Сборы и впрямь завершились быстро, хотя Константин старательно путался в ногах у снующих туда-сюда слуг.

– Поверить не могу! – обернулся он к брату. – После всего этого ты не только нагоняй не получил, так еще от бабушки, чего хотел, добился. Разве это честно?

– Лучше бы порадовался за меня, – Александр в последний раз перебирал оставленные в письменном столе бумаги.

– Чего мне за тебя радоваться? Ты и так вечно получаешь все, чего душа пожелает, – Константин надулся было, но тут же снова покосился на брата. – Но ты же часто будешь приезжать? Без тебя все придворные дамы с ума сойдут от тоски.

– Ну так побудь благовоспитанным кавалером и повесели их вместо меня.

– Я? Да вот еще! Меня такие глупости не интересуют. Выпроси лучше у бабушки, чтобы и меня поскорее отпустила. Видеть дворец уже не могу!

Когда двинулись в путь, солнце стояло уже высоко. Во дворце их несколько раз останавливали разодетые вельможи, пристававшие к великому князю с вопросами: «Как, в самом деле уезжаете в Гатчину?», «Право же, ваше высочество, себя не цените, так хоть бы жену пожалели, куда же она без вас?», «Ну а двор-то без вас как померкнет! Как только ее величество согласилась?». Липли и липли как назойливые мухи. Но Александр на все отвечал мягкими улыбками и шелковыми любезностями. Хватает же терпения…

Стоило им оказаться в карете, улыбка Александра потухла. Снова стало заметно, что ночью он почти не спал.

Алексей не удержался:

– Во дворце к вашему высочеству всегда так пристают?

– Пристают? – Александр вяло усмехнулся. – Это называется «светская беседа».

– Это пустая болтовня, а не беседа, – тревоги изнурительной ночи разучили его следить за языком.

– Ну да. Не будешь же каждому встречному изливать душу.

– Можно не изливать душу и говорить о деле.

– И всегда говорить о делах? – усмешка Александра стала шире. – То-то ты вечно такой смурной. Попробуй как-нибудь поболтать с людьми о пустяках, вдруг понравится?

– Сомневаюсь. Да и люди обычно не горят желанием со мной болтать.

«К счастью».

Карета подпрыгнула на ухабе, и Алексей тотчас вернулся мыслями к своей незавидной участи. Может, все и закончилось сносно, но допущенные им ошибки никуда не делись.

– Ты вечно хмуришься, вот с тобой и боятся заговаривать. Ни разу еще не видел, чтобы ты улыбался.

– Сегодня было не до улыбок.

– Но сейчас-то уже можно? Ну давай, что ты?

Алексей поморщился.

– Хватит вам меня дразнить, ваше высочество.

Александр рассмеялся:

– Не могу, это весело. Ты же не злишься?

Злиться не получалось. Наверное, слишком устал.

Германа в Овальном кабинете не было. Алексей усмотрел в этом дурной знак – старый наставник часто сглаживал вспышки великокняжеского гнева. Цесаревич сидел за столом: справа большой портрет покойного императора Петра Федоровича, слева ряд картин поменьше – здесь были и Петр Великий, и его вечный соперник шведский король Карл Двенадцатый, оба – прадеды цесаревича. А вот чего было не найти, так это изображений матери.

Цесаревич напоминал каменное изваяние. Сложенные в замок руки покоились на темной лакированной столешнице. Алексей стоял за плечом Александра, давя мучительную тревогу. Чему быть, того не миновать…

– Рассказывайте, что произошло на самом деле. Нет, не ты, Александр, в твоем красноречии я уже убедился.

Алексей сглотнул тяжелый ком и принялся излагать события минувшей ночи, не упуская ни одной детали: собственная нерасторопность, вырвавшийся из-под контроля небесный огонь, странная тень… Когда он закончил, во рту совсем пересохло. Цесаревич молчал.

– Ваше величество? – наедине Александр снова обращался к отцу как к полноправному императору. – Я понимаю теперь, что поступил неразумно, но тогда мне казалось, я запросто управлюсь.

– Ну и дурак, – голос цесаревича сочился желчью. – Думаешь, вам просто так запрещали бывать на Изнанке? Если бы я знал, что ты учудишь, в жизни бы тебя никуда не послал.

Он не кричал и не размахивал руками, но говорил так мрачно, что Алексею подурнело. Александр понурился.

– Я очень сожалею.

– Нет, не сожалеешь. Если б сожалел, изначально не полез бы в пекло, – цесаревич покачал головой. – Хорошо, что ты приехал в Гатчину. Тебе нужна дисциплина.

– Исправлюсь, – коротко пообещал Александр.

– Уж надеюсь. Ступай.

Александр повернулся к двери, но вспомнил об Алексее и заколебался.

– Ваше величество, что насчет…

– Ступай! – повысил голос цесаревич. – Твои уроки дисциплины начинаются сейчас.

Александра как ветром сдуло. Алексей ощутил себя брошенным на произвол судьбы. Хотя нет, не судьбы… Подняв голову, он встретил тяжелый взгляд цесаревича. Подобрался, готовясь к выволочке.

Но цесаревич кивнул на дверь.

– Как думаешь, я слишком с ним мягок?

Алексей совершенно растерялся. Разве он имеет право судить о таких вещах? Но цесаревич ждал ответа, а заставлять его ждать – себе дороже…

– Солдат за нарушение приказов секут, – пробормотал Алексей. – Но великий князь ведь не солдат.

– Не солдат, – согласился цесаревич. – Хотя сделать из него солдата было бы недурно, да, боюсь, поздно уже. А все-таки не могу я на него злиться после того, что он ей сказал.

«Он мой отец».

Отношения в царской семье были так запутаны, что Алексей не хотел и голову ломать, но такие слова всегда значат много.

– Император всех должен судить одинаково, – вздохнул цесаревич. – Но, как видишь, и у меня есть свои любимчики.

Алексей пожал плечами.

– Он ведь ваш сын. Разве можно не ставить его выше всех прочих?

И только потом понял, какую глупость сморозил. Перед глазами снова пронесся стылый взгляд императрицы и ее безжалостные, сочащиеся ядом слова.

«Что за глупые отговорки? Ты просто смешон».

Алексей вспыхнул до корней волос.

– Извините, ваше высочество, я… Я сказал, не подумав…

– Не извиняйся. Ты прав, дети – это дети, – цесаревич презрительно изогнул губы. – Надо иметь камень вместо сердца, чтобы не любить собственного сына.

Рука сама потянулась к образку под рубахой. Мать бывала строгой, бывала суровой, но никогда, никогда Алексей не сомневался, что она любит его всем сердцем. Снова вспенился удушливый гнев: да у старой коронованной фурии вовсе сердца нет!

Цесаревич прищурился.

– Чего это ты побагровел? Злишься на кого?

Алексей снова не удержал язык за зубами:

– На ее величество.

Брови цесаревича поползли вверх.

– Даже так?

– Она не имеет права занимать ваш престол. Она была только женой императора, в ней даже не течет царская кровь, как в прежних императрицах.

С портрета на стене довольно кривил губы покойный муж императрицы Екатерины, а вот услышь она сама такие речи – Алексею дорога прямиком в Сибирь. Но копившаяся всю ночь бессильная злоба уже подняла уродливую голову и не хотела опускать.

– Она не имеет права! – повторил он отчаянно. – Вы должны быть императором.

– И все же она занимает престол по праву крови, – на лице цесаревича застыла улыбка, такая же мертвая, как у запечатанного во времени мужчины на портрете. – По праву пролитой крови.

Алексей непонимающе воззрился на него. Да, императрица взошла на трон в результате переворота, но тогда ничья кровь не пролилась – свергнутый Петр Федорович умер неделей позже от геморроидальной колики.

– Разве его величество не… не от слабого здоровья умер?

– От слабого здоровья? – цесаревич фыркнул. Подхватил со стола перо, принялся крутить его в пальцах. – Уж что бы со мной ни сделали, надеюсь, так обо мне говорить никогда не будут. Слабое здоровье… Да, неделя в компании матушкиных фаворитов и не так здоровье ослабит.

Алексей еще надеялся, что неправильно понял, но следующие слова развеяли последние сомнения:

– Его убили. Уже после переворота, когда держали под стражей в Ропше. Окровавленная корона, поднесенная Алексеем Орловым, – вот право нашей великой императрицы.

Портрет безучастно слушал их разговор. Застывшие темные глаза будто спрашивали: «Ах да, граф Орлов – и что же с ним теперь?»

А ничего. Алексей несколько раз видел Орлова в бытность адъютантом. Цареубийца жил в Петербурге и являлся ко двору, когда заблагорассудится. Богатый, красивый, знатный и… с руками по локоть в крови?

– Мне было семь, когда все случилось, – голос цесаревича звучал глухо. Кончик пера выписывал все новые круги. – Помню только страшный переполох, и как меня тащили куда-то среди ночи – показывать гвардейцам, мол, в мою пользу переворот совершается. Матушка тогда всех уверяла, что отойдет от дел, стоит мне достигнуть совершеннолетия. – Перо крутилось все быстрее, стремительно превращаясь в неопрятную белую паклю. Глаза бегали. – Мне часто снятся кошмары. Я знаю, тебе тоже – про опускающуюся на землю тьму и про адские полчища, вырывающиеся на свободу. В эти кошмары я верю. Но есть и другие. Мне часто снится, что я следующий. Я знаю, если б она верила, что я хоть какую-то угрозу для нее представляю, то убила бы меня, как отца.

Тьма в жилах давно уже выгорела, так что Алексей точно знал: сейчас все мысли принадлежат только ему.

«Убей ее».

– Так почему вы сами не…

Он не договорил – почувствовал, что слишком далеко зашел. Перо чиркнуло по столу в последний раз и замерло. Взгляд цесаревича – тоже.

– Почему я не возьму престол силой? – снова эта застывшая улыбка. – Да кто же за мной пойдет?

– Я пойду, ваше высочество! – выпалил Алексей. – Если прикажете, то хоть сейчас.

И любой гатчинец бы пошел, но Темный в распоряжении цесаревича только один.

Серые глаза так и впились в его лицо. Несколько мгновений Алексей был уверен, что сейчас услышит «иди». Но цесаревич покачал головой.

– И заляпать кровью еще одну страницу? Нет уж. Считай меня глупцом, но я не верю, что путь к светлому будущему лежит через убийства и кровопролитие. Я не хочу переворота. Я хочу справедливости. Но если в погоне за ней переступлю труп собственной матери, чем я лучше нее?

«И это его называют жестоким безумцем?»

Разбивая давящую тишину, цесаревич вдруг усмехнулся.

– Хорошо же ты меня отвлек. Я почти забыл, что вы с Александром натворили.

Алексей и сам почти забыл. Когда всерьез обдумываешь, не следует ли тебе убить императрицу, и не такое забудешь.

– Я не пытался вас отвлечь, ваше высочество. За свои ошибки я всегда отвечаю, вы это знаете.

– Знаю. Хоть ты и редко их совершаешь. Зато когда совершаешь… Впрочем, после того, что ты мне тут напредлагал, пустить моего сына на Изнанку, верно, и не казалось тебе таким уж безрассудством.

– Я не знал, как Изнанка действует на светлых. Я не оправдываюсь, но если бы я понимал всю опасность…

– Ну тихо. Задним числом все умны. Я велел тебе не дать Александру натворить глупостей, и вы натворили их вдвоем. Это мне урок, чтобы меньше рассчитывал на здравомыслие окружающих.

Алексей уставился на свои заляпанные грязью сапоги. Сцепил за спиной пальцы так, что костяшки заломило. Услышал, как цесаревич встает из-за стола.

– Герман говорит, я слишком много на тебя взваливаю. Скажи, так это?

Уж не предлагают ли ему путь к отступлению? Списать все на усталость и замутненный разум от непрерывного сжигания тьмы? Это даже не будет ложью…

– Нет, ваше высочество, – ответил Алексей упрямо. – Вы никогда не возлагали на меня чего-то, что было бы мне не по силам.

Шаги гулкие, как удары колокола.

– Вот поэтому императору нельзя иметь любимцев, – произнес цесаревич. – Как тебя бранить, когда ты такой честный?

Алексей не ответил – он дышал-то едва. Теперь он видел и носки сапог цесаревича в нескольких шагах от его. Мягкий голос произнес:

– Езжай домой, Алексей Андреевич.

Сердце упало. Не виселица, не ссылка, даже не палки. А все-таки – черная бездна.

– Вы меня отсылаете? – вывел он онемевшими губами.

– Отсылаю? Да бог с тобой, я даю тебе отпуск.

Алексей вскинул голову.

– Но, ваше высочество, я не просил об отпуске!

– И не попросишь, я тебя знаю. А в одном Герман прав, надо хоть иногда давать тебе передышку. Хороших лошадей не загоняют.

– Но кто же возьмет на себя мои обязанности, пока я буду в отъезде?

– Да уж найду кого-нибудь. Думаешь, вся Гатчина только на тебе и держится? – цесаревич фыркнул. – Нет, любезный мой, только половина.

– Но… – Алексей растерялся еще больше. – Я еще не закончил тот список, который вы мне поручили…

– Он мне нужен к восшествию на престол. Показалось тебе сегодня, что ее величество в дурном здравии?

– Нет, ваше высочество.

– Вот и мне нет. Так что время у тебя будет. Ты свободен.

Александр ждал его в проходной.

– Ну что? Собираемся на виселицу, или пронесло?

– Да полно вам шутить… – Алексей еще не до конца пришел в себя. – Никакой виселицы, меня отправили навестить родных, и все.

Александр просиял.

– Ну слава богу! Ты рад, что едешь домой?

– Я иду собираться.

– Это значит «да, очень рад»?

– Да, ваше высочество.

Александр рассмеялся.

– Я же говорил тебе бросить это «высочество». Прибереги для церемоний и Зимнего дворца. Так что, ты рад, но и теперь не улыбнешься?

Алексей едва не застонал. Как у Александра выходит сочетать в себе безбашенного храбреца, придворного лицедея и несносного мальчишку?

Алексей повернулся к нему и растянул губы так, что щеки затрещали.

– Довольны?

– О господи, – Александр спрятал лицо в ладонях. – Тебе… Тебе, пожалуй, еще нужно потренироваться.

– Дома потренируюсь, – обещание, которое Алексей и не думал выполнять, слетело с губ так легко, что он испугался. Что же, сам теперь занимается пустой болтовней?

– Ну смотри же, я проверю, как вернешься! – Александр проводил его до самых дверей. – Доброй дороги. Я тебя буду ждать с нетерпением.

И, поразив Алексея еще больше, шагнул вперед и по-свойски обнял его. Алексей окаменел, не зная, куда девать несуразно длинные неловкие руки. Родичи всегда обнимали его на прощание, но то родичи…

А Александр уже со смехом отступил.

– Я погляжу, тебя во всем тренировать надо, – шальная улыбка скользнула по его губам. – Ну да для того друзья и нужны. До свидания, Алексей Андреевич. Надеюсь, скоро свидимся.

Алексей еще минуту оглушенно таращился ему вслед.

«Для того друзья и нужны».

Друзья. Ну не может он в самом деле… Или может?

«Вы знаете-то друг друга два дня!» – мысленно прикрикнул на себя Алексей. Сердито зашагал навстречу холодному ветру. И все-таки – руки дрожали.

Впервые с тех пор, как ночь заговорила с ним, Алексей не чувствовал себя таким беспробудно одиноким.