Ступени и перила лестниц были вычищены до скрипучего блеска. Кусты – подстрижены так гладко, что походили на каменные изваяния. По подметенным дорожкам будто и вовсе не ступала нога человека. Гатчина всегда держалась сдержанно и строго, но тут Алексей впервые увидел ее так, как описывали в столичных страшилках – запуганно-суровой.

С утра моросил дождь, но даже зябкие капли не прогнали усталую сонливость. Цесаревич на балконе казался призраком, и вряд ли сегодня он наслаждался зрелищем развода войск.

Первая половина дня промчалась смазанным сном. В воздухе висела тяжелая нервозность, достигшая пика, когда с заставы прискакал гонец и доложил: делегация императрицы на подъезде.

Зацокали копыта, подкатилась вереница тяжелых усыпанных украшениями карет. Дверца первой отворилась, и сразу несколько людей из свиты уже подскочили к подножке, наперебой предлагая руку.

Императрица выплыла под серое небо степенно и неумолимо, как надвигающаяся зима. Разодетые придворные толпились вокруг нее, будто налетевшие мухи. Завидев Платона Зубова с братьями, Алексей поморщился – само присутствие холеного выскочки в Гатчине казалось оскорблением.

Цесаревич встречал гостей со сложенными за спиной руками, прямой, как палка. Императрица протянула ему руку для поцелуя и заскользила цепким взглядом по двору. Алексей, стоявший позади Александра и Марии Федоровны, от души понадеялся, что время стерло из ее памяти лицо незадачливого гатчинского офицера, сопровождавшего Александра два года назад.

– Ну и где же мой новый внук? – ветер запустил промозглые пальцы в седые волосы императрицы, и Алексей разом вспомнил все сказки про старых страшных колдуний, ворующих детей.

– Внутри, ваше величество, – сдержанно ответил цесаревич. – Холодно сегодня, боимся, что простынет.

Императрица насмешливо скривилась.

– Да уж помню, как тебя в десять одеял кутали, пока ты от любого сквозняка простужаться не начал. Глупости это все, – она прошествовала мимо сына, вновь обводя взглядом вылизанный двор. – Ну и казарма… А при графе Орлове, помню, такой хороший луг был…

Александр шагнул вперед поприветствовать бабушку. До ноздрей гневно кусавшего язык Алексея долетел приторный запах ее духов.

– Вы как раз к обеду, ваше величество, – гримаса на лице Марии Федоровны мало напоминала улыбку.

– Прекрасно, но покажите же мне мальчика.

Стая расфуфыренных павлинов последовала за своей предводительницей. Прошли внутрь, вынесли ребенка. Мальчик спал, но при передаче с рук на руки распахнул светло-голубые глазенки и уставился в склонившееся над ним морщинистое лицо. Не заплакал, только захлопал ресницами. По лицу императрицы расплылось умиление.

– Славный какой, – она покачала младенца. – И тяжелый. Настоящий богатырь будет.

Александр с улыбкой придерживал мать за плечи. Цесаревич отрешенно разглядывал картину на стене. Немногочисленные представители малого двора тоже не знали, куда девать глаза, и все старались ужаться во что-то незаметное. Императрица подняла голову и объявила:

– Будут звать Николаем.

Приезжие загалдели, уверяя государыню, что имя отличное, что мальчик ах как на нее похож и что да-да, конечно, вырастет достойным представителем императорского дома. Ребенок заплакал. Его снова унесли к кормилице.

Отправились обедать. Алексей не помнил, чтобы в Мраморную столовую когда-то набивалось столько народу. Вторую такую неуютную трапезу он тоже назвать не мог – даже в кадетском корпусе, где ему в затылок иногда прилетали комки склизких овощей из супа. Чтобы не буравить никого ненавидящим взглядом, Алексей не отрывал глаз от тарелки. Еда на вкус напоминала мокрый картон.

Беседа шла, только гатчинцы в ней почти не участвовали – Александр один отдувался за всех. Алексей услышал, как сестра Зубовых, красавица Ольга Жеребцова, шепнула самому младшему из братьев, страшно на нее похожему:

– Как бы он на переговорах с другими монархами блистал, правда?

– И будет блистать, – ответил тот еще тише. Темные глаза в обрамлении густых ресниц торжественно блестели.

Алексей раздраженно воткнул вилку в кусок бифштекса. К чему этот дурацкий обед? Эти натянутые светские беседы и нелепые расшаркивания? Они приехали за ребенком, так пусть забирают и проваливают.

Невыносимая трапеза закончилась, испытания – нет. Тучи разбежались, и императрица пожелала прогуляться в парке. Все засобирались.

За парк Алексей не беспокоился – накануне он всех девиц, метущих дорожки, предупредил, что если завтра хоть какой-то сор увидит, прикажет высечь всех. Больше он боялся, что бледная как мел Мария Федоровна потеряет сознание или снова выкрикнет что-то в сердцах. Говорили, что женщины к женщинам снисходительнее, но веры в снисходительность императрицы у Алексея было мало.

Во дворе Алексей заметил солдата с заставы. С холодком понял: шел тот прямо к нему.

Внимания на него никто не обращал, так что Алексей отстал от процессии и отвел солдата в сторону.

– Случилось что?

– Там… Там ваш брат приехал, господин комендант. Мы его не пропускали, потому что… – солдат покосился на пеструю стаю придворных. – Потому что не знали, можно ли. Что прикажете делать?

Брат? Неужели Андрей? Без предупреждения, без предварительного письма?

В животе свернулось нехорошее предчувствие.

– Правильно, что не пропустили. Сейчас спрошу разрешения его высочества и, если отпустит, сам разберусь. А ты ступай назад.

Солдат с видимым облегчением закивал. С колотящимся сердцем Алексей поспешил к цесаревичу. Тот шел под руку с Марией Федоровной, оттесненный от матери шумным полукругом петербуржских выскочек. Алексей бы лучше вообще не попадался ему на глаза, пока он так взвинчен, да что еще делать? До вечера мариновать Андрея на заставе?

– Ваше высочество, – наклонился он к цесаревичу.

Тот раздраженно вскинул взгляд:

– Что еще?

– На заставе дело, требующее моего вмешательства.

– Ну так ступай и реши его! Комендант ты, или кто?

– Прошу меня извинить, – пробормотал Алексей.

Внутри все сжалось – спустя четыре года вспышки неудовольствия цесаревича пугали его так же, как и в первый день в Гатчине. Еще раз поклонившись, Алексей поспешил прочь.

Он заметил Андрея издалека. Весь в пыли, со взмыленной лошадью, брат расхаживал туда-сюда, притиснув сложенные руки к груди. Он был очень бледен, почти как оставленная позади Мария Федоровна.

Странно, ноги совсем не слушались. Алексей пытался ускорить шаги, но будто по колено в болоте брел. Сердце требовало развернуться и броситься назад, к цесаревичу. Да – тягостный бесполезный вечер в компании ненавистных вельмож, но даже Платона Зубова Алексей сейчас хотел видеть больше, чем родного брата.

Солдаты заметили его и отдали честь. Алексей кивнул, но мысли его увязали в густом сиропе. Выйдя вперед, он окликнул брата.

Тот развернулся – порывисто, как ужаленная лошадь. Подскочил к нему, сверкая глазами.

– Где ты был?!

Алексей выставил между ними руку.

– В Гатчину не пропускают без предварительного уведомления. Ты мог…

Что-то хрустящее впечаталось ему в ладонь. Письмо.

– Читай!

Алексей деревянными пальцами развернул бумагу и вгляделся в ровные строчки. Мать каждую буковку выводила красиво и аккуратно, но взгляд так и норовил соскользнуть вниз, на размякшую землю, где в отпечатках шагов собирались лужицы мутной воды. Алексей разбирал только отдельные слова, будто писано было на языке, которым он плохо владел. В конце концов, разобрал главные два.

«Отец» и «скончался».

Алексей перечитывал. И перечитывал. И перечитывал. И…

Ах да, Андрей еще здесь. Надо что-то сказать. Надо… заняться организацией похорон? Написать ответное письмо матери? Съездить к Пете и рассказать ему? Просить об отпуске? Надо…

Алексей поднял глаза на Андрея. Тот смотрел так, что было неясно – хочет кинуться ему на шею, как в детстве, или ударить.

«Он ждет, что я как-то все поправлю. Как всегда делал».

Да только что тут поправишь? Ему снова семь, и он снова машет руками над детской кроваткой, загребая пальцами черные угли.

– Езжай обратно в Петербург, – услышал Алексей чужой голос. – Я завтра приеду или напишу, когда приеду, и решим с похоронами.

Андрей посмотрел так, будто открыл дверь на знакомый голос и увидел тварь из книги Германа про двойников.

– И все? Больше ничего не скажешь?

А что еще сказать? Он был куклой на заевших шарнирах. Актером, позабывшим реплики.

– Я еду к матери, этой же ночью. Уже отпросился из полка, – голос Андрея звенел. – Поехали со мной.

Алексей помотал головой.

– Я комендант, я не могу просто уехать.

– Так иди и отпросись у цесаревича.

Алексей покачал головой снова. Его захлестнула сладкая ненависть к себе.

– Не могу ни о чем просить сейчас, ее величество в Гатчине.

Андрей тоже двигался медленно, вяз в воздухе. Алексей успел бы отступить или вскинуть руку, но не стал. Врезавшийся в челюсть кулак разлил по лицу огонь – тоже сладкий.

Он сплюнул под ноги.

В детстве они, бывало, дрались. Редко – Алексей был сильнее и яростнее, но первым не начинал, а Андрей на него злился нечасто, да и от матери влетало, если возвращались, понаставив друг дружке синяков. А потом повзрослели.

Алексей приложил ладонь к ноющему подбородку. Глаз поднять не смог.

– Извини меня, – и снова голос чужой: хриплый, надтреснутый.

А у Андрея – слишком детский:

– Да что с тобой такое?!

Алексей все-таки посмотрел. В глазах у брата стояли слезы.

– Я… Я должен идти. Его высочество меня ждет.

Никто его не ждал.

– Я завтра приеду или напишу. Не уезжай без меня.

Андрей молча пошел к лошади. Скакала та быстро. Алексей смотрел им вслед, пока силуэт не растворился в редеющем тумане.

Медленно развернулся. Солдаты глазели – еще бы, когда на заставе такое зрелище увидишь?

Ярость вспыхнула в миг, как страшный лесной пожар. Алексей оскалился:

– Чего вытаращились?! За дорогой следите!

Солдаты вздрогнули, вытянулись, впились глазами в пустую дорогу.

Алексей зашагал к дворцу. Шагов через двадцать остановился перевести дух. Задыхался так, будто верст пять пробежал. В горле ныло.

Вроде бы и нескольких минут не простоял, но кромка облаков вдруг вспыхнула золотым, а навстречу потянулась вереница карет. Алексей отступил с дороги и встал навытяжку. Копыта чавкали в грязи, колеса скрипели, проворачиваясь в бурой жиже. Шумная процессия прошла заставу, и Алексей зашагал дальше.

Во дворец не пошел: там у всех свое горе. Поплелся в парк, разглядывая забрызганные грязью панталоны. Деревья шептались о чужих секретах, но Алексей не слушал. Он думал, что раз придворная свора убралась из Гатчины, в парке не будет ни души, но, свернув на самую тенистую дорожку, увидел на скамье цесаревича. Тот сидел неподвижно, точно статуя. Может, мерещился. Но Алексей все равно подошел. Поклонился.

Разошедшиеся облака горели по контуру. Голубые прогалины наливались бронзой. Тени шелестящих крон скакали по застывшему лицу цесаревича, будто в танце. Алексей подумал о пятнах грязи на мундире. Почему-то не испугался.

Цесаревич кивнул на другой край скамьи. На бледной щеке алел отпечаток женской ладони. Неужели Мария Федоровна ударила мужа, вновь безропотно отдавшего ребенка?

Алексей сел. Сплел пальцы в замок, разглядывая бугристые костяшки.

– Так странно, – негромко сказал цесаревич. – Годы идут, а будто ничего не меняется.

Алексей не пошевелился. Едва услышал пробивающийся сквозь глухую пустоту голос:

– Что с тобой?

Разомкнуть свинцовые губы было не проще, чем заклинивший затвор.

– У меня отец умер.

Цесаревич повернулся к нему. Лицо больше не было каменным.

– Когда? – спросил с таким участием, что Алексея скрутило. Он этого не заслуживал.

– Я… Я не знаю, когда. Сейчас только письмо принесли.

– Как жаль. Я помню, он приезжал сюда вас навестить. Был достойный человек.

Достойный или нет, а все – в землю.

– Я… – Алексей запнулся. – Извините, ваше высочество, я…

– За что ты опять извиняешься?

Алексей опустил глаза, не в силах вынести этого мягкого укора.

– За то, что у вас здесь свое горе, а я еще с этим.

– Глупости какие, – но говорил цесаревич без раздражения. – Я сына еще не раз увижу. Уж как она старших пыталась заставить меня ненавидеть, а все равно вернулись и любят нас с Марией Федоровной. Мы эту беду переживем и только роднее станем. Другое дело – смерть отца, – он потер морщинку над переносицей. – Я своего и не знал почти, а все равно – это призрак, который навечно за плечом.

Лишиться отца так рано… Алексей подумал о Пете, и стало еще поганее.

– И столько лет уже прошло, а все равно вспоминаешь и думаешь, думаешь… Может, ошибка? Может, жив где-то, заперт вдали от всех? Мертвых непросто похоронить, они этого очень не хотят.

Алексея такие сомнения не терзали – раз мать написала, значит, все правда. И не скажешь, что хуже – эта тяжелая точка в конце или сомневающаяся запятая.

– Неужели вы не видели тела?

– Его в закрытом гробу хоронили. Да и разве мертвецы на себя похожи? Тем более те, кто жестокой смертью умирают, – по лицу цесаревича пробежала судорога. – Хоть припирай к стенке Алексея Орлова и допытывайся: убил или нет? Да все равно не скажет… – он поджал губы. – Его даже с другими императорами не захоронили, в Александро-Невской лавре оставили. Как тут от призраков отделаешься? Да еще самозванцы эти…

Он покачал головой, махнул рукой.

– Для чего я тебе все это рассказываю? Тебе сейчас не до историй.

Но Алексей был рад говорить и думать о чем угодно, только не о том, что ждало дома.

– Если говорите, значит, наверное, есть нужда, ваше высочество.

– Не сказал бы. Я об этом говорить не люблю, да и никто не любит. Это опасные разговоры, – цесаревич окинул пустую дорожку задумчивым взглядом. – Это в тебе что-то особенное. Про тебя я точно знаю, что будешь держать язык за зубами.

Алексей вздрогнул. Последнее, чего он ждал в этот ужасный день, – услышать от цесаревича, что он особенный. И даже не из-за живущих внутри бесов… Тягостная муть в груди поредела.

Цесаревич рывком встал, будто смутился внезапной откровенности.

– Собирайся и езжай к семье. Возвращайся, когда со всеми заботами разберешься, не раньше.

Сердце защемило от благодарности.

Цесаревич понял его без слов. Походя задержал руку на его плече.

– Держись, Алексей Андреевич. Все проходит, со всем можно жить.