От названия Пожарный тупик за версту веяло частным сектором на самой что ни на есть окраине, но, судя по навигатору, находился он в центре, в ста метрах от площади Ленина, средоточия культурной жизни городка.

У дома номер пятнадцать не то чтобы машину, велосипед не примкнешь. Щедрый решил попытаться приткнуться на стоянке у торгового центра с таким летним названием «Арбуз», а заодно купить гостинцы для бабы Ули, разговорчивой соседки Щербакова. Удалось и то и другое. Козий сыр «Белая леди» продавался по цене крыла самолета. Домашняя колбаса, копченная на черешне, отставала ненамного и, наверное, поэтому продавалась совсем маленькими батончиками. Пришлось взять два. Остается надеяться, что информация, полученная от бабы Ули, будет стоить таких непомерных расходов.

Расплатившись, Щедрый направился к выходу, но был остановлен телефонным звонком. Номер высветился незнакомый, но это вполне мог быть кто-то из его новоракитинских помощников, и майор нажал на кнопку.

– Здравствуйте, Андрей Геннадьевич, – раздался в трубке смутно знакомый женский голос.

– Здравствуйте, – ответил он, стараясь определить имя звонившей.

– Это Мария Анатольевна! Узнали?

– Конечно! Очень рад слышать ваш голос! – Он действительно был рад, что она жива и голос звучит бодро и даже весело, несмотря ни на что.

– Я тоже очень рада вас слышать. Спасибо большое за все, что вы для меня сделали. Мне Глеб рассказал про куртку. Это очень трогательно с вашей стороны, ведь мороз был нешуточный, вы могли заболеть. Я хотела сказать, что на самом деле никто меня не бил. Я споткнулась – сами понимаете, возраст, – упала и ударилась головой.

– Ага, – усмехнулся майор, – а потом сами оттащили себя за ноги в кусты.

– За ноги? А, ну да… Так и было. Во всяком случае, заявление писать я не буду.

Врач посоветовал как можно скорее забыть о случившемся, а как его забудешь, если придется о нем писать? Не зря говорят: что написано пером, не вырубишь топором. Отпечатается в мозгу до конца жизни. Оно мне надо?

– Что вы такое говорите? – возмутился Щедрый. – Вы же понимаете, что в отношении вас совершено общественно опасное деяние. Не хотите писать – на здоровье! Мы в любом случае будем действовать по собственному алгоритму. А то, чем вы сейчас занимаетесь, можно расценивать как укрывательство преступления, за которое уголовной ответственности никто не отменял. Статья 307 Уголовного кодекса Российской Федерации определяет лжесвидетельство как умышленную дачу заведомо ложных показаний в суде либо в ходе досудебного производства, за которое предусмотрено максимальное наказание в виде лишения свободы на срок до пяти лет.

– Пять лет? – Она помолчала немного, потом заявила: – Нормально! Правнучки вырастут, Валюшка пойдет на пенсию. Я буду свободна во всех отношениях.

– Как хотите, мое дело предупредить! Увидимся в суде. – И Щедрый нажал на кнопку отбоя.

Телефон тут же затрезвонил снова.

– Ну что вы ругаетесь? Давайте по-хорошему, как цивилизованные люди. А что, если я поделюсь с вами информацией по интересующему вас делу? Зачтется мне это как помощь следствию?

– Ну, смотря какая информация…

– Машина, ну, та самая, что была в парке, – «Рено Логан», новый кузов, цвет – «черная жемчужина», госномер А547. Думаю, вы сможете ее найти без последних букв и номера региона.

– Откуда такая информация?

– Я не могу открыть своего источника, – Щедрый подумал, что фраза эта наверняка взята из какого-то детективного фильма, – но информация точная. Он сам мечтает о такой машине, поэтому обратил внимание. На вашем месте я бы нашла хозяина машины и поинтересовалась, где он был рано утром одиннадцатого февраля.

– Бла-го-дарю, – задумчиво произнес майор.

– Значит, мы договорились! – обрадовалась Мария Анатольевна.

– Пока нет. Мне нужно проверить информацию.

– Ну-у‑у, – обиженно протянула старушка.

– Я вам перезвоню, – пообещал Щедрый.

Он тут же набрал своего зама и продиктовал номер машины.

– Как срочно это надо, Геннадьич? – поинтересовался тот. – Как обычно вчера?

– Позавчера, – буркнул Щедрый. Шутить не хотелось. Старушка сказала, что насчет машины ей сказал «он». Хозяин хаски? Надо найти его, у Полякова наверняка остались координаты, и расспросить поподробнее. Может, он видел человека, который был за рулем? Сможет составить фоторобот?

Размышляя таким образом, Щедрый прошел по дорожке, ведущей к дому номер пятнадцать, где проживал Святослав Щербаков, и вдруг увидел припаркованный возле подъезда автомобиль «Рено Логан». Покупать в ближайшие несколько лет новый автомобиль Щедрый не планировал, поэтому сказать, новый кузов у стоявшей перед ним машины или старый, он с ходу не мог, цвет точно был черным, и даже зимняя грязь не скрывала наличие перламутрового лака, так что, вполне вероятно, это была именно «черная жемчужина». Но главное – номер! А547 – он точно соответствовал тому, что назвала новоракитинская мисс Марпл. Конечно, из-за недостающих цифр, которые либо не рассмотрел, либо не запомнил ее таинственный информатор, засветиться в парке утром одиннадцатого февраля мог совсем другой «Рено Логан», но в подобные совпадения верилось с большим трудом. И все-таки Щедрый не стал давать отбой заму. Вдруг у матвеевского автомобиля все-таки отыщется близнец.

Он ударил ногой по колесу, машина протяжно завыла.

Сначала в окно второго этажа высунулась бабуля в коричневом шерстяном платочке, а затем на балкон рядом с ее окном вышел мужчина в рубашке в черно-синюю клетку. Щелкнул брелоком, отключая сигнализацию, покосился на Щедрого.

– Щербаков Святослав Дмитриевич? – произнес тот достаточно громко, чтобы стоящий на балконе мужчина мог его услышать.

– Предположим.

– Откройте, пожалуйста, поговорить нужно. – И Щедрый показал свое удостоверение.

– Домофон ноль-ноль-семь, поднимайтесь, – абсолютно спокойным тоном произнес Щербаков.

Нажав на кнопки домофона, Щедрый взбежал на второй этаж. Хозяин уже поджидал его возле открытой двери. Заходя, Щедрый почувствовал пристальный взгляд, буквально прожигающий спину в районе лопаток, – очевидно, баба Уля несла караул исправно.

– Что вы хотели узнать? – спокойно спросил Щербаков.

– Только одно – зачем вы убили Еву Королеву?

– Я ее не убивал, – сказал Щербаков. И сказано это было с такой грустью, с таким отчаянием, что Щедрый невольно проникся скорбью стоящего напротив человека.

– Но есть свидетель, который видел вас в Новоракитинске, в парке. И потом, у вас есть прекрасный мотив.

– Это еще какой? – Щербаков посмотрел на майора, слегка прищурив глаз, словно думал, с какого бока подступиться к сложной задаче.

– Тетка Евы шантажировала вас, вымогала деньги.

– То разве деньги? Две с половиной сотни. Разве за такое убивают?

– Поверьте, убивают за гораздо меньшие суммы.

– И вы поверьте, я скорее бы тетку убил, чем Еву. Выпьете?

– Я на работе, – отказался Щедрый.

– Да я вроде как тоже на работе. Только не получается у меня работать. Знаете, вы как хотите, а я… – Он развернулся и направился по длинному коридору в глубь квартиры. Щедрый пошел следом.

Они оказались в большой комнате с зашторенными окнами и большой старинной люстрой под потолком. Лампочки в виде свечек, причем не чинно горящих, а словно танцующих на ветру, горели вполнакала.

На большом рабочем столе стоял открытый ноутбук, на экране – фотография молодой девушки.

– Дочка? – кивнул Щедрый.

– Да, Людмилка. Вы присаживайтесь. У меня тут немного беспорядок…

Щедрый огляделся. Присесть можно было только в большое рабочее кресло на колесиках или на расстеленный диван, кое-как накрытый клетчатым, в цвет рубашки хозяина пледом.

Майор предпочел кресло.

– Сейчас. – Щербаков исчез в коридоре и через полминуты вернулся с двумя пузатыми бокалами в одной руке и барным стулом с высокой хромированной спинкой и белоснежным кожаным сиденьем в другой.

– Держите. – Он поставил бокал перед Щедрым, и тот протестующе выставил вперед ладонь. – Да знаю я, что вы на работе. Слышал. Чисто за компанию.

Математик открыл шкаф, и взгляду Щедрого предстала целая батарея бутылок и коробок с алкоголем. Щербаков не глядя взял одну, отвинтил пробку, плеснул в свой бокал немного темно-янтарной жидкости – в комнате запахло табаком, кедром и чем-то сладким, – еще раз вопросительно посмотрел на гостя, пожал плечами и сел на стул. Щедрый ждал, что он залпом проглотит коньяк, но Щербаков не спешил. Смотрел на жидкость в своем бокале, словно пытаясь загипнотизировать ее взглядом.

– Наверное, я любил ее, – наконец произнес он. – Еву. Наверное. Она была странная. Вроде умная девчонка, не дура. Один раз смотрю – а она спит на лекции. Пришла экзамен сдавать, знаний ноль. Задачку вроде решила, а в теорию, такое впечатление, что просто не заглядывала.

Святослав Щербаков смотрел на бокал, в котором отражались танцующие на ветру свечи допотопной люстры, шторы, диван под клетчатым пледом, он сам и вся его жизнь, которая катилась под откос со все возрастающей скоростью.

С чего все началось? Наверное, со свадьбы. Это был тот самый классический студенческий брак, когда, познакомившись на последнем курсе, они вспыхнули и, приняв страсть за любовь, а самих себя – за две половинки целого, вечного, такого, что на всю оставшуюся жизнь, поженились спустя полгода после знакомства. Отца Святослав не знал, воспитывала его бабушка. Она считала, что молодые поспешили, но, когда родители невесты предложили скинуться молодым на первый взнос за квартиру, не колеблясь, отдала все свои сбережения, отложенные на черный день.

Когда Настя сообщила о своей беременности, именно бабушка выступила против аборта. Святослав, скорее всего, не возражал бы, но бабушка, никогда до этого не вмешивавшаяся в жизнь молодой семьи, смогла найти убедительные аргументы.

Тогда она не знала, что вскоре наступят те самые черные дни, на которые она собирала деньги. К счастью, бабушка этого не поняла. Инсульт. Еще три дня Святослав жил надеждой, что все обойдется. Сидел возле больничной кровати, где она с каждым часом угасала буквально на глазах. Гладил холодные пальцы и обещал, что все будет хорошо. А она точно знала, что для нее все уже кончено, смотрела на него и плакала. Тихо, беззвучно. Так же тихо и беззвучно она ушла из жизни. Из своей и его. А больше никого у них не было. Настя, ревновавшая мужа к бабушке, и малютка Людочка – не в счет.

Святослав тогда только поступил в аспирантуру. Получал стипендию, попутно подрабатывал репетиторством. Приглашать учеников к себе он не мог – трудно уговорить грудного младенца соблюдать тишину. Приходилось мотаться по городу, много времени уходило на переезды, и деньги получались совсем небольшие. А ведь надо было еще выплачивать ипотеку. Благодаря освободившейся бабушкиной квартире он смог заниматься с учениками в ней, и это значительно увеличило его доходы. Математику он не просто знал – он ее любил, умел простым языком объяснить самые заковыристые задачи. А потому ученики у него не переводились. С деньгами стало полегче, но появилась другая проблема – Настя. Она считала, что Святослав недостаточно уделяет времени семье.

Первая серьезная размолвка произошла, когда он забыл о дне рождения тещи. Нет, конечно же, у них и до этого были небольшие стычки. Какая семейная жизнь без них обходится, но они походили на новогодние фейерверки – вспыхнул, разбросал искры и погас. Эта же напоминала загоревшийся торфяник, который разгорается медленно и может тлеть очень долго – несколько месяцев, а иногда и лет. Периодически они пытались мириться, порой у них это даже получалось, хотя даже в хорошие дни Святослав не мог не чувствовать отчужденности жены, не видеть опущенных уголков ее губ.

Причиной упреков могло быть все: оставленная на кухонном столе чашка с недопитым чаем из-за внезапно зазвонившего телефона, слишком позднее возвращение с работы, отказ отправиться на совместную прогулку.

Благодаря тому, что Святослав не так много времени проводил дома, отношения не дошли до той стадии, когда оставаться под одной крышей просто опасно для здоровья. Иногда он задумывался о разводе, но не мог оставить Настю с Людочкой. Другое дело, если бы инициатива исходила от жены. Но ее, казалось, все устраивало, и Святослав просто плыл по течению.

Предложение устроиться на работу в Индустриально-педагогический колледж Настя восприняла с радостью – наконец-то у мужа будет нормированный рабочий день, как у всех нормальных людей. Но чуда не произошло. Во‑первых, ученики, с которыми Святослав занимался в бабушкиной квартире, а также их родители ни в коем случае не хотели отказаться от прекрасного репетитора. Во‑вторых, благодаря отзывам отучившихся и успешно поступивших в вузы подопечных, у Щербакова даже сформировался своеобразный лист ожидания, и он подумывал обзавестись помощником.

Тогда, в канун Нового года, отправив жену с дочкой на Красную Поляну, он вдруг понял, что ужасно устал. Просто смертельно. Такое с ним случалось довольно редко, и для выхода из этого состояния был только один проверенный способ – проспать энное количество часов. Что он и сделал.

Проснулся в полной темноте и понял, что до окончания года осталось всего сорок минут. Первой мыслью было повернуться на другой бок и продолжить терапевтический сон, но, во‑первых, спать как-то уже не хотелось, а во‑вторых, в детстве маленький Святослав очень любил Новый год. Бабушка обязательно покупала елочку – непременно живую, с мягкими иголками, которые, если их растереть в пальцах, пахли смолой. Конечно же, стол из кухни переносился в комнату и накрывался белоснежной скатертью, из серванта доставался старинный сервиз, хрустальные бокалы с наклейкой Made in Bohemia. На столе обязательно были холодец и салат оливье. А еще много всего вкусного: собственноручно сделанные бабушкой эклеры с заварным кремом и торт «Наполеон», конфеты «Мишка на Севере», «Белочка», «Красный мак», «Кара-Кум». Была еще какая-то еда типа колбасы, сыра, грибов, огурцов, помидоров. Но это уже просто чтобы стол не казался пустым. Да, еще, конечно же, узвар. Не то бледное подобие, которое в столовой колледжа именуют компотом из сухофруктов, а самый настоящий узвар, сваренный по традиционному русскому рецепту, когда фрукты не варятся, а только доводятся до кипения, после чего настаиваются долгое время в кастрюле, укутанной старым одеялом. Готовила узвар бабушка нечасто, только в настоящие праздники, а вкус, надо же, запомнился на всю жизнь.

Святослав посмотрел на часы. Елочку и узвар сейчас, конечно, уже не купишь, сервант переехал в качестве наследства к соседке Ульяне Андреевне, бабушкина посуда стоит где-то на антресоли в шкафу, а за всем остальным можно сгонять в «Арбуз». Там наверняка есть и оливье, и сырно-колбасная нарезка, и эклеры, и «Наполеон», и всяческие конфеты. Если постараться, можно до двенадцати успеть, а потом сидеть, дегустировать и сравнивать с детскими ощущениями. Главное, чтобы «Арбуз» не устроил «обеденный перерыв» для сотрудников, работающих в ночную смену, чтобы те, как все нормальные люди, могли загадать желание под бой курантов. Куртку Щербаков натягивал уже на лестнице, молнию застегивал на бегу.

У единственной работающей кассы стояло, нетерпеливо поглядывая на часы, человек пять, и Святослав поспешил к кассам самообслуживания.

Собираясь поднести к сканеру контейнер с оливье, он вдруг услышал за спиной тихий голос:

– Не надо это брать.

– Почему? – Он обернулся. – Королева? Что вы тут делаете?

Вопрос был дурацким – на девушке была зеленая куртка с алым логотипом «Арбуза», но она поспешила ответить:

– Работаю. Ассистентом зоны касс. Вы сканируйте пока остальное, а я сбегаю за хорошим салатом. А то скоро магазин закроется.

Она прибежала через минуту – раскрасневшаяся, довольная.

– Вот, этот вкусный, наш, арбузовский. А тот, что вы взяли… Да пробивайте же, три минуты осталось. Мы в 23:45 закрываемся.

Покупки были благополучно оплачены и сложены в большой пакет, до конца года осталось еще шестнадцать минут.

– С наступающим вас, Королева, – сказал Щербаков.

– И вас, – смущенно пробормотала она.

– У вас сейчас, наверное, банкет будет? – предположил он.

– Что вы! Начальство категорически запретило оставаться после закрытия. Сейчас охрана все закроет, опечатает. Побегу в общежитие, там отпраздную.

Щербаков мысленно прикинул, сколько Ева будет добираться до общежития, и вдруг, сам не зная почему, предложил:

– А давайте пойдем ко мне! Я тут в двух шагах живу.

– Неудобно как-то, – испуганно сказала она. – И потом, что ваша семья скажет?

– Я сегодня без семьи, отправил их на Кавказ на лыжах кататься.

Испуга в глазах девушки стало еще больше.

– Без семьи? – растерянно проговорила она.

– Послушайте, Королева, я же вас не экзамен сдавать приглашаю, а помочь мне накрыть праздничный стол и съесть все, что я купил в вашем маркете. Никакого криминала в этом нет. Посидим с часик, а потом я пойду спать, а вы побежите в свое общежитие. Просто я привык Новый год встречать с семьей, а тут оказался один. У меня, честно, никаких задних мыслей нет.

И она согласилась.

До бабушкиной посуды в тот раз руки не дошли. Ева разложила закуски на тарелки, найденные в шкафу, Святослав открыл шампанское. Странный это был Новый год. Без елки, без фейерверков, без подарков. Щербаков пробовал сладости и вспоминал свое детство. А потом пришла Евина очередь вспоминать. И оказалось, что о родителях она помнит совсем немного – лето, озеро, уточек и как они с мамой любили сидеть на скамейке и смотреть на воду.

– Я, когда часы били, загадала, чтобы снова оказаться на той скамейке. Лежать на спине и смотреть на небо, – призналась Ева.

– Что было дальше? – спросил Щедрый.

– Ева работала в супермаркете по четыре часа в день, с двадцати двух до двух. Деньги смешные, но ей хватало, если, конечно, не тратить их на такси. А иначе ночью до общежития никак не добраться. Я дал ей запасной ключ и предложил ночевать в этой квартире. Она все равно ночью пустовала.

– Вы всем даете ключи от своей квартиры?

– Зря вы иронизируете. – Щербаков поставил бокал на стол, так и не выпив. – Просто реально пожалел девчонку. Мне в тот момент показалось, что ей больше всего хотелось, чтобы кто-то ее пожалел. А ключи – да, нечасто, но даю. У меня как-то ученик один жил целых два месяца. Дом у них сгорел, отец с матерью перебрались к родне в деревню, а парень уж очень талантливый был. В Москву хотел поступить. Сейчас учится в МИФИ.

– И что Королева на ваше предложение ответила?

– Сначала отказалась, хотя по глазам было видно, что предложение ей понравилось. В марте на женщину, ее коллегу, напали, когда та ночью возвращалась пешком домой. Забрали деньги, телефон, сережки копеечные. Я повторил предложение, и только тогда…

– То есть она стала с вами жить с лета прошлого года? – уточнил Щедрый.

– Да нет же, – досадливо поморщился Святослав. – Она переехала из общежития в эту квартиру. Днем, когда я работал с учениками, она уходила, вечером уходил я. Понимаю, на что вы намекаете, но для меня она была моей студенткой, а со студентами я никаких отношений не имею.

– То есть вас с Королевой связывали чисто платонические отношения? – задал провокационный вопрос Щедрый. – Или после первого курса она перестала быть вашей студенткой, и тогда…

– И тогда… Мы в очередной раз поругались с Настей. Некрасиво поругались, грязно. И я отправился сюда. Лег спать и даже не услышал, как она вернулась с работы. Ну и тогда все произошло.

Святослав замолчал, и Щедрый понял, что больше ничего он рассказывать не намерен, по крайней мере сейчас.

– Что произошло десятого февраля?

– Мне позвонила жена. С чужого телефона. Сказала, что она в больнице, Ева напала на нее, ударила ножом.

Молчание длилось так долго, что Щедрому пришлось напомнить о своем существовании.

– И? – многозначительно произнес он.

– Мне нужно было поехать сюда, к Еве, – глухо произнес Щербаков и снова замолчал. Кулаки его сжались, и майор понял, что математик никогда не простит себе этой ошибки.

– А вы? – не выдержав, прервал молчание Щедрый.

– Я поехал в больницу к Насте. Мне нужно было оценить степень тяжести… Убедиться, что это не бред. Ева… Она просто не могла этого сделать. Она…

– И все-таки она это сделала?

– И все-таки она это сделала, – эхом отозвался Святослав. – Потом, когда все закончилось, я вспоминал то утро, наше последнее с Евой утро. Думаю, она спланировала все заранее и готовилась. Когда я проснулся, она сидела в кухне на полу. В платье домашнем, хотя обычно в это время уже была одета. На столе стоял завтрак – тосты, кофе, круассан, варенье из райских яблок… Это варенье она привезла из своего родного города, ездила туда в сентябре к женщине, которая была ее няней в детстве. Меня звала, а я, вот же дурак, отказался.

Щедрый кивнул, вспомнив приходящую няню Маргариту Давыдовну. Как она тогда назвала его и Еву? Неприкаянные души? Кажется, математик тоже пополнил их ряды.

– Яблочки маленькие, целиком сваренные, с хвостиками. Прозрачные – семечки видны. Вкусные, – продолжал Щербаков. Ему легче было говорить о чем угодно, только не о том, чего ждал от него Щедрый.

– Вы говорите, она сидела на полу? – спросил он. – Почему на полу? Зима все-таки, полы у вас вроде не с подогревом.

– Да, дом старый, тогда не делали полы с подогревом. Этот дом был построен еще в позапрошлом веке…

Щедрый понял, что сейчас пойдет рассказ о доме, его архитектуре и его обитателях.

– Она любила сидеть на полу?

– Ева? Нет, летом она сидела на подоконнике, говорила: если закрыть глаза, можно представить, что двор – это Ведьмино озеро и она, словно в детстве, сидит на скамейке. Рядом – мама.

– Летом – на скамейке, а зимой?

– Она сказала, что плохо себя чувствует. Что ей еще на работе стало плохо. И чтобы я не волновался – это просто легкая простуда, она уже приняла таблетки, и скоро все пройдет. Я спросил, поедет ли она в колледж, она сказала, что хочет отлежаться один день. Это было разумно, и я ушел.

– А когда вернулись…

– Когда вернулся, она так и сидела в той же позе. Свет на кухне был выключен. Я включил и понял… Понял, что она…

– И что вы сделали?

– А что бы вы сделали на моем месте?

Щедрый пожал плечами:

– Вызвал скорую, полицию.

– Может быть, сейчас я бы так и поступил. Но тогда… Я словно обезумел. Мне казалось, что я сплю. Сейчас проснусь, и все будет по-прежнему – завтрак, варенье из райских яблок, совместная поездка в колледж, наши разговоры по вечерам, мечты о поездке в Новоракитинск…

– И тогда вы?

– Да, я… Я поднял ее – она была легкая, как ребенок, но очень холодная. Лицо спокойное-спокойное… Я положил ее на заднее сиденье и поехал в Новоракитинск. Ночь, дорога пустая. Домчал за три часа. Заехал прямо в парк, подъехал к озеру, положил ее на скамейку. Она одна там была, скамейка эта.

– А пальто? – спросил Щедрый.

– Что – пальто? Точно! Там было пальто. Мужское. Кто-то, видно, забыл на скамейке. Хорошее такое, мягкое. И запах… Запах хорошего одеколона. Я еще подумал. Что Еве холодно вот так, в одном платье, лежать на скамейке, и накрыл ее этим пальто. В этот момент еще луна взошла, и мне показалось, что Ева улыбается. Что ей хорошо, понимаете! Ей было по-настоящему хорошо!

Щербаков замолчал, снова взял бокал, наклонил, осторожно повернул, рассматривая темную жидкость, и поставил на стол.

– Может, все-таки выпьете? – предложил он Щедрому.

– Не могу. – Майор покачал головой.

– Вот и я не могу. Ни работать, ни думать, ни даже напиться до чертей зеленых. Лучше бы я замерз в том парке.

– Вы, кстати, никого там не видели?

– Парнишка в кофейне сидел. Я еще подумал Еве купить кофе с круассаном, а потом решил не светиться. Еще, кажется, кто-то шел. То ли лыжник, то ли просто с палками.

– М‑да, не светиться… Вы же понимаете, что это срок?

– Понимаю. Мне собирать вещи?

– Пока нет. Но из города не уезжайте, пожалуйста.

– Куда же я поеду? – Щербаков развел руками.

– Да кто вас знает?