И снова вернулась тьма, зябкая сырость, грохот железных цепей, рытвистый камень. Где-то за этим камнем снова исчезло солнце. Какое-то время отпечатки солнца небесного и солнца подземного горели под веками, эхом блуждали под кожей. Анкарат вспоминал цвет неба – пронзительный, жатвенный; вспоминал вкус ветра – пыльный, перемешанный с запахами толпы. Вспоминал лица. Здесь, в темноте, они стали отчётливы: измождённое лицо Правителя, сизь под его глазами и муть в этих глазах; лица ребят из звена, затенённые виной, ужасом, гневом. Лицо Амии, после слёз нежное, как после дождя, её дрожащие пальцы у губ, её ясный последний взгляд – капля янтаря, упавшая в сердце. Анкарат не исполнил своё обещание, но сумел защитить – может ли быть, что Амия всё ещё любит?..

…отработанная порода, чёрное крошево, обломки…

Голос Килча из прошлого возвращался, просеивал мрак. Анкарат думал о лицах, которых не было в той толпе.

Килча не было. Не было никого из гарнизона. Не было Гриза – остался с древним народом, на Пути, о котором мечтал. Хорошо.

И не было мамы.

«Предатель. Извратил нашу цель».

Её слова впечатались в душу, бились, бились бесконечным эхом. Может быть, Амия не разлюбила. А мама? Анкарат подвёл её. Не успел объяснить про новое время. Но она ведь писала: «…изменишь мир, изменишь всю нашу землю. Никто тебя не остановит. Иди вперёд, пока слышишь солнце».

Анкарат так и сделал. Делал то, что она сказала, то, о чём говорила с детства, то, во что верил и во что она верила. Нет, не может быть, чтобы мама совсем от него отвернулась, это был просто плохой свет, просто страх, гнев Правителя затмил ей разум. После плохого света всегда приходит хороший. Она очнётся, она поймёт.

Эти мысли грызли больней, чем знаки в железе. Анкарат вспоминал людей Изумрудной Печати, их хворь, бессмысленность лиц, мглу в глазах, неподвижность. Измучившись от одиночества, голода, темноты, иногда представлял: может, провалиться в такую хворь было бы легче. Остановиться, не думать, не ранить себя железом. Просто смотреть в темноту, смотреть, как она блёкнет, сереет, как с каждым вдохом уходит жизнь. А сейчас? Сейчас та же бессмысленность, та же отсечённость от мира была повсюду.

Но Анакарат не мог сдаться.

Он слышал солнце совсем недавно или давно, неважно – слышал на той же скале, в которой был сейчас заключён. Значит, этот камень всё-таки проницаем.

Анкарат тянулся к солнцу сквозь воспоминания – те выцветали, как захватанное письмо, таяли звуки, выражения лиц, всё, что успел запомнить. Но голос солнца не мерк. Как вода стачивает породу, просачивается в пещерные трещины, так и этот голос тянулся к нему. Слабыми искрами, очень медленно. Медленно. Если бы отдать кровь, всё получилось бы. Найти хоть какой-то осколок камня, разорвать зубами ладонь. Но железо держало крепко, и Анкарату оставалась лишь память, остывшие искры да изредка – небо в квадрате двери.

Как это ужасно, говорил Килч, он не знает ни меры, ни жалости. Мне так жаль.

Что это? Когда Килч говорил такое, о чём? О чём он жалел? Ещё о каком-то сломанном элементе?

Килч говорил ещё, отчётливей и ясней. Из полумрака – полумрак, дверь открыта! – проступало его лицо, высохшее, постаревшее. Килч был здесь на самом деле. Разомкнул ошейник и заколдованные дуги, снял железные цепи. Анкарат рванулся к двери, но ноги не удержали.

– Не нужно, – предупредил Килч, нет, попросил. – На тебе удавка ведьмы из Чёрного Огня. И его клятва. Не нужно.

Как он не понимает? За этим порогом – солнце. Нужно просто добраться, а дальше…

– Анкарат. Послушай меня. Я помогу. Но ты должен послушать.

Ладно.

Анкарат сел, скрестил ноги, прислонившись к стене. Камень холодил неостывающие следы вдоль рёбер. Небо за дверью было таким прекрасным – багряные облака растекались лиловым мраком. Килч сел рядом, протянул флягу с отваром горькой травы и вязкой, сладковатой взвеси – дрянь, но сил придавала, проясняла мысли.

Килч долго молчал – словно камень скалы преграждал путь не только голосу солнца.

Килч тоже смотрел, как темнеет небо. Жаль, что пришёл так поздно – скоро на мир упадёт такая же тьма, как в узилище. Неба будет не различить.

Когда это случилось, Килч зажёг свет-путь – по стенам заплясали рыжие отсветы, потянуло свободным ветром: вот он, выход, иди вперёд, только вперёд.

– Ну? Что ты хотел сказать?

Килч тяжело вздохнул, сомкнул веки.

И всё-таки заговорил:

– Я добился для тебя милости. Мы долго решали… как поступить. Пришлось действовать осторожно, но теперь… Правитель может тебя отпустить. Я пообещал, что ты исполнишь его условия.

Килч выталкивал слова так медленно, глухо, что Анкарат сразу понял: условия эти нельзя принять, это что-то ужасное. А теперь, из-за помощи Килча, нельзя их и отвергнуть?

Не лучше ли попытать счастья сейчас, рвануться вперёд, пойти на запах свободного ветра?..

Анкарат стиснул зубы, задышал медленней, сдавил волей бешеный грохот сердца.

– Что за условия?

– Ты покинешь Город Старшего Дома. Отпустят и тех, кто захочет пойти с тобой. Сейчас они в заключении. Те, кто следовал за тобой не из-за связи Вершины. Те, кого ты отпустил. Их тоже отпустят, если ты согласишься уйти и убедишь отправиться следом.

Неужели? Килч и правда сумел добиться такого? Да, по родному городу Анкарат будет скучать, но ведь это свобода! Можно вернуться в долину, можно начать всё с начала, принести миру новое время!

– Я согласен!

Килч снова вздохнул – нехорошим, надорванным вздохом, то ли кашель в нём, то ли горький смех:

– Даже теперь, после всего этого… ты слишком торопишься. Это не всё.

Ты уйдёшь не просто из города. Уйдёшь с нашей земли, отправишься к чужому берегу, в край без настоящей тверди, в край чужих сил и Проклятий. Правитель сказал: «Нельзя отрицать: он умеет брать города, договариваться с чужой землёй. Пусть возьмёт для меня землю по другую сторону моря. Я предупреждал его: не прощу. А те, кого я не прощаю, не станут жить на моей земле. Но это – небывалое дело. Если сумеет, сможет вернуться. В любом случае там он не причинит вреда».

Анкарат задохнулся, в глазах потемнело. Изгнание, участь страшнее казни, хуже смерти на родине. Другая земля. Чужая. Не примет и не услышит, не ответит ни крови, ни сердцу, путь в пустоте, хуже только странствовать в море. Ну что же. Как он всегда говорил? Приду в другой город, стану кем захочу. И с другим берегом будет так же. Кто-то может бояться изгнания, но не Анкарат. Есть даже надежда на возвращение.

– …А перед тем как ты отправишься в путь, – договорил Килч бесцветно, – передашь ему связь с городами, которую создал. Всю, без остатка. Это сложно сделать. Но это возможно. Он пойдёт с тобой в сердце Вершины…

– Нет.

Нет, ни за что. Совсем отдать их Правителю – предательство, преступление, нет, Анкарат так не поступит.

– Анкарат…

– Ты знаешь, что на самом деле творится в сердце Вершины? Что там всюду пепел, что Правитель сжигает людей в Испытаниях, лишь бы сохранить силу, удержать власть? Знаешь? Если я соглашусь, так будет всюду!

Килч не ответил, но Анкарат видел по горькой линии губ, по сомкнутым в побелевший замок пальцам: да, он всё знает.

– Это единственный шанс, Анкарат. Я так хочу помочь. Пожалуйста…

Пожалуйста, не мешай. Пожалуйста, предай всё, что до сих пор сделал.

Нет.

– Знаю, не можешь меня отпустить. Не поможешь бежать. Так что, если хочешь помочь, сделай так, чтоб я слышал солнце. Больше ничего не нужно. Уходи.

И Килч помог ему – не только голосом солнца.

Несмотря на отказ от условий Правителя, из тесной сырой темницы Анкарата привели в светлую комнату цвета огня и охры. Здесь было окно, забранное решёткой, почти похожей на узорную ставню, простая постель и стол, даже квадратный бассейн в несколько шагов шириной. Должно быть, здесь держали заключённых старшей крови, важных чиновников под подозрением, детей опасных врагов – людей, заслуживших не только страх, но и какое-то уважение. Не опасных животных.

Чёрная нить колдовства Путеводной ещё обвивала запястья и горло, но больше никакого железа, тишины, холодного мрака. В этой комнате был огонь, в ней был живой свет.

И здесь Анкарат слышал солнце – снова. Первое время не мог наслушаться, насмотреться. Хоть и глупо так радоваться просто солнцу, просто возможности двигаться вольно, когда вокруг по-прежнему клетка.

Килч приходил часто. Говорил: я объяснил Правителю, что тебе нужно время. Что там, где он тебя запер, ты помутился рассудком, а без твоего согласия сила, которой он жаждет, сгорит, сердца городов станут неуправляемы. Но, Анкарат, пожалуйста. Пойми. Это единственный шанс. Правитель не будет ждать вечно.

Анкарат жалел Килча. Килч не воин, но по его усталой твёрдости, по скупым жестам было ясно: чтобы добиться отсрочки, этого человеческого жилья, голоса солнца, ему пришлось сражаться и рисковать. Не по-настоящему, лишь на словах – но и такое сражение потребовало храбрости, которой, возможно, не было ни у кого из людей Анкарата или его друзей.

Но он просто не мог согласиться. Не мог и раньше, ну а теперь, когда солнце к нему вернулось, – тем более.

Ведь с голосом солнца вернулись и их голоса.

Голоса городов, звучание их сердец.

Голос Сада-на-Взморье, текучий и золотой, расплетающийся тысячами звучаний, пульсом сотен сердец. Вернись, мы обнимем тебя, мы сумеем тебя исцелить, смоем шрамы с твоей кожи, с твоего сердца, вернись, здесь всегда Рассвет, всегда вдосталь неба и солнца. Вспомни наш свет, вспомни наш договор, твоё обещание. Мы помним, мы ждём, ждём твоих шагов, твоей воли и крови, твоего голоса. Мы пришли к усыплённому сердцу, к тому, что люди заперли в камне, мы сломали человеческие преграды, мы сделаем так снова, только вернись, только коснись. Мы принесём тебе правду, которую Амия не расскажет, никогда не предадим, всегда будем с тобой. О разлуке не смей даже думать, о море – забудь.

Тепло и нежность Сада-на-Взморье перекипало в жадную, голодную страсть, эта страсть грызла сердце больнее зачарованного железа. Сквозь боль Анкарат слышал: изменения не завершились, если уйти, не создав новое время, скоро город снова попросит крови своих плодов, жизни своих людей и правителей.

Голос Медного Города резал воздух тоской, пронзительным воем степного волка. Я помню, я видел, что с тобой створили люди, твой Путь тоже превратился в Оплётку, они обманули тебя и обманут снова, ты, как и я, – стреноженный зверь, зови, вместе мы сокрушим их и растерзаем, вырвем нашу свободу из самого сердца той башни, где тебя заперли, никто больше нас не остановит, ты слышишь?

Анкарат слышал, и вой города продолжался в костях, и тоже хотелось выть, метаться по комнате, биться о прутья решётки, грызть камень. Слышал, как собственная тоска, мучительная несвобода отдаётся в механизмах Медного Города, как шипит, вспыхивает Оплётка, обжигает руки людей даже сквозь защитные рукавицы. Анкарат уйдёт – и сколько ещё простоит город? Когда сорвётся, исполнит последний приказ Килы, сожжёт всех, кто внутри?

Голос Прибоя казался почти утешительным, полным пустотой и прохладой. Накатывали на берег тёмные волны, переговаривались усталые корабли. Иди куда хочешь, но знай: из моря никто не возвращается прежним. Не вернёшься и ты. Ты знаешь, что произойдёт, ты всё видел. Ты говорил: узнаешь свою свободу. Что-то брезжило в этих словах – тайна, надежда, но настигали, возвращались другие, человеческие слова: забрал моё море, пусть море тебя заберёт. Так и случится, Проклятье жрицы сбывается.

Тебе ли, откликался Оскал так близко, словно Анкарат лежал не на каменных плитах, а на белой кости его палубы, тебе ли бояться Проклятий?

Я ничего не боюсь. Но что станет с вами?

Предупреждал тебя, Оскал вздыхал, и с ним тихо вздыхало море, комната раскачивалась над пустотой, новое время очень скоро становится старым. Оно уже миновало. Ты освободил нас от пут, от власти жрецов. Новой навязанной власти мы не хотим. Мы отдохнём. И вернёмся к времени без людей. К времени нашей свободы.

Поднимался в груди, сминал дыхание рык сердца Печати. Проклятье свернулось в руинах дворца как в гнезде, земля и камень дрожали магией, в воздухе плыли видения, вскипали изумрудные вихри. Сны Проклятья проникали в сны Анкарата, и чудилось: не стены вокруг, а прозрачный, неодолимый, зачарованный камень, воздух и жизнь сочатся сквозь мелкие трещины в вышине, в бездвижности минуют столетья, и люди, маленькие и хрупкие, в этой бездвижности тонут, погребённые заживо. Сердце Печати больше не желало мести, не желало крови – но желало вольного воздуха. Дай уйти, отпусти на свободу, иначе вновь стану гневом, растерзаю всё, что ещё здесь осталось живого. Этот голос пропитывал мысли, дыхание, каждый жест, окрашивал вкус воздуха и воды, и вскоре Анкарат перестал различать: его это жажда свободы или Проклятья, его близкая ярость или ярость силы, которую люди призвали и подвели.

Приходил и раздробленный, гулкий голос Хребта – режущий, чёрный, ничем на людскую речь не похожий, в звучании этого голоса кровь чернела, сердце обращалось в каменный уголь. И пусть, звучала эта речь без речи, пусть всё разрушим, всех растерзаем. Зато больше никто не повторит нашу судьбу – ни земля, ни Проклятья, ни люди. Ни ты. Ты тоже будешь свободен и будешь с нами. Соглашайся. Зови. Соглашайся.

Все они были такими, Благословения и Проклятья, стремленья людей, покинувших Путь, соединённые с силой и волей земли. Все они желали освободиться прежде, чем люди снова свяжут оковами служения, голода, навязанной веры.

Приходил даже голос долины. Печальный напев вечернего ритуала, музыка и прохлада реки. Как и прежде, качались волнами травы и по волнам катилась мягкая тишина. Мерцали нити над навершиями шатров. Анкарат знал: он ещё не успел, наверное, войти в долину, когда Правитель заключил союз с Путеводной, придумал свой план. Но всё равно казалось: можно было предотвратить, пойти по иному пути. Достаточно было смягчиться, ответить даже без слов: да, этой тишины, этой музыки, этой реки и гор, звёздного неба, светлячков в траве, всю темноту превращающих в продолжение этого неба, спокойствия, жизни без битв и тревог – достаточно для меня, я согласен остановиться, согласен остаться. Только это – и Правитель не нашёл бы долину. Всё случилось бы по-другому. Должен бы пожалеть, что не сделал так. Что даже теперь, взаперти, после всех потерь – нет. Не мог согласиться.

И голоса звучали, кружили вокруг, не оставляли, терзали и мучали, как мучает лихорадка, выгорающая кровь. Иногда среди этих голосов звучал голос родной земли – проклятой земли, земли отверженных, ничейной земли и теперь живой. Приглушённый, словно бы заметённый тенью, но ясный, этот голос звучал током песка, горячими искрами силы каньонов.

Спасибо.

Спасибо тебе, Анкарат.

Никто не верил, что это возможно. Забыли. Смирились со смертью.

А ты поверил.

Не зря.

Отсюда есть путь.

Твоё новое время.

Придёт.

И этот голос, среди остальных почти неслышный, гасил боль, прояснял мысли. Возвращал надежду – и сердце светлело.

Пусть слушать их было больно, пусть клятва и нить Путеводной на шее не позволяли откликнуться, объяснить, позвать, поделиться силой – Анкарат не пытался прогнать их и заглушить. Слушал и ждал: может, вернётся и голос Дарэша?.. Они пробыли вместе так долго – и как будто лишь миг. Анкарат столько хотел узнать о нём, увидеть его время, поблагодарить за помощь.

Но Дарэш не возвращался. Может, оттого, что он был лишь человек, не сила земли, не Благословение, не Проклятье. Человеческая душа, преодолевшая время. Время, что когда-то тоже казалось новым. Время, что забрало его душу и жизнь.

Теперь – без остатка.

Приходили не только голоса городов.

Люди тоже.

Возвращался Килч – больше не уговаривал, тихо рассказывал, как живёт город. Как готовится к празднику Жатвы, затем – к наступлению Тьмы; как на Вершину приходят старшие городов: Тория, за прошедшее время исхудавший ещё сильней – живёт в изобильном краю, но край этот не подчиняется, пьёт его соки, Тория просит помощи и просит Амию возвратиться – но та не желает больше его знать.

– Или не желает остаться в их белом святилище, – откликался Анкарат тихо.

Килч смотрел пристально, кивал, продолжал: про Ширтэма из Медного города, про то, как неловко он двигается в церемониальных одеждах, прячет обожжённые руки и в любую свободную минуту изучает механизмы дворца. Ширтэм рассказывал: земля стала щедрей, но Оплётка горит слишком ярко, все знают: долго её не удержать; спрашивал: что будете делать?

Сиула не приезжал, но прислал письмо с заверением дружбы. Горький Прибой, говорил он, живёт спокойно и славно, но близятся чёрные бури, первая наша Тьма без жрецов, сложно сказать, как мы её преодолеем. Море берёт ту плату, которую хочет, будь что будет. Сиула звал Илтари вернуться, помочь подготовиться ко времени Тьмы, и тот умчался.

– Значит, утолил жажду странствий, – усмехался Анкарат мрачно.

А Килч продолжал: Правитель отпустил и жреца, и его товарищей, но письмо его разозлило: миролюбивое, мягкое, но равнодушное, словно бег волн. Горький Прибой не отвергал его власть и не признавал, и если Анкарат не передаст свою силу…

– Илтари, – перебил Анкарат, – отпустили?.. Он был несвободен? Где те, кто был в долине со мной?

Килч смолкал, смотрел в сторону. Как и всегда, стоило Анкарату спросить об этом, делал вид, что вопроса не было, рассказывал дальше – так, словно голос Килча двигался собственной волей, течением над голосами городов, не умолкавшими, грохотавшими в голове.

Пусть маленький жрец вернётся, говорил Оскал, пусть попробует. Его ждёт пустота, а нас ждёт свобода.

Анкарат стискивал зубы и слушал.

О старшем Изумрудной Печати, напуганном человеке со впалыми щеками, рябым лицом, с тенью хвори в глазах. Анкарат смутно помнил этого человека: он отвечал за сокровищницу, боялся, что Анкарат и его люди попытаются её разграбить. Говорил этот старший спешно и путанно: ваш огонь, ваш солнечный воин, где он? Он может помочь нам? Наше сердце слушалось лишь тяжёлых печатей, печатей, что набирали мощь много лет, все они разбиты теперь, пусть он придёт, пусть поможет нам сохранить город. Правитель пообещал, что и сам сумеет в этом помочь. Нужно лишь подождать. Недолго.

Не сомневается, что соглашусь, что получит всё. Сволочь.

Да, Килч не уговаривал больше, но в том, как переплетались его рассказы с голосами земли, Анкарат слышал правду: если ничего не сделать, города утратят силу Благословений, останутся только Проклятья. Но разве Правитель сумеет справиться с ними? Ни одно из сердец не хочет его. Они хотят лишь Анкарата. Спросить у Килча? Нет, так он решит, будто Анкарат согласен. Нет. Не будет этого. Ни за что.

Несколько раз вместе с Килчем приходил Аметран. Килч молчал, раскладывал по столу припасы: фрукты, сушёные хлебцы, даже немного вина, манускрипты, амулеты, что холодили шею, смягчали боль от нити Путеводной. Говорил Аметран мерно, ровно и смотрел в никуда, на кружащийся пепел.

– Ты должен понять. Тебе нужно оказаться отсюда как можно дальше. Задача, которую поручил Правитель, тебе по силам. Я предложил это. Помог Килчу тебя спасти. Решайся. Ты ведь не любишь ждать. Сейчас… в твоём упрямстве нет ничего. Кроме ожидания смерти.

Анкарат знал, что стоит за этими словами, за опустевшим бесцветным взглядом, пеплом в зрачках. В Печати Аметран попросил: дождись подкрепления. Поверь. Договорись с ним. Анкарат не послушал, сделал по-своему. Отправился к переплетенью Путей – и чего добился?.. Заключения, удавки на шее. Изгнания. Всё – ради прекрасного миража единого мира, силы, звучащей в каждом сердце, в каждой травинке, в земле, воде, воздухе, небе. Колдунья сказала: ты всё забудешь, но Анкарат помнил. Помнил и не мог отступиться.

Ведь «ожиданием смерти» Аметран назвал не только то, что происходило сейчас с Анкаратом. Видение сердца Вершины поднималось перед глазами. Холодел воздух, мертвел, выгорал мир. Анкарат должен был всё изменить, и Аметран верил, что это случится.

Анкарат подвёл всех – и сердца городов, и людей, которым желал счастья, и тех, кто верил в него.

Однажды Аметран всё же произнёс это вслух:

– Ты должен был подождать. Должен был послушать меня. Тогда у тебя остался бы выбор. Большее пространство для маневра.

Шанс исполнить судьбу.

Прежде Анкарат разозлился бы на такие слова, спорил бы – а теперь слушал с отстранённой, глухой тоской.

Зато разозлился Килч. Бросил на стол амулет – стукнула заговорённая кость.

– Ты провёл на Вершине всю жизнь, Аметран. Руководил десятком кампаний. Видел судьбы разных людей. Неужели ты в это веришь? Анкарат – просто мальчишка, а ты знаешь, что здесь происходит. Ты знаешь гораздо больше, ты мог его предупредить, ты отвечал за этот поход – но пошел за ним, поддержал его сумасшедший план. А теперь обвиняешь?.. Это лицемерие, это слабость. Ты виноват не меньше, все мы виноваты не меньше, и вся наша вина, все наши ошибки теперь на нём, а ты делаешь вид, что будто не понимаешь.

Анкарат хотел перебить Килча: я давно не ребёнок, за всё, что происходит со мной, отвечаю сам, но сердце ворохнулось, заколотилось в горле. Килч так за него беспокоился, Килч считал его человеком, не оружием, не осколком силы – всегда считал. Тепло и больно.

Зато перебил Аметран:

– Не забывайся, – произнёс голосом окончательно помертвевшим, – ты его вырастил. Ты и должен был предупреждать. Однажды уже потерял всё. Когда ты ушёл, Вершина стала слабее. Не хотелось бы, чтобы это случилось вновь.

Килч сухо усмехнулся, не стал спорить. В глазах его мелькнул холодный, металлический блеск. Тихо предупредил:

– Не смей угрожать мне.

Больше Аметран не приходил.

Когда небо отяжелело, нависло Тьмой, когда сквозь решётку забили порывы ветра, швыряя зябкую пыль дождя, пришла Амия. Ворвалась потоком рассветного солнца, прильнула и обняла, словно не было суда, Скалы, мига, когда стояла перед ним как чужая, не смотрела, словно не было её слов: «Да. Правда». Словно не отступила в долине, прижав дрожащие пальцы к губам. Такая нежная, тёплая, кожа от слёз солёная, глаза сияют счастьем и мукой: «Я так скучала, так верила: встретимся вновь, так боялась: нет, никогда». В тенётах её прикосновений и шёпота легко было представить: и правда – Скала, долина и всё другое, всё это не случилось, не по-настоящему, Амия здесь, Амия любит его, как прежде, видит таким, как прежде. Да, легко представить, что всё было иначе, отбросить лишнее – и Анкарат представил, отбросил, ведь остаться в мире, где Амия не любит его, где явилась не по собственной воле, невыносимо – больней голосов Проклятий, жажды, голода, раскалённых прутьев, колдовства Путеводной, больней раны, оставленной Шидом, и всех других ран.

И разве это неправда? Нет, любовь Амии безгранична, она – золото, солнце, целительный добрый свет, Благословение Сада, небесная высота.

Я пойду с тобой, говорила она, мы вместе отправимся в новую землю, всё, что здесь не случилось, случится там. Мы исполним твою судьбу и вернёмся. Ты ведь видел его, он слаб. Там, на Скале, он был как уходящее солнце, а ты, даже в цепях, – солнце полудня, он надеется забрать твою силу, но ничего не выйдет, твоя кровь и есть сила, решайся, решайся.

Подземное солнце и голос Сада высвечивали её слова по-другому, вычерчивали другую, лишнюю суть: пришла, чтобы уговорить, лаской добиться согласия, эти слова – золотая удавка на шее, словно нить Путеводной, но звучащая нежностью, мёдом.

Нет, то просто его обида: Лати пыталась остановить Анкарата, а вот Амия не пыталась, дни в темноте сделали его мелочным и злопамятным, Амия любит его, Амия в него верит.

– Решайся, – шептала, спрятав лицо у него на груди, касаясь кожи губами, ладони скользили, выглаживали шрамы, – это единственный шанс быть вместе; если ты не согласишься, Тория снова продаст меня или приведёт в этот белый зал, помнишь его? Помнишь? Я останусь там, где остался отец, моё сердце рассеется красным сиянием…

Анкарат не позволил ей договорить, прижал к себе крепче, обещал: я придумаю что-то, спасу тебя, не смей представлять такое – но рубиновый свет зала не-жизни пульсировал, бился над ними, длился, длился, длился в каждом движении. У поцелуев был привкус крови и слёз.

А потом ушла – слишком быстро.

Ушёл её запах, отзвуки слов, отпечатки прикосновений, последние крапины солнца. Комнату затянула стылая мгла. Тьма забирала у земли силу, а может, её забирала безнадёжность заключения. Голоса городов отдалились, примеркли.

Звучало лишь солнце.

Звучало ясней и громче всех до сих пор сказанных слов.

Останься.

Останься.

Не бойся смерти. Я сохраню тебя. Я дам тебе иную жизнь. Мы засияем вместе. Люди приходят, уходят – как волны. Забудь их. Сколько раз предавали тебя. Предадут снова. А мы будем сиять всегда.

Останься.

Не подчиняйся им.

Голос солнца, непререкаемый, ясный, придавал сил. «Хочешь, чтоб мир проснулся, – отдай себя силе, не бойся, услышит», – так говорила Атши. Может быть, этот миг наступил.

Только сердце полосовала тоска. Анкарат не боялся смерти, но больше не понимал: это и есть победа? То, для чего нужна его сильная воля? Отдать кровь земле, слиться с мощью Проклятий, смыть весь этот несправедливый человеческий мир?

Нет.

Не к этому он стремился.

Не этого он хотел.

Не свобода, не выбор судьбы для каждого – лишь разрушения.

Нет, отвечал он солнцу. Никогда так не сделаю.

Хорошо. Сделаешь то, на что хватит воли. Я помогу. Просто приди ко мне.

И солнце уходило на глубину, в темноту и холод.

Снова, снова бился под кожей голос Амии: решайся, единственный шанс, всё, что здесь не случилось, случится там, исполним твою судьбу.

Анкарат больше не знал, нужна ли ему эта судьба. Нужна ли была изначально – или то было только желание мамы? Желание, что пробуждает сердце земли, обращает Проклятье Благословением, дурную, искажённую кровь – удачей. Желание, что обратило Анкарата тем, кем он стал. Оружием, разрушителем городов, силой, у самых близких друзей вызывавшей страх.

Не важно, сбудется ли эта судьба. Он не мог бросить Амию. Не мог вынести, что из-за него её мучает такой страх. «Останусь там, где остался отец, моё сердце рассеется красным сиянием…» Не мог вынести – и заставить себя сдаться тоже не мог. Предать те сердца, что доверились и оставались с ним до сих пор.

Время тянулось мучительно, мир холодел и темнел, пыльная морось сменялась ураганным ветром и шквальным ливнем. Неподвижность сводила с ума. Анкарат привык к быстрым решениям, стремительным, как огонь, принимал их легко, не оборачивался назад. Но теперь он не чуял верной дороги. Всё заволокло пеплом. Иногда чудилось: прямо сейчас, здесь, Анкарат в том пространстве, о котором говорил Аметран. Пепел летит вверх, мир медленно выгорает, гаснет и остывает. Скоро ничего не останется.

После череды блёклых дней одиночества и тишины, дней слипшихся, переплетённых как мёртвой пуповиной-нитью над неподвижной стоянкой, дверь отворилась вновь.

В проёме замер силуэт, который Анкарат не хотел узнавать. Узкий и заострённый, лицо полускрыто воротником, пальцы режут воздух вязью знаков.

Нет. Как же так. Почему здесь? Почему не остался в долине?

Кто-то толкнул Гриза в спину. Он торопливо, спотыкаясь, вошёл.

Упал рядом на каменную скамью, впился измученным чёрным взглядом. Он исхудал, глаза стали ещё темней, прошивали сердце больней и резче.

– Что случилось? – спросил Анкарат высохшим голосом. – Почему ты не с ними?.. Почему здесь?

– Прости меня, – мотнул головой, – пожалуйста, прости… Я столько раз обещал тебе… Столько раз повторял… что мой путь… что мы… а т-тогда… просто не смог двинуться с места, я так себя ненавижу…

– Я всё видел. Я помню. Но почему ты здесь?

Губы Гриза мелко тряслись, словно от близких слёз или сильного голода или от страха, что был больше всех прежних страхов. Да, этот страх, всегда преследовавший Гриза и почти отступивший во время похода от близости магии, мечты, Пути – теперь пропитал всё его существо, ворочался в сердце, как червь в коконе, вот-вот прорвёт оболочку, развернёт крылья. Анкарат не мог на это смотреть и отвернуться не мог. Толкнул Гризу миску с припасами Килча – сушёные хлебцы, орехи, мясо.

– Поешь. Расскажи, что случилось.

И Гриз рассказал.

…Когда ты ушёл из долины, накрывшее её волшебство и правда рассеялось, как тучи после грозы. А вместе с ним исчез и древний народ. Словно их развеяло ветром, как дым, как степные семена. Вот что странно: Лати исчезла с ними. А я… я ведь стоял среди них… на миг вокруг сгустилась магия, такая яркая, пронзительная, словно звучание всех ритуалов, что мы слышали там, словно звучание мира. Пронзила мне сердце, и показалось: наконец-то я здесь, я здесь. Я добрался, они меня приняли, это случилось, всё случилось не зря. Я действительно верил… пока они не исчезли. Я так ошибся. Я ведь сказал тебе: моя магия там, где ты, и это правда…

– Хватит. – Анкарат сомкнул веки, выдохнул сквозь зубы. Лати ушла, как и хотела. А Гриза бросили. Почему?.. Больше это не важно. – Не мучай себя. Давай дальше.

И Гриз рассказывал дальше. О том, как снова заговорил Правитель, позвал к себе, обещал прощение. Долина… когда исчез древний народ, земля её изменилась, стала враждебна, погнала прочь. Земля обратилась зубьями скал, трава – железными прутьями, река потемнела… Решили, раз он обещает прощение – мы подчинимся. Мы ведь доказали, что верны ему, не тебе.

Гриз проглотил нервный смешок, выдохнул:

– Глупо это было, конечно. Прости меня. После того, как они исчезли, я просто не знал, куда мне ещё идти. Решил: снова пойду за тобой… хотя бы так.

– Хватит. Что случилось потом?

– Он действительно простил свой Отряд. Они ведь часть его воли. Старшая кровь. А нас, всех, в ком этой крови нет, связала та ведьма. В путах её колдовства мы добрались сюда. Сквозь эти путы я слышал, что происходит с тобой. Как ты боролся. Только это меня держало живым. До сих пор держит. Моя магия… печать, которую Рамилат подарила… она что-то с ней сделала, Анкарат. Больше нет магии, только боль. Я теперь, наверно, слабее, чем когда тебя встретил. Может, из-за её гнева. Или колдовства той ведьмы. А может… это они всё забрали. Древний народ. Расплели всё, чем я был с ними связан.

Гриз разломил в пальцах хлебец, посмотрел на него бессмысленно, словно забыл, для чего эта вещь может быть нужна. Перевёл дыхание.

И договорил:

– Анкарат, мы все здесь. На Скале Правосудия. Я… я слышу, что происходит с тобой. Я понимаю, почему ты не соглашаешься. И знаешь что? Поступай как считаешь верным. После того, что мы сделали, ты можешь больше на нас не оглядываться. Мне всё равно, что меня казнят. Так будет справедливо. Но знай: я не боюсь изгнания. Я пойду вместе с тобой. Не знаю, сможешь ли ты поверить, я этого не заслужил, но…

Анкарат стиснул его ладонь – Гриз судорожно вдохнул все остальные слова, затих, опустив голову. Чёрные пряди полосовали его лицо, но плечи дрожали – от слёз, или голода, или вины, или долгой боли. Или от страха.

От всего, к чему Анкарат привёл друга.

Мир замолк, отдалился. Больше не звучали голоса городов, схлынул и голос солнца.

И Анкарат решился.

И вновь высота вскипала червонным золотом, и степь горела вокруг. Чистое, яркое пламя.

Только теперь Анкарат понял: все эти дни в заключении, среди сминающих сердце сомнений, уговоров, угроз и просьб, в темноте звериного сырого узилища и в сером рассеянном свете человеческой комнаты – как жаждал он согласиться, как желал вернуться сюда, просто вернуться, вдохнуть жизнь и огонь, услышать Вершину, родную землю, её пленённое сердце. Потянись – освободится, мир изменится навсегда. Солнце взорвётся. Теперь это было ему по силам. Голоса городов взмывали с огненными волнами, голос солнца бился, бился в крови.

Теперь…

– Всё-таки умирать ты не хочешь.

Правитель вышагнул из огня. Сперва – лишь силуэт, прогоревший до черноты. Идол разрушенного храма. Спустя пару шагов – человек в тяжёлых ритуальных одеждах. Металлические оплечья, золотой солнечный круг, заслонивший сердце, перехлестнувшиеся гулом пластины – словно доспех Отряда, но невероятно роскошный, слишком тяжёлый и для боя, и для простого движения. Сила этих одежд, вплавленных в них элементов давила, гнула к горящей земле. Но Анкарат видел: Правителю ещё тяжелей. Даже в этом горячем, живительном свете лицо его казалось выщербленным, выпитым лихорадкой. Эта человеческая усталость, этот потухший взгляд… Сердце полоснула жалость, тоска по всему, что уже никогда не повторится и не случится.

Хорошо справился. Молодец.

Превосходишь мои ожидания.

И даже: второй раз я прощаю тебя…

Правитель, воля земли, воплощение огня и солнца.

И – человек, почти что сгоревший.

Его отец.

Теперь, здесь, Анкарат мог признаться себе: всегда хотел, чтобы они стали настоящей семьёй. Каким-то немыслимым образом, в новом времени, в новом мире. Просто понять, как это бывает. Увидеть, как растёт младший брат, как счастлива мама. Как меняется мир, меняется к лучшему. Как этот чужой человек всё-таки примет Анкарата и признает его.

Бессмысленно.

Никогда не случится.

– Я, – сказал Анкарат, – здесь не из-за страха смерти. Если хочешь – попробуй убить меня. Сожги прямо сейчас.

И качнулся вперёд – опасным, резким движением, оскалившись по-звериному. Просто не смог удержаться, хотел увидеть, как он отшатнётся – неловко, по-человечески.

И увидел.

– Что ты…

– Нет? Не станешь казнить? Думаю, нет. Оба знаем, что тогда произойдёт. Если убьёшь меня и сожжёшь, моя кровь и воля, мой огонь сольются с волей Вершины, с волей всех этих городов. Послушай – и сам поймёшь. Если ещё можешь слышать. Я – могу. Они хотят этого. Они мне рассказали. Наступит новое время. Без людей, как ты и говорил.

Правитель молчал. Запавшие глаза в свете пламени – пустые провалы, нет ничего живого. Что, если так он и сделает? Солнце в его крови, он слышит и чувствует то же. Ту же ярость и ту же жажду.

– Если я слышу верно, – тяжесть ритуального гула схлынула, голос звучал тихо, по-человечески, – тебе самому эта идея не слишком нравится.

– Нет. Не нравится.

– Значит, ты хочешь просить о чём-то.

– Хочу.

Огненные волны опали, заплескались у ног. Губы Правителя прорезала усмешка – злая, усталая. И облегчённая.

– Говори, чего хочешь.

– Ты отпустишь всех, кого держишь в Скале Правосудия. Отпустишь Амию. Объяви перед Городом: ты их прощаешь. Они вольны пойти вместе со мной и вольны остаться. Вольны вернуться, когда захотят. Объявишь свою задачу. И когда я исполню её, когда я вернусь – заберу всё, что мне причитается. Я не хочу воевать с тобой. Я никогда не собирался идти против тебя. Но ты не знаешь, как поступить с этим миром. Не слышишь его и не понимаешь. А я понимаю. И слышу. Ты его не удержишь – один, без меня.

– Об этом не беспокойся, – что-то новое блеснуло в его глазах, – что до всех этих условий… Я дам свободу твоим друзьям. Отдам твою девушку, если она согласится бежать с тобой, если тебе нужна рядом эта змея. А твоё возвращение… обсудим, если оно случится. Что же…

– Подожди.

– Что-то забыл попросить?.. – Снова эта усмешка.

– Ты обманул меня дважды. Больше я не позволю. Ни словам, ни вплетённым обещаниям больше не верю. Клянись, как я клялся тебе. По-настоящему. Клянись перед ними. Иначе Проклятья тебя растерзают.

Долго, долго Правитель медлил. И пока длилось его молчание, близились, грызли сердце голоса городов.

Предашь нас ради людей, ты лишь человек, мелкий, глупый, не понимаешь, остановись или будет поздно, поздно, поздно уже навсегда, – голоса слились в единый жаждущий, яростный голос, голос, слитный с голосом солнца.

Там, где Анкарат видел друзей и близких – Гриза, Амию, Килча, маму, Лати, Имру и Курда, Шида и Ским, всех, кто шёл с ним рядом по этой дороге, всех, кто оставался рядом и кто исчез, – города видели только искры.

Может, так было бы справедливей и проще.

Но Анкарат любил этих людей сильней своей силы, сильнее мечты о свободе. Пока он жив, пока движется дальше, ещё есть шанс принести счастье и людям, и сердцам, которые он узнал на своём пути.

Правитель не слышал этой надежды – хмурился, смотрел как на опасного зверя. Как на стихию. Анкарат не представлял, что однажды увидит такой взгляд и на его лице.

Правитель не слышал надежды, не слышал любви. Слышал только голодную ярость.

И согласился на клятву.

А когда она отгорела, протянул Анкарату окровавленную ладонь.

– Теперь ты. Передай мне силу. Покончим с этим.

Степь меркла вокруг. Анкарат вдруг увидел то, о чём говорила Амия: уходящее солнце, гаснущее и слабое. И он – солнце полудня. Правитель принёс ему клятву, он слаб, можно рискнуть, сразить его, победить, забрать его власть, Вершину, исполнить всё, что задумал, исполнить мечту, создать новое время. Просто позвать – и они придут, силы других городов, и Проклятья Вершины, и подземное солнце.

Он видел: Правитель тоже всё это понимает.

Анкарат вскинул руку.

И взял окровавленную ладонь отца.

– Ты лучше, – сказал тот, – чем я представлял. Может быть, я ошибался.

Но уже поздно что-то менять.

Весь мир, вся сила огня и солнца, что горела в крови Анкарата, потекли прочь – рекой, повернувшейся вспять, пламенем, что остывает дымом. Голоса отдалялись, гасли один за другим, гасло червонное небо и степь вокруг, гасло дыхание, всё дольше, огромнее пропасти между ударами сердца.

Звучал только голос Правителя, во всём мире – лишь он. Анкарат не различал всех его слов, только короткие всполохи.

Помнишь, я говорил тебе: «Солнце взорвётся»? Ты это предотвратил.

Ярость земли, ярость всех этих сил, что нам служат, их разочарование и усталость.

Ты сумел их зачаровать, слился с ними, направил. Направил ко мне.

Для этого ты был нужен.

И для того, чтобы расширить предел моей власти. С этой новой силой сердце Вершины снова будет гореть. Ты хорошо справился. Молодец.

Он говорил, и солнце его разгоралось ярче и ярче, а кровь и сердце Анкарата исчезали, стыли. Боль резала мышцы, тянула кости, открывались старые раны. Дыхание пресеклось, пропиталось кровью.

И одна сила растворялась в другой.

Радуйся. Ты получишь свою свободу. Для себя. И для тех, кто пойдёт за тобой.

Освобождаю от клятвы. Иди куда хочешь.

Он сиял, ослепительный в почерневшем мире.

Выпустил руку.

Исчез. Ушёл к новой своей судьбе.

Зал Испытаний померк.

Анкарат упал в остывающий пепел.