У входа в пришкольную часовню поставили ящик для пожертвований со снятой крышкой. Внутри лежали листовки с фотографией Лимы. Проходящие на службу запускали в ящик руку, брали по одной, по две листовки, кто-то не брал совсем.

Траурная месса почти началась. Эдит нарочно припозднилась, но не сообразила, что школьников будут заводить организованно, по классам. Она вклинилась в очередь к третьеклассникам. К счастью, среди них никто не знал, как выглядит девушка, которая нашла Лиму Ветивер в лесу. А может, они из вежливости делали вид, что не знают.

Из всех, кого Эдит знала, у Лимы была самая красивая улыбка. Два ее передних зуба были чуть крупнее и ниже остальных, так что при улыбке виднелись десны, и эта маленькая особенность делала ее очаровательной. Но для листовки взяли снимок Лимы из школьного альбома, на котором она не улыбалась, а смотрела в камеру спокойно и серьезно. Под фотографией был напечатан библейский стих из Послания к евреям: «Ибо Сам сказал: “Не оставлю тебя и не покину тебя”, так что мы смело говорим: “Господь нам помощник, и не убоюсь: что сделает мне человек?”». Задержав руку над стопкой, Эдит взяла верхнюю листовку. Бумага была такой тонкой, что чернила проступили на обратной стороне.

Она поверить не могла, что Лима действительно умерла.

В часовне не было ни гроба, ни родителей Лимы. Единственным, что указывало на то, кому посвящена служба, были фотографии – большой цветной портрет, украшенный цветами, у алтаря и листовки в руках школьников. Были заняты все скамьи – больше трехсот учеников и весь учительский состав пришли проводить Лиму в последний путь. Только вот ее тела здесь не было. Может, это и к лучшему. Эдит была уверена, что добрая половина присутствующих до этого дня и не знала толком, как Лима вообще выглядит, – так пусть запомнят ее на фотографии из альбома. Не такой, какой ее видели в последний раз Эдит и Хиро.

Но, конечно, одно все знали – как именно она умерла.

Мэтти и Хиро как близких друзей Лимы посадили в первом ряду. Некоторые из учителей, включая мисс Кэдоган и Борски, тоже сидели там, остальные из старшего шестого класса заняли свое обычное место – последнюю скамью. Эдит нашла себе местечко где-то в среднем ряду, подальше от одноклассников, но рядом вдруг оказался Винс.

Она подозревала, что Хиро попросил его за ней приглядывать. В последние дни они двое почти не разговаривали и старались не встречаться взглядами – в присутствии друг друга они могли думать только об одном. Эдит могла поклясться, что Хиро сгорал от чувства вины, и ее попытки это предотвратить лишь подлили масла в огонь.

Эдит сжала пальцами тонкую листовку. У Винса в руках была точно такая же. Послав извиняющуюся улыбку покрасневшей пятикласснице, он втиснулся на скамью между ней и Эдит.

– Порядок, Данлоп? – тихо поинтересовался он, и Эдит опустила голову.

В честь поминальной службы их освободили от школьной формы в пользу траура, и она облачилась в длинную плиссированную юбку до щиколоток и черный свитер. Винс прятал замерзшие руки в карманах элегантного костюма-двойки из черной мериносовой шерсти. Эдит понятия не имела, что у половины мальчиков в колледже Святой Анны на дне чемодана уложен деловой костюм с галстуком и хлопчатобумажным платочком, выглядывающим из нагрудного кармана. По одному этому признаку можно угадать состоятельность и воспитанность выходцев из хороших английских семей. У них всегда при себе костюм на случай собеседования, свадьбы или похорон.

– А у тебя? – спросила в ответ Эдит, скатывая уголок листовки в трубочку. – Слышала, родители хотели забрать тебя из школы.

– Финнераны грозились перевести меня в Итон, – небрежно подтвердил Винс, – но, кажется, Экбломы устроили им неплохой скандал, поэтому пока что я остаюсь.

Винс всегда звал своих родителей вот так, по фамилиям и во множественном числе, будто они главы воинствующих кланов, Монтекки и Капулетти от графства Сассекс. В каком-то смысле так и было. Финнераны были потомками исторического ирландского дворянства, а Экбломы держали род от Кавендишей, герцогов Девонширских. Казалось, эти две семьи сошлись в союзе с одной целью – произвести на свет отпрыска столь благородных кровей, чтобы тот смог потягаться с Виндзорами за британский престол.

Но Винс пока не проявлял наклонностей узурпатора. Ему больше по душе были беспорядочный флирт, жуткий коктейль из пива и водки и учинение неприятностей на пару с Уэлчем. Его вечно цапающиеся родители предпринимали попытки заключать перемирие во время каникул, когда Винс возвращался домой, но обычно те с крахом проваливались на первом же семейном ужине. По этой причине Винс ничуть не возражал против школы-пансиона: он терпеть не мог ни одиночества, ни мелких драм.

Проблемы с родителями были одной из тем, роднивших Эдит и Винса. Хотя его родители еще не развелись, она не сомневалась, что теперь, после его совершеннолетия, счет пойдет на недели. Эдит отлично угадывала признаки: выбранная родителями партия, вечное недовольство друг другом, превращение собственного ребенка в разменную монету в спорах, затягивание с решением якобы ради этого самого ребенка.

Впрочем, Винс не разделял ее мнение и обычно с фырканьем качал головой.

– Уверена, что не проецируешь? – обычно скептически интересовался он. – Не, мои предки реально обожают друг друга. Это у них такой флирт. Экбломы грозят разводом, Финнераны грозят согласием на развод. Но до бумажек дело никогда не дойдет.

С собственным отцом Эдит пришлось встретиться куда раньше, чем она рассчитывала. В ночь происшествия мисс Кэдоган зачем-то оповестила ее родителей. Мама была в командировке в Лондоне, но отец примчался тем же утром. Когда он стиснул ее в объятиях, Эдит запоздало вспомнила, что так и не выполнила данное матери обещание и не позвонила ему. Чувствуя, что исполняет свой долг, она похлопала его по спине и быстро отстранилась. Странно было видеть его лицо – непривычное, почти забытое, но такое родное. Как две капли воды похожее на ее собственное.

Он выбрал неудачное время, чтобы уйти из семьи. Эдит исполнилось двенадцать, вот-вот должен был нагрянуть переходный возраст, а мама не получила долгожданного повышения и собиралась сменить работу. Планы пришлось отложить в долгий ящик, когда однажды вечером Джонатан Данлоп вернулся домой позже обычного и заперся с женой в кухне. Они говорили так тихо, что Эдит не расслышала ни слова, сколько бы ни жалась ухом к двери. Они вышли спустя пару часов: мама – с красными глазами, но задранным подбородком, отец – уставший и сонный. Он опустился перед кроватью Эдит на корточки и все ей рассказал. Коротко, без прикрас и преуменьшений, как это умеют делать отцы. Он полюбил другую женщину. Им с мамой лучше развестись. «Дита, сейчас ты очень нужна ей».

Отец даже не пытался оспорить опеку над Эдит. Он исправно платил алименты, покрывал внушительные счета на обучение в колледже и приезжал в Кентербери, чтобы забрать дочь на выходные, но она отказывалась выходить из комнаты. Ей было противно смотреть в лицо человеку, который бросил их с матерью и, кажется, ничуть об этом не жалел.

Тогда Эдит еще не понимала, что развод назревал давно. Не все отцы перебираются на диван в гостиной посреди ночи. На лицах не всех супругов написано раздражение при одном только взгляде друг на друга. Но двенадцатилетняя Эдит так укрепилась в мысли, что во всем виноват отец, недостаточно их любивший, что даже нынешнюю, восемнадцатилетнюю, благоразумную Эдит было трудно в этом разубедить.

– Я приехал, как только смог, Дита, – выдохнул отец, торопливо ощупывая ее плечи, будто изучая на предмет повреждений. – Ты в порядке?

– Все нормально, – уклончиво ответила она, вывернулась и повторила уже, кажется, в тысячный раз: – Я ведь просто ее нашла.

Слюна приобрела кислый привкус.

– Спасибо, что приехал, – скупо добавила она, не глядя на отца, – но не нужно было.

– Дита, ну что ты! – с облегчением отозвался он. – Хочешь уехать отсюда? Уверен, я смогу получить разрешение у твоего декана. Сатоко звонила из Лондона, она пока не может освободиться, но мы с Джейн…

Не дослушав, Эдит покачала головой. Для ее родителей, представителей поколения иммигрантов, знающих английский язык лучше, чем родной, с детства само собой разумелось, что они должны найти себе одну партию на всю жизнь из приличной японской семьи. Но Джонатан Данлоп настолько прикипел к западной культуре, что развод был для него в порядке вещей. И оставить дочь с женой ради англичанки из Манчестера – тоже.

От перспективы погостить у отца, мачехи и двух единокровных сестер ее немедленно бросило в дрожь. Джейн Данлоп в целом была приятной женщиной, да и близняшки с самыми белыми на свете именами, Мэйси и Челси, всегда были рады видеть старшую сестру. Но Эдит просто не могла заставить себя считать их своей семьей. Мачеха вечно ходила вокруг нее как на иголках и шепотом наставляла детей, чтобы те дали Эдит провести время с отцом. Она будто позволяла Эдит попробовать демоверсию настоящей семьи.

Лицо Джонатана Данлопа вытянулось, но он, быстро оправившись, добавил:

– Знаю, ты не любишь пропускать занятия, но если что…

– Конечно, – перебила его Эдит, отступая.

Ей хотелось одного – чтобы отец поскорее уехал.

– Если что, я тебе позвоню.

Отец ничего не сказал, только продолжил задумчиво рассматривать Эдит. Он прислонился к своей новой машине, темно-синему «Форду». Типичный семейный автомобиль. В нем хватает места как раз для двух детских кресел, высокой жены и ее пушистой шубки.

– Ты же знаешь, что я все для тебя сделаю? – наконец произнес отец с печальной улыбкой.

Дыхание Эдит застряло в груди, и она рвано кивнула. Когда он говорил что-то подобное, ей почти хотелось его простить…

– Все путем? – спросил Винс, вырывая ее из мыслей.

Эдит моргнула и уставилась на бритый затылок старшеклассника, закрывающий от нее алтарь. Судя по звукам, на него уже поднялись капеллан и церковный хор, в котором числилась и Робин.

Она записалась в него еще во втором классе, когда поняла, что так ей не придется стоять на коленях во время службы. В бело-голубом хоровом платье в пол вид у нее был просто ангельский: светлые волнистые волосы рассыпались по плечам, длинные рукава скрыли татуировки и кожаные браслеты с шипами. Ее совсем неангельскую натуру выдавали только накрашенные черным лаком ногти и не до конца стертая красная помада.

Винс, который был чуть выше Эдит, вытянул шею. Он с таким упоением рассматривал Робин, словно ожидал, что вместо псалма «Господь – пастырь мой» она затянет что-нибудь из хитов Мадонны.

– Сядь ровно, – шепнула ему Эдит.

Слабо улыбнувшись, он выпрямился и отвел взгляд от алтаря.

– Слава Господу Богу! Без твоего оскала я едва тебя узнал.

Негромко хлопнула дверь. Эдит обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как монахиня с четками из темного дерева в руках подгоняет последних младшеклассников. Мистер Морелл, сидевший с краю в последнем ряду, подвинулся, чтобы освободить им место. Встретившись взглядом с Эдит, он ободряюще кивнул ей.

Уже отворачиваясь, она заметила еще один направленный на нее взгляд. Лео Рейтман, втиснувшийся между двумя регбистками из младшей команды, внимательно за ней наблюдал. Его лицо было бледнее обычного. Эдит не отвела взгляд. Тогда его глаза слегка расширились, он опустил голову и больше ее не поднимал.

У алтаря не было микрофона, и обычно шепотки и смешки заглушали тихий дребезжащий голос капеллана. Сегодня все было иначе. Несмотря на то и дело раздающиеся вздохи и хлюпанье носом, Эдит слышала каждое слово.

Из-за сидящего перед ней парня алтарь было не видно, поэтому она просто закрыла глаза. Интересно, упомянет ли капеллан о том, как именно оборвалась жизнь Лимы, или обойдется общими фразами? Католическая церковь ведь уже давно не считает самоубийц вероотступниками и не отказывается проводить поминальные службы по ним. Вряд ли на этот ужасный шаг Лиму толкнул недостаток веры.

– Я помню каждого ученика, когда-либо преклонившего колени в этих стенах, – начал капеллан. – Помню, как впервые увидел Джин. Она пришла на службу в футбольных шортах и с разбитыми коленями.

В его голосе послышалась улыбка, и по рядам прокатились короткие смешки. Эдит хотелось улыбнуться, но уголки губ отказались ей подчиниться, и она лишь крепче сцепила ладони.

Своды часовни скрадывали дрожь в старческом голосе капеллана, делали его гулким и отчетливым.

– Уверен, что каждый из вас либо был знаком с Джин, либо просто знал о ней. Многим из нас она дарила свою любовь и была щедро одарена ею в ответ.

Священник сделал паузу, и на следующих словах его голос будто стал еще тише.

– Уход Джин – невосполнимая утрата для всех нас. И пусть мы скорбим, я хочу напомнить, что теперь она в объятиях Всевышнего – ибо кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? [7] Давайте вместе вознесем молитву за Джин и ее близких, чтобы даже в этот трудный час они смогли обрести утешение.

Вместе с остальными учениками опускаясь на колени, Эдит хмуро думала: неужели кому-то из них молитва действительно дарует утешение? Неужели их скорбь утихнет при мысли, что теперь Лима вроде как в надежных руках? Капеллан был приятным старичком, но Лима ведь даже в Бога особо не верила. Она надевала крестик только на службу.

Опустив локти на спинку скамьи впереди, Эдит сложила в молитве ладони и тоже принялась шепотом повторять за капелланом слова.

Негромко хлопнула входная дверь, и по часовне прокатились шаги, особенно различимые из-за выложенного мозаикой пола. Эдит сильнее зажмурилась, намереваясь не поднимать голову, но на задних рядах происходило оживление. Кто-то зашептался, послышалось роптание – несколько человек встали с колен, чтобы пропустить кого-то к выходу. Не выдержав, Эдит раскрыла глаза и чуть повернула голову.

За последней скамьей стояли двое офицеров кентской полиции. Младшеклассники, сидевшие с края, поднялись на ноги, чтобы мистер Морелл смог протиснуться мимо них. Низко наклонив голову, он тихо извинялся перед каждым из учеников. Когда он наконец выбрался в проход, один офицер, стараясь действовать как можно тише, открыл дверь, а другой сделал мистеру Мореллу приглашающий жест. Сцепленные руки Эдит похолодели. Она тупо наблюдала за тем, как мистер Морелл в своем старом вельветовом пиджаке, сопровождаемый полицией, покорно следует за ними к выходу.

Только когда дверь за ними закрылась, Эдит задумалась: что такое произошло, что они не смогли дождаться окончания службы? Предположений не было, но ее бросило в холодный пот. Не слыша больше ни слова из произносимой капелланом молитвы, она вскочила.

– Эй, Эдит! – прошипел Винс, приоткрыв один глаз. – Куда, семеро тебя дери, ты собралась?

– Я скоро вернусь, – тоже шепотом пообещала она, прислонилась к изогнутой спинке скамьи перед их рядом и принялась бочком пробираться к выходу, рассыпая извинения и стараясь не наступать на чужую одежду.

Ее извинения тонули в молитве. Сгорая от стыда, Эдит не поднимала глаз, чтобы не видеть осуждающих лиц. Оттоптав подолы десятка чужих юбок и пиджаков, она протиснулась в проход, схватилась за спинку скамьи, чтобы перевести дух, и посмотрела на левый ряд.

Лео продолжал наблюдать за ней. Его губы шевелились, произнося молитву, но широко распахнутые глаза были прикованы к Эдит. В этот раз он не стушевался и не отвел взгляд, и Эдит, остолбенев, вцепилась в гладкую деревянную спинку. На секунду ей показалось, что Лео не читает молитву, а пытается что-то ей сказать, но тут хлопнула дверь.

Опомнившись, Эдит бросилась к выходу. Дорогу ей преградила монахиня, одна из молодых – без подрясника, в черной юбке и голубой рубашке. От учеников колледжа ее отличали свисающие с шеи четки, приколотый шпильками к вискам апостольник и угрюмое выражение лица.

– Идет служба, юная леди! – шикнула она, выставив перед Эдит руку с растопыренными пальцами.

– Я знаю, сестра, простите, – прошептала она. – Мне нужно… Это срочно. Это по поводу Лимы.

Монахиня сузила глаза, и Эдит со вздохом исправилась:

– По поводу Джин Ветивер. Это я нашла ее тогда…

Эдит не хотелось лишний раз напоминать о том, что Лима покончила с собой, особенно в католической часовне, но по-другому ей сейчас было не выбраться. Что-то мерзкое заворочалось в груди, когда монахиня торопливо закивала и бросилась отпирать дверь, которую только что захлопнула перед самым ее носом. Выскочив на улицу, Эдит обхватила себя руками и лишь тогда заметила, что все еще сжимает в кулаке листовку.

Двое констеблей вели мистера Морелла в сторону школы. Эдит бросилась следом, но дорогу ей преградил еще один, хмурый и крепкий. Щеки его были испещрены розовыми оспенными шрамами.

– Куда ты? Служба закончилась?

– Нет, я… Послушайте, офицер, мне нужен мистер Морелл. Очень срочно. Куда его ведут?

Тот вскинул брови.

– На беседу. Что такого срочного у тебя стряслось?

– Почему он, сэр? Это по поводу Лимы?

– Так ты…

Не договорив, он схватил Эдит за руку – несильно, но вырываться она не посмела.

Чуть поодаль от входа в часовню курил молодой тощий офицер. На влажном ветру сигарета потухла, и он, умудряясь удерживать под мышкой бумажную папку, прикрывал ее рукой и пытался снова зажечь. Увидев разворачивающуюся сцену, он бросил сигарету, торопливо втоптал ее носком туфли в землю и крикнул:

– Эй, эй, Мартин! Ты что делаешь? Оставь ее!

Офицер, ухвативший Эдит за локоть, сильнее сжал пальцы.

– Это его племянница!

Эдит пробрал холод, а светлые глаза второго офицера понимающе блеснули. Приблизившись, он кивнул Мартину, и тот с неохотой выпустил ее. Эдит одернула рукав и поглядела в сторону школы, куда повели дядю, но там уже никого не было.

– Мисс Данлоп, – обратился к ней тощий офицер, и Эдит нехотя взглянула на него.

У него было веснушчатое мальчишеское лицо, чем-то напоминающее дружелюбную мышиную морду, и коротко остриженные светлые волосы. Полицейская куртка болталась на нем как на вешалке, и нашивка была необычной – рядом со словом «Кент» золотом было вышито еще и «Эссекс».

– Помощник главного констебля Дуглас Ллойд, – представился он, отвечая на ее молчаливый вопрос. – Управление по расследованию тяжких преступлений Кента и Эссекса.

Эдит сглотнула и снова невольно оглянулась на школу.

– Чем могу помочь вам, сэр?

– Всего лишь ответьте на несколько вопросов. Они касаются смерти вашей подруги Джин Ветивер.

Не став его поправлять, Эдит сложила руки на груди, надеясь, что офицер Ллойд не посчитает это знаком неуважения.

– Конечно, я отвечу на все ваши вопросы. Позвольте только узнать, при чем здесь мистер Морелл?

– Ваш дядя? – хладнокровно откликнулся он, вынимая из-под мышки папку, которая на деле оказалась плотным картонным конвертом. – Боюсь, ему тоже придется ответить на наши вопросы. Пройдемте со мной?

Офицер Ллойд так уверенно вышагивал по дорожкам и школьным коридорам, будто знал это место лучше самой Эдит. Ни разу он не оглянулся и не уточнил у нее направление. В кабинете, один на один, расстановка сил станет совсем другой. Ллойд будет задавать вопросы, а она – отвечать. Повезет, если ей не придется лгать.

Эдит, догадавшейся, что он планирует хранить молчание до самого допроса, пришлось пойти на хитрость. Увидев у входа в кабинет естественных наук одного из офицеров, уводивших мистера Морелла, Эдит поддела носком туфли один из своих шнурков, наступила на него и позволила узлу развязаться.

– Простите, офицер. Шнурок.

Пряча порозовевшие щеки и уши, она опустила голову, и волосы рассыпались по плечам. Она присела у побитого столбика балюстрады во внутреннем дворике, выставила вперед развязавшуюся туфлю и медленно потянула шнурки в стороны.

– Так вы здесь в связи со смертью Джин? – спросила Эдит, не поднимая головы.

Ллойд подтвердил:

– Да, мисс.

– Странно. Не знала, что самоубийствами занимается отдел тяжких преступлений.

Так медленно, как это было возможно, Эдит завязала новый узел и поднялась. Ллойд рассматривал ее с интересом, будто позабавленный, но на веснушчатом лице не было ни следа улыбки.

– Возможно, и на это вы поможете нам пролить свет? – сказал он, делая приглашающий жест к кабинету. – Прошу.

Эдит не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться.

В отличие от прошлого раза, аудиторию не пытались переоборудовать в версию полицейского участка. Парты стояли рядами, никто и не думал опускать жалюзи. Ллойд просто бросил конверт на полупустой учительский стол, предложил Эдит место на крутящемся стуле и, подтянув из-за первой парты стул, сел напротив.

– Отличная школа у вас, – заметил он, оглядывая кабинет.

– Ага, – хмуро согласилась Эдит.

По стенам были развешаны плакаты с препарированными червями, лягушками и птицами, на полках теснились толстые ботанические томики в тканевых переплетах. В стену слева был вделан большой заплеванный аквариум. Пару месяцев назад фильтр сломался, и всех рыбок пересадили в емкости поменьше и рассовали по разным кабинетам.

– Обычно в таких колледжах, как этот, запрещено иметь родственников в ученическом составе, – продолжал он, с упоением рассматривая лягушачьи кишки на плакате. – Видимо, для вас и вашего дяди сделали исключение.

Эдит поверить не могла, что начала скучать по Грайсту.

– Да. Я поступала по программе гранта, но школа не могла принять меня, пока мистер Морелл числился одним из деканов. Он уже собирался увольняться, но директор предложил мне поступление на общих условиях, если никто в школе не будет знать, что он мой дядя. – Эдит пожала плечами. – Но, похоже, благодаря вам скоро все об этом будут в курсе.

– Ого, одаренная ученица! Вас же не исключат? – с довольно искренним участием поинтересовался Ллойд, ссутулившись и опершись локтем на стол.

– Думаю, нет. Я в выпускном классе, учиться осталось всего ничего. – Она отвела взгляд и произнесла как бы в сторону: – И если вы возьмете мистера Морелла под стражу, вряд ли он сможет продолжать преподавание. Значит, нет причин для исключения.

– У меня не хватит духу назвать это удачным стечением обстоятельств.

Эдит не ответила, и офицер, пожевав губу, откинулся на спинку стула. Одну из тощих ног он забросил на другую.

– Вы, кажется, не слишком удивлены, что мы задержали вашего дядю.

– Напротив, я очень удивлена, сэр, – возразила Эдит. – Но вы не отвечаете на мои вопросы. Я решила, что исходя из тех, которые будете задавать вы, пойму, в чем дело.

– Справедливо. Скажите, замечали ли вы за ним странности? Я имею в виду не общие странности, – добавил он, заметив недоумение на лице Эдит. – Что-то необычное случалось в последнее время? Может, подозрительное?

Он вряд ли имел в виду ночную попойку в учительской и конфискованный у школьников ром.

– Ничего такого, – покачала головой Эдит. – Разве что нервничает больше обычного. У нас появилась новая учительница истории, мисс Де Уитт, и он опасается увольнения. По-моему, это совершенно нормально.

– В чем выражаются эти переживания? В приступах агрессии?

– Нет, что вы. Он просто грустит. Меньше разговаривает, больше работает, уходит в себя.

– Что насчет уроков? Конфликтовал ли ваш дядя с кем-либо из учеников?

– Нет, сэр.

– А ваши одноклассники говорят другое. Некоторые утверждают, что одиннадцатого января между мисс Ветивер и мистером Мореллом произошла публичная ссора.

– Я бы не стала называть это конфликтом, – заморгав, возразила Эдит, – скорее…

– Как бы вы это назвали?

– Она имела привычку показывать зубы.

– Хотите сказать, такое уже случалось?

Эдит умолкла и крепко сжала челюсти. Она намеревалась оттянуть от дяди все подозрения, но, похоже, только все испортила. Ей нужно быть осторожнее со словами – этот офицер совсем не похож на безмятежного Грайста.

– Несколько раз, – призналась она. – И, хочу подчеркнуть, не только с мистером Мореллом. Я думаю, это был ее способ самоутвердиться. Она знала, что сможет смутить его.

– Ученики его часто дразнят?

– Несколько лет назад мои одноклассники частенько его цепляли, но он… как бы сказать… легкая мишень. Должно быть, они потеряли к нему интерес, поэтому прекратили. Не помню, когда до этого Лима пыталась его поддеть.

– Мистера Морелла это задевало?

– Думаю, да. Любой бы расстроился, не будучи авторитетом у своих учеников. Но он никогда не держал зла на Лиму. Это ведь всего лишь ребячество. Ребяческая попытка почувствовать себя лучше за счет угнетения другого.

Ллойд задумчиво возвел глаза к потолку. Пока он не успел задать следующий вопрос, Эдит добавила:

– После того случая я разговаривала с Лимой. Намекнула ей, что она повела себя паршиво. И она сказала, что жалеет. Что просто выместила на нем свое раздражение.

Как бы ни обстояло дело, Эдит не хотелось, чтобы офицер думал о Лиме как о грубой, хамоватой истеричке. Конечно, ее частенько заносило, но все, что она делала, было не со зла. Она всего лишь была подростком.

– Вы сказали, что публичные нападки задевали мистера Морелла. Как считаете, могло это стать причиной…

– Нет! – вырвалось у Эдит прежде, чем Ллойд успел договорить.

Одна эта мысль показалась ей настолько смехотворной, что она едва не улыбнулась.

– Разумеется, нет! Ей было стыдно, это правда, но чтобы убить себя…

– Вы не поняли, мисс Данлоп, – возразил слегка раздраженный Ллойд. – Или не дослушали. Я хотел спросить вас о другом: мог ли этот конфликт побудить вашего дядю напасть на мисс Ветивер?

На этот раз Эдит не смогла удержаться от короткого смешка, застрявшего в горле.

– Нет, – повторила она. – Мистер Морелл никогда бы не тронул Лиму. Какое это имеет значение?.. Разве…

Она хотела спросить: «Разве это не самоубийство?», но догадалась, к чему ведет Ллойд, и захлопнула рот.

Значит, полиция считает смерть Лимы не суицидом – неважно, обнаружила ли что-то судмедэкспертиза или специалисты по расследованию мест преступлений. И, вопреки предположениям Эдит, главным обвиняемым был не Хиро Уэлч, а ее дядя. Учитель истории Древнего мира, которому не посчастливилось иметь мягкий характер и в нужный день продемонстрировать все его свойства.

Странно, но Эдит почувствовала слабое облегчение. Самоубийство Лимы так и не уложилось у нее в голове до конца – она ведь даже не оставила предсмертной записки. Никак не получалось поверить, что эта сильная, яркая девушка, душа любой компании решилась вот так просто оборвать собственную жизнь в обычную среду без всякой на то причины, с помощью обувного шнурка.

Однако в то, что ее могли убить, да еще мистер Морелл, верилось еще слабее.

В Эдит снова кипела злость, но теперь, когда она понимала, как обстоит дело, ей было легче держать себя в руках. Теперь она точно знала, что полиция хочет услышать и что ей стоит держать при себе.

– Лима повесилась, – медленно и утвердительно произнесла она, разыгрывая упорную дурочку. – Я сама видела.

Конечно, офицер Ллойд наверняка видел фотографии. И он знает то, чего не знает Эдит. Она может заставить его поделиться хоть крупицей информации, если заставит его начать себя переубеждать.

Он со вздохом выпрямился на стуле. На нем была такая же нейлоновая куртка, как и на Грайсте, но выглядела на нем гораздо более мешковатой. Из-за чрезмерной худобы и светлых волос Ллойд казался моложе своего возраста – выпускником университета двадцати с небольшим лет. Но, судя по должности помощника главного констебля, он был лет на десять старше.

– Вы знакомы с термином «гомицид»?

– Не уверена, – сказала Эдит и быстро добавила, забыв, что хотела изображать дурочку: – Это было убийство через повешение?

– Все верно. В судебно-медицинской экспертизе это редкое заключение. По одному только осмотру тела почти невозможно с точностью определить, самостоятельно человек повесился или его повесили.

Он дотронулся до лежащего на столе конверта с клапаном с намотанной на него нитью, а затем поднялся. Сглотнув, Эдит задрала подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

– Необходимы осмотр места происшествия, изучение предмета удушения, узла, направления волокон, если это веревка, реконструкция положения подвешенного тела…

– Вы что-то нашли? – прямо спросила Эдит.

Ллойд признался:

– Не могу разглашать детали, но у нас есть основания полагать, что имел место именно гомицид. В связи с этим дело о самоубийстве переквалифицировано в дело об убийстве с сокрытием улик.

Эдит подалась вперед, стараясь не глядеть на конверт.

– И теперь мистер Морелл – подозреваемый? Это же просто смешно!

– А вы подозреваете кого-то другого?

– Как я могу подозревать кого-либо в убийстве, если две минуты назад я даже не знала, что это убийство? – воскликнула Эдит, и брови офицера взлетели вверх. – Прошу прощения, сэр, – буркнула она и добавила, на этот раз куда спокойнее: – Он ни за что не навредил бы Лиме.

– В этом нам предстоит убедиться, – не стал спорить Ллойд. – Мистер Морелл не арестован, а всего лишь задержан для допроса. Как вы считаете, на кого еще нам стоит обратить внимание? Учителя, тренер, одноклассники?

К голове Эдит прилила кровь. У нее не было причин сомневаться в заключении судмедэксперта. Кто-то это сделал.

Ей вдруг вспомнилось, как Борски отправился искать Лиму, оставив Эдит проводить тренировку. Мог ли он в это время на самом деле прятать следы совершенного преступления? Подвешивать отяжелевшее от смерти тело Лимы на ветку?

Ее замутило. Растопырив пальцы на холодной поверхности стола, Эдит по очереди рассматривала каждый, чтобы сосредоточиться и прийти в себя.

Несколько дней назад на уроке экономики Робин выкрасила ногти в три цвета, и на всех, кроме розовых, лак успел потрескаться.

– Мисс Данлоп? Вам нехорошо?

Ллойд склонился к ней. Его чрезмерно подвижные брови домиком сошлись у переносицы. Эдит облизнула сухие губы и отрывисто ответила:

– Все в порядке. Я просто кое-что вспомнила.

– Это связано с вашим дядей?

– Нет, с нашим тренером. Лима всегда была его любимицей. В смысле, это заслуженно, но… В последнее время происходило что-то странное. Она будто не могла на него смотреть. Я почти уверена, что она старалась его избегать. В тот день, двенадцатого января, она вообще не пришла на тренировку. Он оставил нас одних на поле и пошел ее искать.

– Во сколько это было?

– Около девяти вечера… Я опоздала.

– Имя вашего тренера?

– Борски. Гордон Борски.

Схватив со стола шариковую ручку, Ллойд записал имя на ладони, а затем опустил ее на конверт и кивнул Эдит.

– Спасибо, мисс Данлоп. Мы обязательно поговорим с вашим тренером.

– А мистер Морелл?..

– И с ним тоже, – с улыбкой заверил ее офицер и взглянул на наручные часы, дешевые исцарапанные «Касио». – Бог ты мой! Мне уже давно пора!.. Спасибо, что согласились побеседовать. – Он дернул ближе к запястьям рукава форменной куртки и серьезно добавил: – Передайте семье, что в случае необходимости вашего адвоката можно направлять в отделение в Мейдстоуне, на Саттон-роуд.

– У нас нет адвоката, – холодно ответила Эдит.

Офицер удивленно откликнулся:

– Вот как? Такая школа… Ну, тогда самое время его завести.

Он вышел из кабинета. Эдит подождала, пока его гулкие шаги в коридоре стихнут, и схватила со стола забытый конверт. Торопливо размотав бечевку, она разогнула картонный клапан и запустила пальцы внутрь. Ее потряхивало от любопытства, нетерпения и страха, и она поздно сообразила, что вместо глянцевых фотографий и шершавых отчетов в конверте лежит лишь пустой лист бумаги.