Сомнения приходят в любых случаях. Самая твердая уверенность в успехе может быть поколеблена, если на пути встанет непредвиденное препятствие в виде неудачного стечения обстоятельств.

Зина пожалела о случившемся. Правым все-таки оказывался Ершов. Вот он, риск — Анна. Разве Зина простит себе, если с Анной случится то, о чем она боится и подумать?

А с Анной происходило что-то неладное. Разбуженная ее голосом, Зина вскочила с постели и босая, в одной рубашке, подбежала к подруге.

Стремительно поднималась температура. Анна металась в постели, не узнавала Зину и широко открытыми глазами ловила мелькавшие перед ее воображением бредовые видения.

Темносиний сумрак за окном сменялся голубым рассветом, розовело небо на востоке.

Где-то заговорило радио. Может быть, на верхнем этаже… а может быть, на проспекте. Там на фонарном столбе висит этакая трубища…

В подъезде захлопали двери; хозяйки спешили на базар… Застучали скребки дворников, сбивающих лед с тротуара. Все больше звуков возникало с наступлением трудового дня. Скоро к ним стали примешиваться шаги людей, идущих на завод.

…Анна слабела. Силы оставляли ее. Она обмякла, вытянулась, застыла неподвижно.

Пожалуй, впервые в жизни Зина растерялась и почувствовала себя беспомощной. Обычные средства не приносили Анне облегчения. Очень скоро Зина убедилась, что может оставаться только молчаливым наблюдателей.

Бежать за Ершовым?

Зина сунула ноги в боты, накинула пальто. Но, оглянувшись на Анну, остановилась в нерешительности. Что, если самое страшное случится в ее отсутствие?

Зина хрустнула пальцами и застонала. Нет, что угодно, но смерти Анны она себе не простит. Опустившись перед кроватью на колени, Зина приложила ухо к груди Анны. Сердце билось едва различимыми слабыми толчками.

Медленно тянулись часы…

Зина страшилась отойти от постели Анны хотя бы на одну минуту. Ей казалось, что только ее присутствие задерживает наступление роковой развязки.

И вдруг она заметила, что Анна дышит ровнее. Зина вскочила. Долго стояла прислушиваясь. Сон? Да, ошибиться она не могла: лицо Анны горело, ей было еще очень плохо, но организм уже начал справляться с нанесенной ему травмой.

Только под вечер Анна с трудом разомкнула веки.

— Зина, — позвала она, — ты… здесь?

— Здесь, Аннушка, здесь, — Зина порывисто наклонилась над Анной. — Ну? Как, родная?

— Теперь ничего… Теперь все хорошо.

Анна пошевелила пальцами, будто убеждаясь в том, что снова владеет ими. Повернула голову к Зине и поспешно закрыла глаза: прямо в лицо ей падали лучи заглянувшего в окно солнца.

— Сердце, — пояснила она, — видимо, у меня неважное сердце.

— Мне так хочется отшлепать тебя, — готовая расплакаться от радости, сказала Зина.

— У Николая отличное сердце.

— Знаю и, пожалуй, лучше чем ты. Только… только боюсь, что Павел Сергеевич все-таки нам не поверит.

— Но почему?

Зина пожала плечами:

— Скажет, что один человеческий организм — это еще не доказательство.

В течение трех следующих дней Анна медленно поправлялась после введения противоракового препарата. Зина убегала на прием в поликлинику, на дежурство, в лабораторию Ершова, и Анна оставалась одна. Теперь Анна проявляла нетерпение, настаивала на немедленном введении препарата Николаю.

Но Зина отделывалась молчанием, хмурилась и утаивала подробности разговоров с Ершовым о лечении Николая противораковым препаратом.

На исходе четвертого дня, когда Анна окончательно поправилась и встала с постели, Зина возвратилась с выступившим на щеках нездоровым румянцем. Глаза ее были мутными. Разделась она с трудом и тотчас же села на стул.

— Что с тобой? — спросила Анна. — Нездоровится?

— Пустяки, — ответила Зина, — просто теперь твоя очередь за мной поухаживать.

— Я не понимаю.

— Будто?

— Ты ввела себе противораковый препарат?

Зина утвердительно кивнула головой.