Мария Анатольевна проснулась и поняла, что ей срочно, ну просто позарез нужно в туалет. Она села на кровати – голова закружилась, палата поплыла перед глазами, – опустила ноги и обнаружила на полу свои стоптанные домашние тапки. Нет, когда-то, лет десять тому назад, они были очень даже ничего, но тапки – это не вино, которое с годами становится только лучше. Скособоченные, с потертыми носами – позор, а не тапки. В шифоньере (Валюшка называла его шкаф-купе) у Марии Анатольевны на полочке лежал комплект одежды «на выход» – платье серое жаккардовое с красивыми венскими вытачками, новое белье и тапочки. Серенькие, под платье, очень симпатичные. Понятно, куда имелся в виду выход, но для больницы тоже бы сгодились. Интересно, который час? Валюшка наверняка на работе. Позвонить бы ей, попросить принести тапки. Да она небось вечером придет уставшая, кинется ужин готовить. Опять же у внучек уроки нужно проверить. Не до матери ей. Спасибо хоть такую обувку привезла.

Чтобы не упасть, пришлось схватиться за спинку кровати и постоять немного – пол под ногами буквально ходил ходуном. Вспомнилась старая музыкальная комедия, где охранник жаловался на заключенных, которые каждый раз в его дежурство раскачивали тюрьму[12]. Мария Анатольевна улыбнулась своим воспоминания и почувствовала, что организм понемногу приспособился к вертикальному положению, да и голова уже не так кружилась. Медленно, по стеночке, она подошла к двери, толкнула ее.

– Мама! – раздался Валюшкин крик. – Мамочка!

Мария Анатольевна поняла, что стоит в больничном коридоре, где почему-то находятся Валюшка с зятем Алексеем, обе внучки и еще какой-то мужчина. При виде полуодетой Марии Анатольевны вся эта толпа бросилась ей на помощь, без которой она бы прекрасно обошлась. Хорошо, что вовремя вмешалась медсестра – высокая мощная женщина, чем-то похожая на фрекен Бок, домоправительницу из мультфильма про Карлсона. В мгновение ока откуда-то появилось инвалидное кресло, и фрекен Бок, несмотря на активное сопротивление, усадила в него Марию Анатольевну.

– Мне нужно в туалет! – простонала та.

– Я в курсе, – промолвила медсестра. – Для этого вовсе не нужно было устраивать переполох в коридоре. Доктор мне голову оторвет, когда узнает, что вы разгуливали без разрешения.

– Оторву! – раздался за спиной у Марии Анатольевны мужской голос. Она повернула голову – слишком быстро для еще не совсем пришедшей в чувство головы – и увидела доктора, похожего на Чехова. – Давайте-ка, голубушка, вернемся в палату.

Валюшка что-то спрашивала у доктора, а медсестра вкатила коляску с пациенткой в палату.

– Вот ваш санузел. Палату вам зять оплатил отдельную, со всеми удобствами. За дверью душ и унитаз. Только рано вам еще вставать, вот ваш туалет, по крайней мере на сегодня. – И она показала на невысокий табурет возле кровати, на котором стояло (или лежало, кто его разберет) медицинское судно.

– Я еще не совсем в детство впала, чтобы снова на горшок ходить! – возразила Мария Анатольевна, потихоньку сползая с кресла. – Можно я все-таки по-взрослому? – Она ухватилась за ручку двери и, не дожидаясь ответа медсестры, проскользнула в туалет.

– Не закрывайтесь только, – напутствовала ее медсестра.

Жидкое мыло в туалете пахло розами. Надо же, Алексей оплатил отдельную палату. Не пожалел денег! Все-таки замечательный у нее зять! Она вспомнила, как раздражал ее Алексей, когда сразу после свадьбы обосновался в их квартире. Конечно, она могла заставить его жить по своим правилам, но не стала. Приняла таким, как есть. Сказала себе: зять у меня хороший. Хороший! И вот результат. Наверное, слова Ходжи Насреддина «Сколько ни говори: «халва, халва», во рту слаще не станет» касаются только халвы. А может, кроме слов нужна еще вера в то, что в каждом человеке обязательно найдется что-нибудь хорошее. И если это хорошее постоянно холить и лелеять, то оно обязательно даст плоды.

Мария Анатольевна легла на кровать – надо же, кровать просто космическая какая-то. В роддоме, где она рожала Валюшку, кровати были с панцирными сетками, растянутыми до такой степени, что прогибались почти до самого пола. А тут – хоть не вставай совсем. Но вставать надо, небось ее лежание в копеечку обходится. Лучше правнучек на весенние каникулы свозить куда-нибудь на эти деньги. Или внучке в Москву отправить. Как они там, в Москве этой? Совсем одни.

Мария Анатольевна почувствовала, что еще миг – и она заплачет, но тут дверь открылась, и в палату вошел доктор.

– Как самочувствие? – спросил он.

– Отлично! Я бы уже домой хотела пойти, – доложила Мария Анатольевна.

– Пойдете, обязательно пойдете. – Доктор поводил у носа пациентки блестящим молоточком, попросил достать указательным пальцем до носа, откинул одеяло, постучал по коленкам, по локтям. – Обязательно пойдете. Только не сегодня. Полежите до завтра, а там видно будет.

– А можно мои зайдут ко мне?

– Не можно, а нужно. Только с тремя условиями: не больше двух человек одновременно, – доктор загнул большой палец на левой руке, – не больше пяти минут, – указательный палец лег на большой, – и через пять минут чтобы духу их не было в отделении. У нас тут все-таки больница, а не вокзал.

Первой зашла Валюшка со старшей правнучкой. Поохала, повздыхала. Про тапочки Мария Анатольевна говорить не стала – завтра обязательно уговорит доктора, чтобы отпустил ее домой. Зятя Алексея, сменившего Валюшку у постели тещи, она сдержанно поблагодарила, не удержалась, попеняла-таки за лишние траты.

Следом за зятем зашел тот самый мужчина, которого Мария Анатольевна заметила в коридоре. Она было подумала, что он из полиции – уж слишком лицо знакомое. Хотя нет, в полиции она видела только охранника да майора Щедрого с товарищем. Напрягла мозги и вспомнила: это же его она видела, когда шла в парк. Это же он ее ударил! Глаза заметались по палате в поисках хоть какого-нибудь средства защиты. Судно! Стоит совсем близко: руку протяни – и достанешь. В прошлый раз ему повезло – сзади подкрался, а сейчас она во всеоружии. Еще шаг, и огребет по полной. Будет знать, как нападать на беззащитных женщин.

Не сводя глаз с посетителя, Мария Анатольевна потихоньку подвинула руку, чтобы половчее схватить средство обороны.

– Вы меня не узнаете? – спросил мужчина. Голос у него, надо сказать, был очень даже приятный. Бархатный такой, слегка с хрипотцой. – Это мы с Герцогом вас нашли. Вернее, Герцог нашел, а я полицию вызвал.

«Я, что ли, в сумасшедшем доме лежу? – подумала Мария Анатольевна. – Герцог какой-то. А он тогда кто? Король-отец?»

– Герцог? – переспросила она и, не сводя глаз с мужчины, сомкнула пальцы на ручке средства обороны.

– Да, Герцог, – подтвердил мужчина. – Мы с вами часто в парке встречаемся. Только вы на нас внимания не обращаете…

Тут только до Марии Анатольевны начало доходить:

– Постойте, Герцог – это собака? Хаски? Белый, глаза голубые, а на носу – вот тут – пятнышко черное. Да?

Решив показать для верности, где у пса находилось пятно, на собственном лице, Мария Анатольевна выпустила ручку судна, в котором, впрочем, уже не было надобности.

– Вот-вот, – удрученно подтвердил мужчина. – На пса обратили внимание, а на хозяина – нет. Меня, кстати, Глеб зовут. А вас Мария, да? Внучки ваши сказали. Симпатичные они у вас, все в бабушку.

– Скажете тоже, бабушка симпатичная, – пробормотала Мария Анатольевна и добавила, что очень приятно, в смысле, узнать имя посетителя, хотя оно ей не очень понравилось – напоминало кусок льда, холодный и скользкий. Уточнять, что девочки ей не внучки, а правнучки, не стала – почему-то хотелось казаться в глазах гостя хоть капельку моложе.

– Вы хотели… – Взгляд Глеба упал на злополучное судно, и Марию Анатольевну бросило в жар.

– Нет, как вы могли такое подумать! – с горячностью возразила она. – Я просто хотела его убрать. А то неудобно как-то.

– Вы не стесняйтесь, ничего в этом зазорного нет. Я умею. За женой ухаживал.

«Так ты женат!» – мысль, пронзившая сотрясенный мозг Марии Анатольевны, была полна одновременно негодования, разочарования и сожаления.

– Доктор разрешил только пять минут каждому посетителю, – сухо сказала она и прикрыла веками глаза, изображая вселенскую усталость. Вам пора. К жене.

– К жене, наверное, все-таки рано, – сказал он грустно. – Во всяком случае, я на это надеюсь. Она умерла десять лет тому назад. Но с доктором спорить не стоит. Пойду я.

Мария Анатольевна села на кровати:

– Простите меня, ради бога!

– Да за что же? Не за что мне вас прощать, вы ни в чем передо мной не провинились. Доктор сказал, что вы здесь еще неделю минимум пролежите. Не будете возражать, если я еще зайду?

– С Герцогом? – Она улыбнулась.

– Его, к сожалению, не пропустят. Хотя он не простой пес, лечебный. Правда-правда! Врачи считают, что общение с собаками помогает человеку восстанавливаться после болезни. Даже термин такой есть – канистерапия. Так что, если вы не против, можно после выписки попробовать провести сеансы канистерапии в парке. Тем более что скоро весна. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну тогда до свидания, Мария?

– До свиданья… Глеб!

Имя уже не показалось неудобным. Конечно, немного неудобное, но вовсе не холодное.

Мария Анатольевна откинулась на подушку, закрыла глаза и собралась представить весенний парк, дорожку, хаски по имени Герцог и…

И тут в дверь постучали. Кого еще несет? Доктор и медсестры вряд ли будут стучать, свои уже все отметились.

– Войдите, – сказала Мария Анатольевна.

Дверь открылась. На пороге стоял улыбающийся кареглазый молодой человек, которого она про себя называла Айзеком, с бумажным стаканчиком в руках. От запаха кофе закружилась голова.

– Добрый день, бабушка! Я тебе капучинку принес. Тут, внизу, купил, в автомате. Капучинка не очень хороший, но ты любишь, я знаю.

– Тебя же нет! – прошептала Мария Анатольевна. – Они же сказали, что тебя нет.

Айзек поцокал языком, его карие глаза печально посмотрели на бабулю.

– Возьми капучинку.

Мария Анатольевна протянула руку, пальцы ее коснулись пальцев Айзека. Они были теплыми. Наверное, из-за стаканчика.

Ничего вкуснее этого капучино Мария Анатольевна не пила. Она даже зажмурилась от удовольствия.

– Ты садись, – сказала она после паузы, наполненной непередаваемым блаженством. – Рассказывай.

Айзек вместо того, чтобы обойти кровать и сесть в кресло, стоявшее у окна, снял с табуретки злосчастное судно и угнездился на ней. Ему явно было неудобно, тощие коленки торчали почти до ушей, но карие глаза сияли лучезарной улыбкой.