– Как он тебе? – цесаревич вглядывался в сизую дымку, окутавшую поле, где артиллеристы тренировали маневры.

Александр, выполнявший роль наводчика, как раз указывал плавным, чуть заторможенным взмахом руки, куда целиться.

Алексей замялся. Когда дело касалось людей под его началом, в докладах цесаревичу он старался быть предельно точен. Но то простые артиллеристы. Краснеть за них не приходилось: Алексей в считанные месяцы привел подопечных в должную форму. Если и проскакивала какая оплошность, он исправлял ее методично и безжалостно. Иногда – серьезным разговором, иногда – грубой руганью, иногда – долгими тренировками, затягивавшимися, бывало, и на весь день.

Александр – другое дело. За его плечами долгих лет службы нет, только энтузиазм, который он очень старался выказывать, но который ему совершенно не помогал. Алексей ожидал, что уж собственному сыну, променявшему комфорт Зимнего дворца на службу в Гатчине, цесаревич будет делать поблажки. Куда там – к обучению Александра цесаревич подошел с той же строгостью, что и к муштре обычных солдат. Еще и от прочих офицеров требовал того же и страшно раздражался, если кто-то спускал Александру даже ерундовые оплошности. Алексею самому пришлось несколько раз вступаться за своих офицеров, осторожно напоминая: они люди простые, им сложно забыть, что перед ними – внук всемогущей императрицы. Цесаревич хоть и слушал, но только кривил губы:

– Вот она и воспитала из него дворцового баловня. Будущий наследник престола должен быть в первую очередь слугой своей стране. Пусть погорбатится, ему лишним не будет.

Но у Алексея назвать молодого великого князя дворцовым баловнем язык не поворачивался. Да, солдат из него выходил посредственный, а командир – и того хуже, но в недостатке старания его не обвинишь. Он напоминал Алексею кадетов, только поступивших в училище, еще не затравленных суровыми порядками корпуса и глядевших на все с восторгом. От любой похвалы Александр расцветал и так же стремительно унывал, когда что-то не получалось – особенно, если случалось самое страшное: об этом докладывали его отцу. Скупой на похвалу Алексей, привыкший тыкать людей в самые мелкие просчеты, обнаружил в себе совершенно несвойственное ему мягкосердие. Про себя он рассуждал: Александр старается, и не его вина, что до Гатчины его держала при себе вальяжная царственная бабка, обросшая роскошью, как плесенью. Нужно время, только и всего.

Или: он просто не мог заставить себя ужалить этого солнечного мальчишку грубым словом.

Или: так действовало на него странное слово «друг», не объяснявшее ничего, но весившее так много.

Выходило, что, докладывая цесаревичу об успехах его сына, Алексей слегка кривил душой. Не лгал, конечно, и не выдумывал небылиц, но где можно сглаживал углы.

«Разве это плохо? – успокаивал он совесть. – Я его еще выучу».

Но вопросы в лоб всегда ставили его в тупик.

– Его высочество уже сноровистее управляется, – выдавил Алексей. – Командовать на поле боя я бы ему не доверил – перекрикивать пальбу еще не научился. Но месяц-другой, и можно выпускать в составе наряда.

Его ответ цесаревича не удовлетворил. Тот поджал губы и продолжил комкать лист бумаги, который норовил выдрать грабительский ветер.

– Его счастье, что матушка скорее удавится, чем согласится отправить своего ангелочка на войну. Она и мне-то в свое время не позволила, – цесаревич раздраженно тряхнул головой. – Константин тоже ко мне просится. С ним хоть будет проще, он с детства мечтал о славе боевого офицера, да и не тряслись над ним так, как над старшим… Ну это все равно будет не раньше его именин, – цесаревич расправил письмо, снова скомкал, убрал в карман. – Ветер сегодня дурной.

Алексей озадаченно посмотрел на него. Обычный ветер. Промозглый, но не суровее обыкновенного.

Цесаревич недовольно прищурился.

– Правый фланг опять слишком выдвинулся. Иди растолкуй им, что в настоящем сражении неприятель запросто отрежет их от основных сил.

И, поразив Алексея еще больше, развернулся и зашагал прочь. На покрытом молодой травой холме он не провел и получаса, хотя обычно целыми днями был готов смотреть на артиллерийские учения, а если уж замечал крупный промах, сам летел устраивать провинившимся выволочку.

Но нечего рассусоливать: чужие ошибки сами себя не исправят. Алексей сбежал с холма и уверенно зашагал сквозь дым, вдыхая родной запах пороха.

Впереди мелькнула белокурая макушка Александра. Алексей раздраженно выдохнул: подпалив фитиль, великий князь застыл, зачарованно наблюдая, как змейкой поднимается вверх оранжевый огонек. И хоть бы кто ему сказал…

Фитиль почти догорел. Боясь опоздать, Алексей дернул Александра на себя, отведя на несколько шагов назад, и плотно прижал ладони к его ушам. Рявкнула пушка.

Александр вздрогнул было, но быстро понял, кто так бесцеремонно отдернул его от орудия, и доверчиво откинул голову Алексею на плечо. Вскинул глаза, виновато улыбнулся. Готовое сорваться с губ резкое замечание увяло и рассыпалось пеплом. Алексей медленно опустил руки. Беззубо укорил:

– Ваше высочество, ну сколько раз вам говорили…

– …зажимать уши, – подхватил Александр. – Да. Да, конечно. Извините меня, господин подполковник. Я иногда все на свете забываю.

– Ваша забывчивость вам может слуха стоить, – его нотациям не хватало запала. – Закрывайте уши и открывайте рот. Если требуется – отходите подальше.

Алексей повторял это не в первый раз, но Александр снова и снова терялся в военной сумятице. Несмотря на вспышки сумасбродной храбрости, вроде той, что заставила его метнуться в разлом, нервы у него были далеко не железные.

– Я буду внимательнее, – пообещал Александр, отлепившись затылком от его плеча. Пообещал так убежденно, что на миг Алексей поверил.

Он спохватился, вспомнив, куда шел. Торопливо продолжил путь, бросив стоявшему рядом артиллеристу уже без всякой снисходительности:

– А ты куда смотришь? Следи внимательнее за его высочеством!

Хотя за этим сам бы кто проследил – тоже зеленый мальчишка, только из корпуса, один из тех, кого Алексей по поручению цесаревича отобрал для службы в Гатчине. Как там его, Котлубицкий? Вот пусть и докажет, что Алексей не зря его рекомендовал. Должен же хоть какой-то прок от него быть…

Алексей бросился дальше. Задул ветер, срывая дымную пелену. Прошиб внезапный озноб – может, и правда дурная погода?

Выровняв правый фланг, Алексей обернулся на холм. Тот пустовал – цесаревич не вернулся. Алексей поворотил назад.

Дым над полем сгустился до того, что он едва различал силуэты солдат, копошащихся у своих орудий. Прикрыв рукой правое ухо, Алексей спокойно пробирался меж снующих гатчинцев, высматривая новые промахи и недоработки. Походя поправил криво наведенное дуло пушки, наградил наводчика грозным взглядом и зашагал дальше.

Перешли к последнему маневру. Его тоже выполнили неплохо – цесаревич остался бы доволен. В дыму Алексей снова разглядел Александра с перемазанными сажей щеками: тот, сверкая глазами, забивал ядро в пушку. Нет, никакой он не белоручка и не баловень… Но ядро, правда, забивает кривовато. Хотя, может, проблема в самих ядрах – удивительно, как даже в большой армии никто не удосужился подвести их под единый стандарт. Тогда не нужно было бы приноравливаться под каждое отдельное, да и меньше орудий бы портилось оттого, что ядро оказалось совсем не по стволу. Цесаревич давно уже одобрил идею подвести все под единую систему хотя бы здесь, осталось только найти время и людей. А Александра все-таки нужно поправить…

Точно услышав его мысли, тот обернулся. Солнечная улыбка озарила румяное лицо. Алексей стиснул зубы и демонстративно постучал себя по уху. Вышло даже слишком картинно – Александр прыснул. Вскинул руку, но даже со своего места Алексей видел, что ладонь прижата недостаточно плотно. Хорошо еще отошел на пару шагов… Ну почему этот мальчишка так уверен в своей неуязвимости? Ничему жизнь не учит.

Хмурясь, Алексей зашагал к Александру. Нет, без сурового объяснения не обойтись. Что бы там ни говорили про «потешные полки» и «заигравшегося в солдатики» цесаревича, а военные учения – это не забава. Тут что угодно может случиться.

Завидев его приближение, Александр улыбнулся шире. Ну нет, второй раз за сегодня этот фокус не пройдет. Он должен…

Воздух разорвал чудовищный грохот.

Кто-то заорал.

Не чуя под собой ног, Алексей рванулся вперед, едва не сбив с ног бледного как смерть Котлубицкого. Тот держался за разорванный рукав – на зеленом сукне расплывалось темное пятно.

Александр, припав на одно колено, тряс головой. Его левая рука по-прежнему болталась у уха. Взгляд Алексея панически заметался. Задело его осколком разорвавшегося орудия? Нет, нет, непохоже…

Пушки в Гатчине взрывались редко – Алексей всех заставлял тщательно следить за состоянием орудий. Стоило обнаружиться намеку на порчу, пушка отправлялась в ремонт или списывалась. Скорее всего, проблема была в ядре, среди них некачественные попадались чаще. И конечно, Александр по неопытности не заметил бы, попорчено ли ядро, и если да, то как сильно.

«Я должен был приглядывать за ним внимательнее!»

Ладно, по крайней мере, не ранило.

Алексей подскочил к Александру. Позвал, перекрикивая суматоху и звон в ушах:

– Ваше высочество! – сам он руки от уха не отнимал, но грянуло так знатно, что проняло и его. – Вы в порядке?!

– Д-да, кажется, – у Александра от испуга сел голос. Еще бы – разрывом орудия можно и опытного вояку напугать. – Я только…

Он нахмурился и отнял руку от головы. У Алексея упало сердце. На пальцах Александра рдела кровь.

Он шагнул назад, оглянулся и рявкнул:

– Всем орудиям – прекратить огонь!

Зычный голос пронесся над полем. Выстрелы и так почти прекратились, а после окрика смолкли вовсе.

Алексей снова наклонился к Александру.

– Слышите что-нибудь левым ухом?

Александр неуверенно покачал головой. Снова посмотрел на испачканные кровью пальцы. Вскинул взгляд.

– Это… Это ведь пройдет?

Алексей поджал губы. Он понимал, что такое разорванная барабанная перепонка, и знал артиллеристов, глухих или почти глухих на одну сторону. Иногда слух восстанавливался, а иногда…

Александр шагнул к нему и неуклюже покачнулся. Алексей подхватил его.

– Спокойно, – главное – говорить громко и уверенно. – Сейчас отведем вас во дворец и посмотрим, что скажет лекарь.

Александр благодарно оперся на его плечо, поджав меловые губы, еще пытавшиеся сложиться в подобие улыбки.

– Так я теперь смогу притворяться, что ничего не слышу, когда со мной будет пытаться заговорить Платон Зубов… – проговорил он – конечно, громче, чем следовало.

Горло сдавило судорогой. Господи, ну разве неясно было, что с Александра глаз спускать нельзя? Как только он мог проявить такую беспечность? Как?

Но пришлось затолкать отчаяние поглубже. Сначала – лекарь.