Алексей давно не был дома. Родители иногда навещали их с братом в Петербурге, но сам он всегда был слишком занят по службе. И как же странно снова оказаться в родных местах. Мирный пейзаж: горы, голубое озеро, реющие в небе птицы… Все прежнее, а он – другой. В старой спальне теперь тесно, обеденный стол, под который лазал мальчишкой, – ошметок дерева на низеньких ножках, и даже тернистые кусты, под которыми впервые увидел бесов, нынче едва дотягивались ему до бедра. Обнимаясь с матерью, Алексей теперь клал подбородок ей на макушку, а ведь она вовсе не мала ростом. Вырос он. Вырос из дома, как из детской одежды. Вырос из родного имения, как вырастают из старых башмаков.

И заняться нечем, даже от работы по дому мать отталкивала:

– Приехал отдыхать – так отдыхай. Вид у тебя болезненный.

– Да у меня всегда такой вид, – оправдался он, но она слышать ничего не желала.

Отец, совершенно седой, с обвисшими щеками и подбородком, только слушал их перепалки. Да все жаловался: чего же раньше не приезжал?

– Мы тут скоро лицо твое забудем! Совсем не жалеешь старика отца… А помнишь, как мы чуть с голоду не померли в Петербурге? Аль забыл уже все?

– Помню, конечно.

– А непохоже. Опять ведь уедешь и несколько лет носа не покажешь. Отцу умирать скоро, а он только о службе и думает! Кто ты там сейчас по званию?

– Майор от артиллерии.

– Майор! – возмущенно выдохнул отец, но глаза у него горели гордостью. – Майор, а отца родного не вспоминает.

Чтобы не умереть со скуки, Алексей читал прихваченные книги: простые труды по артиллерии из гатчинской библиотеки – Герман слишком ревностно оберегал свою коллекцию, чтобы что-то одалживать. Много гулял. Занимался с Петей, самым младшим братом, которого собирались на будущий год отправить в кадеты. И изнывал от мысли, что там творится в Гатчине без него. Только неделя прошла, а уже казалось: он здесь скоро мхом зарастет. Что за прок сидеть бездельничать, когда там столько несделанной работы? Алексей лучше спал, лучше ел, голова почти не болела, и даже вечный насморк прошел, но он и поправленному здоровью порадоваться не мог. Тоска страшная.

– Ну что ты все как волк? – сердился отец. – Смотришь и смотришь в сторону Петербурга! Что там, без тебя не справятся? Гатчина, что ли, вся на тебе держится?

Вспомнив последние слова цесаревича, Алексей едва не рассмеялся.

– Нет. Только половина.

Мать отвернулась, чтобы убрать в шкаф чайный сервиз, но Алексей заметил – улыбается.

Наконец, и отец не выдержал.

– Ну все, все, поезжай, – махнул он рукой к концу второй недели. – Волк и есть. Иди, служи своему великому князю. Да только пиши почаще, слышишь? И ешь побольше, а то совсем тощий приехал. Что тебя там, голодом морят?

– Не морят, батюшка. Я обедаю с великим князем.

«И живу впроголодь оставшееся время».

– Ну тогда… Больше спи и…

– Да полно, знает он все, – вмешалась мать. – Двадцать четыре года мальчику, уж разберется, как ему спать.

Алексей благодарно посмотрел на нее. Мать улыбнулась и убрала прядь отросших волос ему за ухо.

– Береги себя, – шепнула она на прощание. – Образок-то носишь?

– Ношу.

– Вот и славно.

Дорога от Петербурга до Гарусово была унылой и тягомотной, но обратно Алексей точно летел. Топот копыт по промерзлой земле стучал сладко и четко. Как боевые барабаны. Как церковный колокол. Как удары сердца.