Из репродуктора, висевшего около дверей, раздалось сначала шипение и потрескивание, потом послышался щелчок. Это включили микрофон.

— Внимание! — произнес голос диктора, известного на всех курсах Виктора Костарева, заведовавшего институтским радиоузлом. — Внимание! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

В полутемном коридоре общежития, освещенном одной только синей лампочкой, надсадно завыла сирена. В открытое настежь окно из ночной темноты донеслись отрывистые гудки паровозов с железнодорожной станции Тушино. С речного вокзала Химки ветер принес растерянные в пространстве выкрики мощного радиорупора.

— Начинается, — сказал Владимир, сидевший посреди комнаты на перевязанном крест-накрест толстыми веревками чемодане. — Значит, нам и сегодня из Москвы не выбраться.

— Похоже, что так, — отозвался с кровати Семен.

В коридоре захлопали двери, раздались голоса, густоватые — парней и звонкие — девушек, послышался дружный топот ног.

— Пойдем? — спросил Владимир.

— Да ну тебя! — лениво возразил Семен. — Из-за двух-трех прорвавшихся фрицев я должен спускаться с четвертого этажа и, как суслик, прятаться в землю? Никуда я не пойду.

В коридоре становилось тише. Голоса уже раздавались под окнами общежития, на пустыре, где были вырыты щели-бомбоубежища.

Дверь комнаты распахнулась. В ней появилась смутно различимая в темноте человеческая фигура.

— Эй, молодые специалисты, — крикнул высокий, почти женский голос Федора Плешкова, которого на пятом курсе не любили за чрезмерную болтливость. — Храбрость свою доказываете? А приказ директора?

— Закрой-ка дверь, — сказал Владимир, таким голосом, что Плешков, поспешно войдя в комнату, захлопнул за собой дверь.

— Да не с этой стороны, а с той, — более выразительно произнес Владимир и потянулся за книгой, валявшейся на полу.

Плешков выскочил в коридор.

Несколько минут Владимир Тупиков и Семен Кузьминых молчали, погруженные в свои думы.

В полумраке комнаты виднелись две кровати без одеял и простынь, без подушек, с одними только волосяными матрацами на металлических сетках. Между кроватями, у окна, стоял небольшой письменный стол, усыпанный обрывками бумаги. На этажерке в невероятном беспорядке были навалены книги, свертки чертежей, ложки, кастрюли, чертежные принадлежности, грязная сковородка, разбитая стеклянная банка.

В распахнутые дверцы небольшого шифоньера виднелись рваные ботинки сорок третьего размера, принадлежавшие Семену. Дырявое полотенце висело одним концом на гвозде, спускаясь другим концом до самого пола.

В малом отделении шифоньера, на полках, стояли пустые банки из-под компотов; Семен и Владимир тратили на это лакомство почти всю свою стипендию.

На полу валялись книги, скомканные чертежи, окурки папирос.

Тут же, посреди комнаты, стояли связанные чемоданы и тюки с постелями. Все говорило о том, что комната вскоре окончательно опустеет.

Действительно, Владимир и Семен приготовились к отъезду, но они не собирались эвакуироваться…

Институт, дипломный проект — все оставалось позади…

Владимира и Семена соединяли не только институт и общий хлеб (они всегда покупали одну булку на двоих) и не только общие интересы и стремления: их соединяла давнишняя дружба. Они выросли на одной улице, пришли в школу из одного детского сада и все десять лет просидели за одной партой. Оба они приехали на учебу в Москву из Смоленска. Впрочем, они приехали не вдвоем, а втроем, но о третьем лице речь будет позже.

Если бы Владимира или Семена спросили о дне или даже месяце их встречи, ни тот ни другой не сумели бы ответить на этот вопрос. Они встретились едва научившись ходить. Теперь это были самые задушевные друзья. Их знал весь институт, и не только как самых неразлучных друзей: хорошо известна была их отзывчивость и и прекрасная успеваемость. Отличные спортсмены, Владимир и Семен в течение всех пяти лет удерживали два первых места по лыжам и по гребле на двухпарке.

Оба рослые, широкоплечие, с копной густых каштановых волос, они все-таки совсем не походили друг на друга. У Семена черты лица были мягкие, округлые. Губы его чуть выпячивались, светлосерые глаза всегда глядели приветливо, дружелюбно. Когда он улыбался, то у каждого, кто с ним разговаривал, появлялось желание пожать его руку и сказать ему что-нибудь хорошее.

В противоположность Семену у Владимира были прямые и строгие черты лица, широкий лоб, прямой с небольшой горбинкой нос, густые мохнатые брови, сросшиеся над переносицей и низко нависшие над темно-карими глазами, вытянутый в линию рот с опущенными уголками губ.

Лицо Владимира выдавало его недюжинные умственные способности и в то же время дышало самоуверенностью. Он и в самом деле был чрезмерно самоуверен. У многих из его товарищей это вызывало досаду, но одернуть Владимира никто не решался, потому что его самоуверенность оправдывалась блестящими успехами.

Владимир любил подтрунить, подшутить над товарищами, когда тех постигала неудача: схваченная на экзамене двойка, нерешительность в каком-нибудь предприятии, неудача в любви. Шутки его, как правило, бывали остроумными и едкими.

Семена любили, а Владимира уважали и особенно ценили за ту помощь, которую он частенько оказывал отстающим товарищам.

Однако, несмотря на все различия в характерах, они не могли обходиться друг без друга даже в течение самого короткого времени; они были неразлучны.

* * *

За окном где-то в вышине раздалось тонкое, едва слышное гудение.

— Летят, — зло бросил сидевший на чемодане Владимир, — прорвались фрицы.

В сторону Химок метнулись лучи прожекторов, заахали зенитки, будто кто пробки из бутылок начал дергать.

— Вот уже вторую неделю уехать не можем, — вздохнул Семен. — Восемнадцать здоровых молодых людей в такое напряженное, тяжелое время слоняются по Москве, как на каникулах!

— Действительно, чорт знает что такое! — согласился Владимир. — Сидим у моря и ждем погоды. Но все-таки здорово получилось: мы — инженеры. Инженеры! Слово-то какое, сколько смысла в нем!

Владимир встал, прошелся по комнате, наступая на разбросанные книги и скомканные чертежи. Семен, не отзываясь, продолжал лежать на матраце, лицом вниз, положив голову на скрещенные руки.

— Я так ждал этого момента, — восторженно продолжал Владимир. — Конечно, таким здоровым ребятам, как мы, полагалось бы держать сейчас путь совсем в другую сторону; но я считаю, что правительство лучше знает, как нужно распорядиться нашей судьбой. И вот теперь перед нами неограниченное поле деятельности: завод, конструкторское бюро, создание необычайных машин. А ты чего молчишь?

— Я? — удивился Семен, приподымая голову. — Что ж, я не первый год знаю тебя. Кажется, вместе росли. У тебя отличные способности и ты, коли действительно хочешь, так и добьешься своего.

— Большие силы в себе чувствую, — продолжал Владимир. — Я знаю, что создан для больших дел. Мне хочется создавать такие вещи, которых еще никто и никогда не создавал. Швецов, Климов, Ильюшин, Туполев — все они тоже стремились и стремятся к новому, лучшему, необычайному. Я хочу быть таким, как они. Я… я хочу быть в одном ряду с ними.

Над крышей послышался нарастающий грозный вой. Владимир умолк, стоя посреди комнаты, Семен поднял голову. Бомба разорвалась где-то совсем неподалеку от общежития. Четырехэтажное кирпичное здание вздрогнуло. В комнату посыпались выпавшие из рамы стекла.

— По заводу бьет, — заметил Владимир.

— Мда, дела… — Семен снова опустил голову на матрац.

— И вот, в частности, — возвращаясь к прерванному разговору, сказал Владимир, — я предполагаю посвятить себя созданию такого мотора, который будет развивать колоссальную мощность. У меня на этот счет есть кое-какие соображения. Ты о них знаешь. Я не фантазер и не пустой мечтатель. Нет, нет, я только хочу творить и создавать, хочу быть в рядах лучших людей нашего времени.

— Нашей страны, — поправил Семен и добавил задумчиво: — А Смоленск-то уже в осаде…

* * *

Под окном послышалось фырканье автомобиля. Машина с потушенными фарами развернулась у самого входа в общежитие и остановилась. Это была «скорая помощь». Выключенный мотор умолк. Из кабины выпрыгнула молодая девушка в белом халате с белой повязкой на рукаве и в белой косынке. На повязке виднелся красный крест.

Крикнув шоферу: «Я сейчас, быстро!», девушка вбежала в двери общежития.

По ночному небу продолжали метаться лучи прожекторов. Они скрещивались и вдруг застывали неподвижно, поймав в свои сети летящий в высоте самолет. Тогда начинали ахать зенитки. Осколки зенитных снарядов звенели по крыше общежития или со свистом проносились мимо окна и со стуком падали на мостовую.

Дверь в комнату распахнулась.

— Ребята, это я! — крикнула девушка.

— Таня! — в один голос вскрикнули Владимир и Семен.

Семена словно ветром сдунуло с кровати, он едва не сшиб с ног опередившего его Владимира?

Девушка была тем третьим лицом, с которым Владимира и Семена соединяло столь же сильное чувство дружбы, как то, что связывало их между собой. Впрочем, что греха таить, они тайно друг от друга уже давно любили ее, эту стройную девушку в белой косынке, из-под которой выбивались волнистые пряди белокурых волос и весело смотрели светлосиние, почти голубые искрящиеся глаза.

Владимир и Семен познакомились с Таней в Смоленске, когда им только что стукнуло по тринадцати лет. Тане тогда было еще неполных одиннадцать; веселая и подвижная девочка принимала участие во всех проделках мальчиков. Она вместе с ними лазила в чужие сады за яблоками, хотя яблок было вдоволь и в собственном саду, вместе с ними ходила на рыбную ловлю, часто до утра, с ночевкой, встречала восход солнца на берегу реки, дрожа от утренней прохлады.

Однажды они все вместе отправились путешествовать в вагоне, груженном углем. Их, разумеется, сняли после первого же перегона. Но встречный ветер так разукрасил угольной пылью потные лица друзей (дело было в июле), что железнодорожники полустанка долго и безудержно смеялись, рассматривая троих «чертенят».

Владимир и Семен научили Таню плавать, и это им едва не стоило жизни. Таня, слишком рано уверовав в свои силы, выплыла на средину Днепра, а на обратный путь сил у нее уже не осталось. Друзья поспешили ей на помощь. Перепуганная Таня вцепилась в Семена. Она наверняка утащила бы его вместе с собой на дно, если бы не Владимир, который, подплыв сзади, схватил Таню подмышки и оторвал ее от Семена. Потом Владимир и Семен по очереди плыли с ней до берега.

Это происшествие осталось на всю жизнь памятным для друзей.

По окончании десятилетки Семен и Владимир уехали учиться в Москву, а спустя два года в столицу приехала я Таня. Она поступила в медицинский институт. Конечно, они оба любили ее. Но тайная любовь к Тане ничуть не ослабила дружбы Владимира с Семеном. Нет, они не ревновали ее друг к другу. Приезд Тани оживил воспоминания прошлых детских лет, в образе ее как бы воплощался весь родной Смоленск, его окрестности, исхоженные и избеганные вместе. О любви еще не было сказано ни слова, хотя по глазам друзей Таня уже кое о чем догадывалась.

— Ой, ребята, я так боялась, что уже не застану вас, — сказала Таня, проходя в комнату и усаживаясь на кровать между Владимиром и Семеном. — Если бы вы уехали не простившись, я бы с ума сошла.

— Да как же ты добралась к нам? — спросил Владимир. — Ведь сейчас воздушная тревога.

— А я на «скорой» дежурила. Как раз, когда объявили воздушную тревогу, кончилось мое дежурство. Шофер парень хороший. Ну… Ну вот я и у вас! Я так боялась, что вы уже уехали!

— Куда там, — безнадежно махнул рукой Владимир, — застряли мы в Москве. Как на поезд, так воздушная тревога. Вот сидим здесь, бездельничаем, тревоги созерцаем. Уж одно бы из двух: или работать или воевать.

— Это хорошо, что я вас застала, — разглаживая на коленях складки халата и глядя себе под ноги, сказала Таня.

Владимир и Семен уловили вдруг в голосе Тани какую-то нотку, которая заставила их насторожиться.

— Мы бы все равно пришли к тебе проститься, — сказал Владимир, всматриваясь в смутно различимое в темноте лицо Тани. — От Комсомольской площади до Сокольников рукой подать, а посадка теперь не сорок минут длится, а все три часа.

— Под Смоленском тяжелые бои идут, — заметила Таня.

— Куда-то наши эвакуировались? — в раздумьи заметил Семен. — Нет ни письма, ни телеграммы…

— Какие сейчас телеграммы, — вздохнула Таня.

— Твой институт тоже на Урал эвакуируется, — заметил Владимир. — Может быть, где-нибудь поблизости будем?

Таня промолчала.

— Ты чего молчишь? — удивился Владимир. — Я же точно знаю, что вы на Урал выезжаете.

— Дело в том, ребята, — тихо произнесла Таня, — дело в том…

Над общежитием опять послышался свист падающей бомбы. Яркий, ослепительный свет вспыхнул на краю пустыря. Общежитие содрогнулось. Раскрытые окна за хлопнулись с такой силой, что одна из рам развалилась Сильный порыв ветра распахнул дверь в коридор.

Владимир заслонил собою Таню, но осколки разорвавшейся бомбы ударились в стену общежития, миновав окно.

— Да вы в самом аду живете, — проговорила испуганная Таня.

— Ничего, мы уже привыкли, — самодовольно улыбнулся Владимир. — Так что ты хотела сказать?

— Я? Ах да, верно! Я хотела сказать, ребята, что не эвакуируюсь с институтом.

Последние слова Таня произнесла скороговоркой, словно они не заслуживали особенного внимания.

— Ты остаешься в Москве? — удивился Семен. — Но что ты здесь собираешься делать?

— Нет… я не остаюсь в Москве. Дело в том, ребята… понимаете, я же медик. У меня имеется известный навык. Я умею…

— Не тяни, пожалуйста, — жестко остановил ее Владимир. — Ты уходишь на фронт?

— Да! — Таня облегченно вздохнула, сбросив со своей души тяжесть признанья.

— Танька! — ахнул Семен. — Как же так? Мы в тыл, а ты на фронт? Володька, что же это? А?

— Ее спрашивай, — нахмурился Владимир, — я тебе мало что сумею объяснить. Как говорится: дружба дружбой, а планы врозь.

— Вот уж и обиделся! — Сидя на кровати между обоими друзьями, Таня взяла их под руки и принялась болтать ногами. — Ведь у вас совсем другое, ребятки. Вас учили, чтобы вы потом работали на заводе. А меня специально готовили лечить людей. Потом, я же не буду воевать или таскать раненых с поля боя. Я буду в госпиталях работать. Что в этом особенного?

Таня говорила неправду. Ей предстояла работа в тылу у немцев, в одном из партизанских соединений Белоруссии.

Под окном раздались сдержанные сигналы автомобильного гудка.

— Ой, мне же нельзя задерживать машину. — спохватилась Таня и легко вскочила на ноги. Следом за ней поднялись оба студента.

— Значит… прощаемся? — хриплым голосом проговорил Владимир.

Семен молча и не отрывая глаз смотрел на Таню, губы его вздрагивали. Он начал шарить по карманам в поисках папирос. Но, взяв папиросу в рот, вспомнил, что зажигать огонь во время воздушной тревоги нельзя.

Нервно скомканная папироса полетела в сторону.

— Ну? — Таня вопросительно поглядела сначала на Владимира, потом на Семена. — Наверное, долго не увидимся.

— Прощай, Танюша, — сказал Владимир, протягивая ей руку. Но Таня вместо того, чтобы принять протянутую ей руку, бросилась ему на шею. Владимир крепко обнял ее. Это был их первый поцелуй.

Потом Таня повернулась к Семену, стоявшему с опущенной головой.

— Семен, — сказала она, — прощай… Сема.

Семен долго не выпускал ее из своих объятий, а когда под окном опять раздались автомобильные гудки и Таня сделала попытку высвободиться, он вдруг принялся целовать ее глаза, лоб, щеки, волосы…

— Ой, Семка, что ты! — воскликнула Таня. — Нельзя так…

В ее голосе послышались слезы. Владимир отвернулся, почувствовав комок, подкативший к горлу.

— Мы встретимся, ребята, — сказала Таня, протягивая им руки. — Кончится война и мы непременно встретимся. А пока… пока прощайте!

И, не оглядываясь, на бегу поправляя сбившуюся косынку, она выбежала из комнаты.

— Эх, скорее бы до завода добраться, — простонал Владимир, широкими шагами меряя комнату. — Я буду работать как чорт. Я… я покажу, на что я способен. Я такие номера отолью…

Семен, бросившись на матрац лицом вниз, молчал. На стене опять зашипел, закашлял репродуктор. Заспанный голос Виктора Костарева произнес:

— Товарищи! Угроза воздушного нападения миновала! Отбой! Отбой! Отбой!..

В коридоре зашумели возвращающиеся из убежища студенты. К шуму голосов присоединилось громкое хлопанье дверей, слышался топот ног…

На следующее утро, часов в девяти, в комнату ворвался Федька Плешков.

— Ура, инженеры! — завопил он. — Едем! В двенадцать часов дня идет добавочный поезд на Бойленск. Дашаев только что звонил с вокзала. Билеты забронированы, готовьте барахлишко!

— А не врешь? — усомнился Владимир.

— Чтоб мне тройным интегралом подавиться! А институт выделяет в наше распоряжение грузовую автомашину. Полнейший порядок.

Федор Плешков, захлопнув дверь, помчался разносить добытые им сведения по другим комнатам общежития. Он оказался прав. Староста Петр Дашаев, тучный, самый старший по годам студент на курсе, почти круглосуточно дежуривший на вокзале, действительно звонил в институт и сообщил о добавочном поезде, уходящем на Бойленск.

Началась подготовка к отъезду.

Институт предоставил отъезжающим грузовую автомашину. Провожать молодых специалистов военного времени высыпало на улицу все население общежития.

Все были взволнованы.

Не так-то просто покидать стены, в которых провел пять лет и с которыми связаны воспоминания о самых лучших днях твоей жизни, о днях учебы, студенчества. По случаю окончания не пришлось организовать ни банкета, ни даже скромного выпускного вечера. Во-первых, все произошло слишком неожиданно, чересчур стремительно, а во-вторых, на сердце у всех было тревожно, дни начались напряженные, и было не до празднеств!

Уже перед самым отходом машины Владимир сказал:

— Не плохо было бы добежать до института. Возможно, пришли какие-нибудь вести от родных.

— Ты оставайся с вещами, — предложил Семен, — а я сбегаю. Если есть письма, я заберу и твои и свои.

— Только не мешкай, — предупредил Владимир. — Машина тебя ждать не будет.

— И не надо. Поезд уходит не скоро. До вокзала я доберусь на метро. А если что, так на посадке ребята тебе помогут.

Институт находился между заводом и общежитием. Добежать до него было делом нескольких минут. Но тем не менее к моменту отъезда Семен не вернулся.

Машина тронулась. Стоявшая у общежития толпа студентов и студенток грянула «ура». Девушки замахали платками, послышались напутственные пожелания, возгласы, остроты. Отъезжавшие, сидя в кузове, наполненном вещами, отвечали нестройным хором голосов.

Владимир все вытягивал шею, надеясь через головы товарищей увидеть бегущего по дороге Семена. Но машина вышла на тракт, где под лучами солнца ярко блестел асфальт, развернулась и, набирая скорость, понеслась вдоль канала Москва — Волга, а Семен так и не появился.

Вскоре общежитие скрылось из глаз; автомобиль нырнул в туннель под канал. Из города мчался встречный поток грузовиков, большей частью воинских, с военным снаряжением, с боеприпасами.

К Ярославскому вокзалу приехали до начала посадки. Дашаев мастерски организовал отъезд своего курса. Молодым специалистам с путевками наркомата отвели три купе плацкартного вагона. На перрон их выпустили за несколько минут до посадки, для перевозки вещей дали тележку.

А Семен все не появлялся…

Вещи с помощью товарищей Владимир внес в вагон. Выкуривая папиросу за папиросой, он прогуливался в людской сутолоке, напряженно посматривая то в сторону выхода на перрон, ожидая увидеть знакомую фигуру друга, своим сильным плечом прокладывающего себе дорогу, то на стрелки часов, висевших на столбе. Стрелки двигались слишком быстро.

Сутолока на перроне постепенно утихла.

Наконец, объявили об отходе поезда. До самого последнего момента Владимир успокаивал себя тем, что Семен вот-вот появится. Он не находил никаких объяснений для такой странной и длительной задержки своего друга. Посадка тянулась очень долго. За это время можно было бы дважды съездить в Тушино и обратно. Нет, с Семеном случилось что-нибудь из ряда вон выходящее.

Чувство тревоги все возрастало, Владимир готов был вернуться в институт, но его удерживало большое количество вещей, с которыми ему одному было бы не справиться. Да и товарищи доказывали, что в опоздании Семена нет ничего страшного. В крайнем случае, говорили они, он сможет один добраться до Бойленска.

Но когда Владимир услышал пронзительный паровозный свисток, сердце его упало, словно в предчувствии беды. Товарищи почти насильно втащили его в вагон. Прислушиваясь ко все усиливающемуся перестукиванию колес, Владимир мучительно ломал себе голову над вопросом, что могло случиться с Семеном. Мысль о разлуке казалась ему слишком нелепой, невозможной.