказу, совсем недалеко от Зимнего дворца. Под плащом на нем была черно-белая форма бесогона. После узкого гатчинского мундира – будто в домашнюю одежду переоделся.

Улица, на которой набухал разлом, была пуста: ни карет, ни прохожих – как-никак, середина ночи. Алексей стянул перчатку, подошел к месту, излучавшему зловещий гул, и протянул к нему руку. Почерневшие пальцы нашли маленький зазор.

Герман его этому не учил, но откуда-то Алексей знал, что делать. Он запустил пальцы в дыру на Изнанку, стиснул отошедший край в кулаке и рванул.

Треск ткани. Распахнувшаяся огненная пасть.

Наружу капельками черного дождя хлынули маленькие круглые бесы. Несколько успело проскочить к нему под кожу, но Алексей отошел, не дожидаясь, пока они его переполнят. Окружил себя плотным коконом злости, от которой шарики тьмы отлетали, как от стенки. Пустился бегом, маня их за собой, как дудочник со своей армией крыс. Черная волна радостно хлынула следом.

На Дворцовой площади всегда стоял караул бесогонов. Обычно бесы туда не залетали – слишком тщательно их там выкашивали, но, повинуясь темному зову, гости с Изнанки не остановятся ни перед чем. Алексей замер в густой тени Дома Вольного экономического общества и приказал:

«Вперед».

Волна покатилась дальше.

Закричали тревогу. Алексей погуще закутался в тени и стал ждать.

Он раскрыл разлом гораздо шире, чем тот разверзся бы сам, да к тому же на протяжный зов слетались твари со всей округи. На площадь выбегали все новые люди в черно-белой форме, но их было слишком мало.

Забеспокоились даже те караульные, которые бесов не видели. Еще несколько гвардейцев вылетело из дворца и бессмысленно путалось под ногами у бесогонов. До обострившегося слуха долетали приказы: выкатывать пушки, нести освященные клинки, бесогонам – переходить в наводчики. Прибыл и генерал Мелиссино – всклокоченный, явно поднятый прямо с постели.

Раздались первые выстрелы.

Алексей глубоко вдохнул ночь и позвал снова. В Петербурге бесов не счесть, они только рады присоединиться к веселью. И чем больше их прилетало, чем гуще становилась дымовая завеса, чем глуше горели окна и фонари, тем злее и радостнее пела кровь.

Суматоха разрасталась. Крики, свист снарядов и клинков, приказы, приказы, приказы…

Окутанный тенями, Алексей шагнул в гущу сражения – лишь еще один силуэт, скользящий сквозь дымную неразбериху.

В распахнутые двери дворца вбегали и выбегали люди. Алексей сбросил плащ и затолкал его под мундир. Взбежал по ступеням, и караульные расступились при виде черно-белой формы. Густой дым на всех лицах оставлял темные разводы, так что Алексей мало отличался от остальных бесогонов. Все складывалось удачнее некуда.

Обитателям дворца пойдет на пользу такая встряска. Может, перестанут считать бесов чем-то далеким и неважным. Ну а те, кто сражаются сейчас на площади… Разберутся.

Пролетев мимо еще одного караула и не вызвав никаких вопросов, Алексей свернул в длинный коридор и уверенно побежал дальше. Дорогу в нужные покои он помнил отлично. Краем глаза глянул на площадь. Окна затянул черный туман, но сквозь него Алексей разглядел большой крылатый силуэт. Хорошо, это даст ему необходимое время.

На пути долго никто не попадался: все или помогали на площади, или забились по углам и ждали, когда схлынет ночное безумие. Потом раздались шаги. Алексей едва успел укрыться в стенном алькове – мимо, не глядя по сторонам, промчался мальчишка в черно-белом мундире. Явно выпустился только этой весной… Должно быть, бегал с докладом. Алексей продолжил путь.

Впереди показались знакомые тяжелые двери. Он толкнул их, зашагал по роскошным комнатам к спальне, почти надеясь застать где-нибудь здесь Платона Зубова. Но в широкой тяжелой кровати оказался только один человек.

Императрица не спала, сидела в одной ночной рубашке, привалившись спиной к пухлым пуховым подушкам, и с раздражением глядела в окно. И сейчас, верно, не понимает, вокруг чего столько шума… На звук шагов она даже не повернулась – вздрогнула, только когда те раздались у самой ее кровати. Вот тогда оглянулась. Изумленно распахнула глаза.

«У нее глаза Александра».

Раньше Алексей этого не замечал. Но разве такая мелочь его остановит? Скверна пульсировала в венах, и голоса в голове надрывались в исступлении:

«Да! Да! Давай!»

– Ты… – выдохнула императрица.

Приподнялась, готовясь закричать. Алексей метнулся вперед. Впечатал перепачканные ночью пальцы в дряблое лицо, зажимая мягкий рот. Бесы рванулись вперед, вспенились на пальцах кипучей рекой смерти. Они ждали так долго…

Глухой крик разбился о жадный черный дым. Голубые глаза закатились. По пальцам к локтю пробежала сладкая дрожь. Огонь лился и лился, оставляя на искаженном ужасом лице темные разводы.

«Еще, – умолял шепот в ушах. – Больше. Дай нам больше».

Никогда еще его не наполнял такой восторг. И – такой ужас. Гнилые пятна вспыхивали на коже императрицы, как метки прокаженного. Она задыхалась, округлые плечи тряслись, руки барабанили по одеялу.

Он был смертью, отнимающей жизнь.

Он был жаром, разгоняющим холод.

Он был тьмой, тушащей свет.

Он был бесом.

Страшным усилием Алексей оторвал руку от сдавленных губ. На ладони остались блестящая полоска слюны и несколько капель крови, пошедшей у императрицы носом. Дородное тело тяжело осело, продавливая мягкую перину. Императрица еще дышала, но все ее тело покрывали черные подтеки, узоры проникшей внутрь гнуси. Вокруг рта расплылось гнилое пятно в форме его ладони. Грудь под ночной рубашкой ходила ходуном, посиневшие губы обводили слоги, но Алексей знал: глаз она уже не откроет.

Ликование удачливого охотника, упоение силой и властью – все померкло, стоило бросить взгляд за окно. Бесов было так много… Они мчались на его торжество, на его черное гнилое счастье.

Скоро рассвет. Нужно убираться из дворца, найти лошадь и мчать из города во весь опор. Только куда?

Он хотел домой. Чтобы мать еще раз обняла его и сказала, что он славный сын и она любит его, несмотря ни на что. Но Алексей знал, что дома легче не станет. Он уже давно слишком взрослый, и материнские утешения не уймут едкий жар в груди, не разгонят ночь, снова застлавшую взгляд. Только один человек мог даровать ему прощение. Или положить всему конец. Любой исход Алексей примет с благодарностью.

Когда Алексей подъехал к Гатчине, ливень стоял такой непроглядной стеной, что на заставе его не видели, пока он не вынырнул из серой завесы прямо перед караульными. А, увидев, не сразу узнали. Он не ответил на приветствие – молча поехал дальше, понукая усталую лошадь. Копыта хлюпали в грязи.

Во дворе никого не было, только часовые мужественно терпели холодный ветер с дождем, замерев под отвесом крыши. Алексей и мимо них прошел не глядя.

На начищенном до блеска полу он оставил цепочку грязных следов. С вымокшего плаща текло на ступени. Алексей продрог до костей, и все равно казалось, будто изнутри его жгут черные угли. Меж посиневших пальцев таились приставшие, да так и не смытые кусочки засохшей крови.

Он впервые убил человека. Не на войне, не на дуэли, не в пылу сражения. В спальне. Пока был пьян черной силой, это казалось ерундой – какая разница где и как? Смерть – это смерть, и смерть – это он. И разве она не заслужила? Разве по всей империи не нашлось бы тысяч, сделавших бы на его месте то же?

Властная императрица на украденном троне, которую льстивые языки нарекли «Великой». Старуха в ночной рубахе, хватающая ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

«Она убила своего мужа. Она бы и сына своего убила».

Так что же в этом неправильного? Что же в этом черного?

Он. Он – Темный. Черные руки и черное сердце. Черные глаза и черные помыслы.

Он.

В кабинете трещал камин. Цесаревич, окутанный теплым золотистым светом, сидел в кресле с книгой в руках, но, заслышав шаги, вскинул голову, точно вспугнутая птица. За его спиной равнодушно взирал на вошедшего портрет покойного императора.

«… как твой отец. И кончишь так же».

Нет. Уж этого – не будет.

– Что с вами? – резко спросил цесаревич. – Почему вы в таком виде?

Алексей молча подошел ближе. Упал на колени перед креслом. У цесаревича даже сапоги были начищены до блеска – ни пылинки, ни пятнышка грязи. Безупречный.

– Вы оглохли?

– Я… – получился сцеженный хрип.

Алексей сжал кулаки, но его тут же скрутило новой судорогой – влажные скукоженные подушечки пальцев вжались в ладонь, совсем как…

Он закашлялся, прикрыл рот рукой. Сквозь пальцы хлынул черный дым. Алексей отпрянул и с ужасом увидел на ладони склизкие чернильные сгустки.

Цесаревич подался вперед, отбросив книгу и вцепившись в подлокотники.

– Да что с тобой?

Алексей уставился во встревоженные глаза с непонятной даже ему самому мольбой. Чего он хочет? Услышать те же слова, что сказала ему мать? Нет, это глупо. Тогда?..

Цесаревич выругался сквозь зубы, сорвал перчатку и положил руку на его пылающий лоб. Алексей ткнулся в его ладонь, будто мокрый пес, которого добрый хозяин пустил погреться к огню. Полился свет.

Нежное спокойствие заглушило ужасные мысли, сгладило терзающие душу шипы, но даже сквозь него Алексей слышал, как барабанит снаружи дождь. Будто бесы, хлынувшие из разлома. Будто пролитая кровь.

Он жадно вдохнул последние крохи божественного сияния и позволил цесаревичу отнять руку, хотя все внутри скулило и выло от невосполнимой потери.

Цесаревичу… Он больше не цесаревич. Он – император.

– Рассказывай, – нетерпеливый, как всегда. – Что с тобой приключилось?

«Я убил императрицу».

Три простых слова. Три тяжелых необратимых слова.

Алексей попробовал пропихнуть сквозь упрямо сжимающиеся губы хоть звук. Цесаревич наклонился вперед, силясь разобрать его невнятное сипение, но тут в дверь постучали.

Оба вздрогнули.

– Войдите! – крикнул цесаревич, снова подобравшись.

Адъютант.

– Ваше высочество, – этот тоже выглядел встревоженным, – к вам приехали, из Петербурга.

– Кто?

– Граф Зубов.

Цесаревич побледнел.

– Один? Который?

– Николай Зубов, ваше высочество. Один.

На лицо цесаревича вернулась капля краски.

– С одним сладить можно, – он встал. – Идем, Алексей Андреевич. Стоять-то ты можешь, я надеюсь?

Алексей встал.

Незваный гость ждал внизу у лестницы. В отличие от изящных, по-девичьи миловидных младших братьев, Николай Зубов внушал почтение одними своими размерами. Алексей редко встречал людей, которые были бы выше него, а уж этого богатыря судьба не обделила не только ростом, но и мощными плечами, огромными ручищами и толстой бычьей шеей. Крупное резкое лицо всегда было немного наклонено, будто он любую проблему готов был таранить лбом. Однако сейчас Зубов стоял бледный, ежил плечи и стрелял темными глазами так нервно, будто из любого угла ждал нападения.

– Ваше высочество! – шагнул он к цесаревичу. Надо же, ни следа прежней надменности. – В городе этой ночью такая беда была…

А как быстро добрался… Видно, его лошадь была не чета несчастной кобыле, которую удалось выцарапать Алексею.

Зубов залопотал что-то бессвязное, пытаясь объяснить то, что даже близко не понимал. Бесы, разлом, бесогоны – у него все смешалось в кашу. Даже цесаревич не выдержал:

– Приехали-то вы зачем? Неужто все столичные бесогоны уже пали?

– Нет, нет, ваше высочество. Генерал Мелиссино сказал, что опасность миновала, только… Только потери есть, и среди них… Никто ничего понять не может, но доктора говорят, это не просто удар. Я только…

– Прекратите мямлить! – ноздри цесаревича гневно раздулись. – У кого удар? Какие доктора?

– У вашей матушки, у ее величества!

Цесаревич окаменел. Впился взглядом в Зубова.

– Она еще жива?

– Когда я уезжал – была, но говорят, что долго не протянет. Я приехал, чтобы вам сообщить… Выразить соболезнования… И, конечно, заверить во всенепременной поддержке нашего семейства…

От такого неприкрытого лицемерия Алексея затошнило. Не этот ли самый человек в этом самом зале недавно смеялся вместе со всеми, когда императрица называла сына безумцем?

– Хорошо, – цесаревич сделал глубокий вдох. – Хорошо. Вы правильно сделали, что приехали. Я сейчас же отправлюсь в Петербург. Но сперва…

Властная рука рванула Алексея за запястье, увлекая за собой вверх по лестнице. Оставив блеющего Зубова позади, он обнаружил, что снова может говорить.

– Ваше высочество, я…

Цесаревич крепче стиснул его руку.

– Молчи, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Молчи, слышишь? Я ничего не хочу знать.

Понял. Понял, но – не хочет понимать. И разве не в этом весь смысл?

– Готовь гатчинские войска. Выступайте так быстро, как сможете.

Алексей отдал честь, и губы обвели новые, непривычные слоги:

– Будет исполнено, ваше величество.