Прошло еще немало дней, прежде чем Николай выполнил свое обещание прийти в поликлинику. Ему все нехватало времени, у него постоянно были дела, требующие немедленного разрешения.

Но уже и на заводе стали замечать, что с Косторевым происходит неладное.

Главный конструктор, приняв от него расчеты и чертежи, спросил неожиданно:

— Неважно себя чувствуешь?

— Почему вы так решили, Дмитрий Ильич? — удивился Николай.

— Вид у тебя… — главный конструктор помолчал, подбирая слово — …пергаментный. В отпуск когда собираешься?

— Пока не собираюсь.

— Напрасно.

— Так я же здоров!

— У врача был?

— Нет.

— Сходи. Заболеешь — подведешь. Долг-то не забыл?

— Не забыл, — Николай сдвинул брови и сжал губы, — помню.

— Долг платежом красен. Двигатель пошел в серию, а мы так ничего своего и не дали. М-да… Так к врачу сходи. Не медля.

Чулошников при встречах с Николаем покачивал головой. На его расспросы Николай раздраженно отмахивался.

В разговорах с конструкторами он становился все более несдержанным, вспыльчивым, особенно тогда, когда его не понимали с первого слова.

— Уж если идти к врачу, — думал он, — так идти к невропатологу, а на рентгене мне делать нечего.

Однако Николай уже начинал понимать, что дело далеко не в одних нервах. Одышка становилась все сильнее, боль в груди бывала иногда настолько резкой, что Николай вдруг замирал неподвижно, стискивал зубы и, задерживая дыхание, ожидал, пока боль разомкнет свои страшные клешни.

Сильная натура Николая позволяла ему скрывать свои физические страдания. Недуг вызывал у него приливы гнева на самого себя. Прежде никакие болезни к нему не приставали. Он и теперь считал, что болезнь у него пустяковая и пройдет рано или поздно. Оттого, что она не проходила, Николай терял свою обычную уравновешенность, злился неизвестно на кого и на что.

К внезапной слабости, к болям в груди, к усиливающейся одышке начал, между тем, примешиваться лихорадочный озноб. Голова пылала. Иногда он с трудом дотягивал до конца смены.

Болезнь начинала мешать работе. Это совсем никуда не годилось. Недуг отвлекал на себя значительную часть усилий, сосредоточиваться становилось все труднее…

С завода Николай позвонил Анне и попросил разрешения заглянуть к ней в поликлинику после работы.

…За шесть часов мимо Анны успевала пройти многочисленная галлерея больных.

С первых же дней прихода в поликлинику Анна полюбила свою профессию рентгенолога. Спокойный и рассудительный характер, острый глаз и глубокая интуиция позволили Анне за короткое время добиться таких успехов, для достижения которых другому потребовались бы годы.

В ней была подкупающая простота. С больными она разговаривала мягким и спокойным тоном. Ее искренняя внимательность располагала больных к откровенности.

Анна не скупилась на вопросы. Прежде чем выключить свет и поставить больного перед аппаратом, она узнавала о нем все, что полагалось знать врачу-рентгенологу. Анне хорошо понимала, какое решающее значение имеет ее слово для установления правильного диагноза. К ней приходили с направлениями терапевта, туберкулезника, хирурга, невропатолога…

— Старайтесь попасть к Лавровой, — советовали своим знакомым те, кто уже побывал в кабинете у Анны. — Эта увидит все! И не ошибется, будьте спокойны!

И вот свет гас, Анна опускала экран и принималась за изучение пораженного органа. Это было своего рода искусство. Непосвященный человек не увидел бы здесь ничего, неопытный врач увидел бы слишком мало. Анна видела иногда так много, что теряла душевное равновесие и, уходя с работы, нередко думала о больном, размышляя о последствиях, к которым может привести болезнь.

…Поставив Николая перед аппаратом, Анна невольно залюбовалась смутно различимым в темноте контуром его широкой грудной клетки. Трудно было представить, чтобы в таком сильном теле таился недуг. Анна даже прониклась убеждением, что не увидит никаких изменений, характеризующих заболевание.

Феерическим видением возникли контуры легких, упругими толчками пульсировало сердце.

Ожидания Анны не оправдались.

В верхней правой доле легкого, ближе к его корню, увидела она овальную, ясно очерченную тень.

За недолгую практику Анне не приходилось обнаруживать у своих пациентов подобного затемнения. Конечно, прежде всего это могло быть поражение туберкулезного характера. Но могло быть и нечто другое. О «другом» она знала только по институту да по своей специализации в клинике. Заканчивая чтение курса рентгенологического исследования, профессор Ершов, ввиду отсутствия больных, продемонстрировал своим слушателям снимки легких, пораженных раковой опухолью. И Анна отлично запомнила один из них — ясно очерченную почти овальную тень. Загадочная болезнь взволновала молодого и впечатлительного врача. Медицина так мало знала о природе рака и совсем не знала эффективных методов борьбы с ним.

Естественно, что овальная тень в легких Николая заставила Анну насторожиться. Перед ней стоял не просто больной, но любимый ею человек, с которым она готовилась разделить жизнь. Он был ей дорог. Тревога заставила ее крепче стиснуть пальцы, державшие экран.

— Дыши, пожалуйста, — попросила она. — Сильнее… Теперь повернись… Нет, нет, не так сильно… Достаточно… Кашляни.

— Но у меня нет кашля, — пошутил Николай.

Овальная тень и при дыхании, и при кашле осталась неподвижной. При туберкулезе она обычно следовала за изменением поверхности легкого.

Тревога становилась все сильнее, хотя Анна отлично понимала, что ни один рентгенолог не решится с первого просвечивания утверждать наличие рака легких. Для этого требовалась длительная процедура анализов, рентгеноснимков, наблюдений за состоянием больного. Можно было легко ошибиться. Овальная тень могла, все-таки, оказаться или туберкулезом, или абсцессом, или даже крайне редким заболеванием — актиномикозом легких.

Впервые Анна растерялась. Ее мысли разлетелись, как стая вспугнутых птиц, и она никак не могла сообразить, что ей следует делать дальше.

Однако она должна была сдерживать свое волнение, прятать тревогу, чтобы не возбудить подозрений у Николая.

— Одевайся, пожалуйста, — сказала Анна и, не включая света, прошла к столику, освещенному красным фонарем.

— Что же ты у меня увидела?

— Пока ничего серьезного, — как можно спокойнее ответила Анна. — Сейчас ты пройдешь к Зине… к терапевту, — поправилась она.

— Зачем же к терапевту, раз нет ничего серьезного?

— Это на экране, а так… — Анна не находила слов для ответа, — терапевт тебя прослушает, возьмет под наблюдение. Галина Федоровна, — сказала она сестре, — проводите больного в терапевтический кабинет.

— Под конвоем? — засмеялся Николай.

Анна не ответила. Присев к столику, она машинально заполнила историю болезни. Потом, сдвинув брови, долго смотрела в пространство, в темную глубину комнаты. И казалось ей, что овальная тень разрастается в огромную зловещую тучу, закрывая собой радужные надежды на будущее.