Море гремело, билось о каменную ступень берега.

Чёрное, шквальное море Тьмы, не светлеющее с рассветом. В воздухе рассыпалась морось, солёная, с привкусом слёз. Вздыбленные гребни тумана, сумрачные облака тянулись от волн к отяжелевшему небу. Сквозь туман посверкивали спицы-мачты, знаки на бортах боевых кораблей.

А совсем рядом массивной глыбой нависал корабль, который отдали Анкарату. Древний, тяжёлый, из тёмного дерева – под дождём он казался сгустком сплошной черноты. Пластины-усилители на бортах облупились, новые знаки и нити, которыми Килч и Гриз пытались подготовить корабль к путешествию, помаргивали, дрожали – уйдёшь от берега, всё осыплется и погаснет искрами на ветру. И, конечно, никакой волшебной руды, никаких огненных парусов. Только чаша священного пламени разбрасывала воспалённые блики посреди палубы – лихорадочные, багряные, они скользили по канатам и парусине, так похожие на отсвет каньонов. Чаша уже была здесь, когда Анкарат осматривал корабль впервые, – печать Вершины, знак необорванной связи. Может, тот самый огонь, который мама передала отцу после пожара на пороге их первого дома.

– Вот так раз, – фыркнул Шейза, увидев корабль, – не смогли сгноить нас в камне, решили расправиться в море.

Анкарат ничего не ответил тогда и теперь уж точно не собирался горевать из-за корабля. Люди с другого берега преодолели море на хрупкой, совсем маленькой лодке. И Анкарат тоже преодолеет.

Преодолеет всё.

И вернётся.

Город Старшего Дома застыл в сумрачном сером молчании, словно облитый тусклой сталью, словно в клубах пепла. Всё до сих пор виделось сквозь серую его завесу – Анкарат ещё лучше понимал теперь Аметрана. Пусть его собственные глаза и не помертвели, только горели теперь неостывающим, жгучим, плохим светом.

В этом пепле он очнулся дюжину дней назад после разговора с отцом. Этим пеплом дышал, весь мир обратился пеплом, ничего больше не осталось. Повторял себе: хватит, вставай, иди, тебя ждут, тебя ждёт долгий путь, ты отвечаешь за Амию, за Гриза, за всех. Но воля впервые его оставила. Впитывалась в холодный камень. Всё тело Вершины привиделось вдруг не закаменевшим горячим солнцем – мёртвой скалой. Всё от того, что он не послушал. Отверг помощь своих сердец, своих Проклятий. Они знали: случится так. Солнце знало: случится так. Но Анкарат выбрал людей. Выбрал семью, которой не было никогда и никогда не будет.

И всё потерял.

Проиграл.

Вся незаслуженная удача, все сражения и победы – вели сюда.

К поражению.

В пепел.

Эти незнакомые, холодные, безнадёжные мысли падали, падали, падали, каждая – тяжелее и злей.

Вбивали, вбивали в золу.

Пока не вспыхнула знакомая, упрямая злость.

Бред, ни за что.

Не проиграю, пока я жив.

Не сдамся.

Поднялся он не сразу – слабость давила свинцом.

А когда поднялся, вокруг простиралась та же серая мгла, во все стороны, бесконечно, как слепота.

Моё последнее Испытание, – Анкарат зло усмехнулся.

И сделал шаг.

Шёл, и пепел клубился холодом, стыла кровь в открывшихся ранах, издалека пульсировала боль.

Наверное, то же чувствуют здесь Проклятья, ожидая своей участи, Испытания Тьмы.

Может, я выйду к новому звену Отряда. Или к моему же звену. К тому, кто меня заменит. Пробьёт сердце, отдаст мою кровь Вершине – и Вершина вновь засияет. До следующей Тьмы.

Он и правда встретил кого-то. Не воина – зыбкий, полустёртый мглой силуэт, залитый тёмным мерцанием. Иди за мной, – ускользающий голос, знакомый, вот только откуда? Не помнил. Кто-то сказал: ты всё забудешь, и с каждым шагом, с каждым мигом и вдохом память таяла. Но кто-то был рядом, кто-то к нему пришёл.

Прохладная маленькая ладонь, неслышный шаг, и на миг – не мерцание черноты, но нежный свет, зрачки словно омуты глубины.

Кто ты?

Я, – улыбнулась она, – Проклятье.

Анкарат усмехнулся в ответ:

– Так и думал. Но я не стану с тобой сражаться.

Увидим, – откликнулась тихо, ускорила шаг, потянула вперёд.

Больше не говорили. Шли дальше и дальше сквозь пепел.

Анкарат не заметил, как она исчезла.

И совсем скоро сквозь мглу вспыхнула яркая нить, следом – знакомые острые очертания, дрожь в узких ладонях, взгляд птицы в безвоздушной высоте.

Гриз его отыскал.

– Ты жив, – повторял и повторял заклинанием.

Вместе с Гризом пришёл Килч – помогал искать, дал Гризу силу. Объяснил: ваши пути сплелись, когда-то Рамилат связала их крепче своей печатью, чтобы Гриз… мог помочь, отыскать, направить. Потому и поделилась с ним силой. Видела, как он тебе предан.

Гриз молчал, смотрел под ноги, крепче сжимал запястье.

Треск огня, апельсиновый запах…

«…принесёшь настоящую клятву?..»

Вот о чём она спрашивала тогда. Вот о какой преданности. Об исполнении плана.

Эта память и мамино имя больно впивались в сердце. Вот в чём было дело. Всю правду Гриз всё-таки не сказал. Неважно. Какая теперь разница.

А Килч продолжал: о том, что Гриза простили и освободили раньше других, о том, что Килч помогает ему подготовиться к путешествию.

– Делаю что могу. Я верю, что вы вернётесь.

Погасший, усталый, подёрнутый горечью голос.

– Килч, – сказал Анкарат, – ты же видишь, что происходит вокруг. Мы в сердце Вершины. И она – такая. Он сказал: с новыми силами будет гореть опять, но сколько это продлится? На что ты надеешься? Почему помогаешь?

Килч остановился. Вздохнул рассеянно:

– Я и не заметил. – И долгим взмахом смахнул пространство, полное пепла и холода. Вернулись рдяные стены Вершины, знакомый зал Испытания. – Почему помогаю…

Смежил веки и сказал, тихо и просто:

– Он мой друг. Всегда был моим другом. Я знаю первое его имя. Даже когда пришлось уйти в мёртвую землю, я от него не отрекался. Поэтому он до сих пор верит мне. Поэтому удалось спасти тебя. Даже если он забыл смысл дружбы, как своё имя, я помню. И ты… ужасно, что ты должен уйти. Но, может быть, вдали отсюда сможешь остаться собой. Не потеряешь суть важных вещей. Когда-то я сказал, что старшая кровь любит лишь свою силу… ошибался. Ты не такой. А он…

Килч отвернулся, вздохнул. И договорил:

– Сейчас он просит помочь, и я помогу ему. И Рамилат поможет. Я тоже верю, что с новой силой мы что-то придумаем.

– Или всё просто сгорит, – выговорил Анкарат упрямо, – Вершина станет пустой породой.

Килч взглянул устало и горько.

Он всё знает. Все разговоры теперь напрасны, зря ранил его.

– Ужасно, – повторил Килч глухо, – что ты не можешь остаться. Постарайся вернуться. И ты, Гриз… я всегда тебя недооценивал. Надеюсь, вы сможете исполнить свою задачу или найдёте счастье на том берегу.

Гриз не ответил, не поднял глаз, лишь кивнул чуть заметно.

Анкарат мрачно оскалился:

– Как будто про смерть.

Нет. О чём-то ужаснее смерти.

Килч невесело усмехнулся:

– Всегда жалел, что из-за Рамилат ты растёшь таким злым. Нет, не так… что из-за неё не умеешь проявить свою доброту, как другие. А теперь думаю, это броня… и она поможет тебе.

Зал Испытаний кружился, раскачивался палубой корабля.

– Он весь в крови, – сказал Гриз неожиданно твёрдо, – пойдёмте отсюда.

Потянулись тёмные дни, не похожие ни на свободу, ни на настоящую жизнь. Ему вернули прежнюю комнату, но всё вокруг потускнело в ожидании ссылки. Больше Анкарата не ограничивали, не охраняли, последней предосторожностью осталась чёрная колдовская нить на запястьях и шее.

И, конечно, жизнь Амии и его людей.

Не пытайся вернуть свою силу, не зови сердца городов и не отвечай, если они с тобой заговорят. И с Отрядом не говори. Жди. Ошибёшься – не увидишь больше ни друзей, ни свою девчонку.

И Анкарат ждал.

Тяжелее всего оказалась новая, гулкая тишина. Тишина стен и земли, тишина везде, где прежде был звук и огонь. Только в сердце, в крови упрямо билась искра – искра его воли и ярости. Дурной зачарованной крови. Искра, которую можно забрать только вместе с жизнью.

Далёким вызолоченным эхом звучала и связь Отряда.

То Иртрана, то Тэхмирэт иногда пытались с ним заговорить, но Анкарат молчал.

После он пожалел об этом молчании.

В один из сумрачных дней Анкарат поднялся в комнату с шестиугольным оком-окном. Пламя в окне перекатывалось, бушевало как прежде.

Его ждал отец. Ритуал и власть, что Анкарат передал, вновь сделали его лицо подобным камню Вершины, зажгли взгляд ровным, ярким огнём, напитали голос сокрушительной волей – но Анкарат больше не желал звать его Правителем. Прежде он был – высшая воля, но и человек тоже. Теперь Анкарат видел лишь человека.

Человека, разрушавшего его жизнь.

Здесь собрались ребята звена. Они изменились. Вся яркая смелость, вся вольная сила – померкли. На глаза и лица легла тень его заключения, холодного пепла, утраты и тишины, протянувшейся сквозь эти новые, тусклые дни. Только связь, общая память, путь, пройденный вместе, ещё звучали. И согревали сердце, и мучили.

Тэхмирэт глядел прямо перед собой – взглядом, каким человек может уставиться в глухую тёмную стену. Очень прямой – но прямота эта походила не на гордость, а на судорогу, что стискивает горло, – эта судорога стиснула и горло Анкарата, рассекла дыхание.

Карантера казался растерянным, руки его не успокаивались, теребили пряжки наручей, пояс, ножны, перевязь копья – так двигались иногда руки людей Печати в чёрной сердцевине хвори, сами по себе, безотчётно.

Гарджи смотрел по сторонам, взъерошенный, обозлённый – ярость клокотала в его груди, колола под рёбрами шипастым комком, стыла в горле. Гарджи знал, что сейчас случится, не просто не желал этого – злился, искал те слова, что могли бы это предотвратить, но слов не было. Ни у кого из них слов не осталось.

Гиртарэм, непривычно тихий и бледный, уронил руки плетьми, переминался с ноги на ногу, чуть заметно покачивался – словно его вела, толкала из стороны в сторону очередная глупая песня. Анкарат прислушивался, искал, хотел поймать хотя бы отзвук. Все они, кажется, хотели. Но ничего не было. Только тяжёлый шум крови и гул доспехов – общий звук, что связывал их до сих пор.

Башарэд замер как каменный. Не мигая смотрел в око огня, словно ждал ответа и помощи.

А Иртрана смотрел на Анкарата, смотрел и смотрел – словно желал затвердить, навсегда запомнить, остановить время или вернуть другое, то, пока продолжался их бесконечный поход, или то, когда прежний Огонь и Солнце ещё не ушёл в землю – так же, как теперь Анкарат уйдёт ещё дальше.

Их звено, ещё цельное, казалось в тот миг разбитой на части душой.

– Ваше наказание, – произнёс отец, – окончено.

Око огня сверкнуло ослепительно, жарко – так сверкает разящий клинок.

На вдох их объединила не память, не сила, не дружба. Острая боль.

Вдох иссяк.

Свет ока огня посерел, поблёк.

Анкарат остался один.

– Теперь вы свободны от него, – отец помедлил, – можете попрощаться.

Отступил, и они подошли, заговорили все вместе, их голоса слились золотыми волнами, бушующим гулом.

После Анкарат пожалел, что не смог различить тех слов. Это был последний их разговор.

В другой день, сумрачный, исхлёстанный ливнем, на Ступени у подножья Вершины, там, где сказал когда-то: «Двигайтесь, как Рассвет», – отец объявил свою волю и приговор. Прощение и задачу. Анкарат отправится в новую землю, принесёт ей огонь Старшего Дома, соединит с волей нашей земли. Он взял на себя так много, значит, готов совершить невозможное. Пусть совершит. А когда вернётся, мы примем его назад. Увидим, кто он есть и имел ли право поступать так, как поступил. Те, кто шёл за ним, получают прощение. И свободны выбрать любую судьбу.

Анкарат смежил веки, подставил лицо дождю. Хотя бы это исполнилось. Они свободны.

– Решайте сейчас, – продолжал отец, – идите с ним или останьтесь. Последствий для вас не будет.

Совсем как тогда.

Рухнула тишина.

Его люди, измученные Скалой, темнотой и голодом, стояли нетвёрдо, смаргивали морось и серый свет.

Совсем как тогда, со мной останется только Гриз. Если не передумает. И пусть.

– Вы свободны, – сказал Анкарат, – но вместе нам это по силам. Если хотите остаться – пусть так. Я справлюсь.

«…ничьей помощи ты не хочешь. Не примешь. Никто не нужен тебе. Есть только ты и твой путь».

Пусть так. Так даже проще.

Но случилось иначе.

Мгла отступала, взгляды их прояснялись. Сомнения, страх – всё словно сгорело. Они верили в Анкарата. Нет. Их вера стала чем-то иным. Чем-то бо́льшим. Чем-то, чего испугался отец.

– Что же, – отфыркиваясь от дождя, Шейза шагнул вперёд, – здесь нам всё равно ничего не светит. Я в деле.

Воины гарнизона, люди Медного Города, Прибоя, Печати, – те, кто полюбил его силу, остались с ним. Ритаим и верные ему люди Сада тоже – Анкарат не знал, причина в их преданности или в том, что никто так и не принял их частью Отряда, или в том, что они не могли оставить свою принцессу. И решил, что это неважно.

Но пойти с ним решились не все.

Имра выбрал странствия вместе с Ану. Улыбался скошенной, виноватой улыбкой: ты показал, как прекрасна наша земля. Я хотел бы увидеть больше.

– Что, – Анкарат улыбнулся в ответ, – теперь не боишься чужих городов?

– Нет, – отозвался серьёзно, – я понял… они не чужие. Но другой берег… нет, прости. Далековато.

Имра был его первый друг.

Дождь хлестнул по глазам, Анкарат зло потёр их запястьем.

– Ладно. Удачи тебе. Осторожней в пути.

Курд сказал, что вернётся в квартал.

– Войны и путешествия, магия… я видел достаточно. Хочу увидеть, как всё изменилось дома. Не зря же ты всё это затеял когда-то.

– Не зря.

– А ты как? Не хочешь взглянуть, пока не ушёл корабль?

Анкарат стиснул зубы, мотнул головой: нет, не хочу.

Это слишком.

По мглистому небу просыпался золотой предутренний свет, грохот моря сделался ласковей, мягче, когда появилась Амия. Среди толпы – словно светлый луч, тонкая и отважная, на плечах – переливчатая накидка, слишком лёгкая для времени Тьмы и этого злого дождя, мокрые волосы рассыпались по плечам, но глаза – сухие. Прошла мимо Аметрана, мимо чиновников и незнакомых, новых звеньев Отряда, мимо отца, мимо Тории – тот тоже был здесь, хотя узнать оказалось сложно: его нервное, подвижное лицо походило на шелушащийся палый плод. Увидел сестру – окликнул её, рванулся следом – Анкарат стиснул рукоять меча, приготовился драться.

Но отец подал знак, и Тория сник, уронил ладони, уставился в землю.

Амия так на него и не взглянула.

Ни на кого не взглянула.

Смотрела только на Анкарата.

Путь её показался ужасно долгим, каждый шаг – всплеск по мокрому камню. Но с каждым шагом светлело небо, успокаивалось море. В этом сером, похолодевшем, затихшем мире сияли, сияли её глаза.

Не удержался, шагнул навстречу – от этого шага толпа отшатнулась волной, зашумела, – обнял. Амия дрожала под влажной тканью накидки, горячая, как в лихорадке.

– Иди на корабль, – сказал Анкарат, – согрейся.

Она вскинулась, улыбнулась:

– Нет, только с тобой. – И шепнула: – Всё, что здесь не сбылось, – исполним.

И обернулась к толпе – торжествующая, сияющая. Мрак и мгла несвободы сгорели в свете этой улыбки. Да. Так и будет. Всё ещё сбудется.

И в этот миг появилась мама. Амия ахнула, спряталась за спиной Анкарата. Наверное, они приехали вместе и мама успела её напугать. Но мама пришла проводить! Пришла, чтобы проститься! Следом служанка несла на руках Акшарида – тот вырос, взъерошенный и смешной, хмурился и фыркал из-за дождя.

Мама остановилась рядом с отцом, они недолго поговорили. Кивнула. Потрепала Акшарида по волосам – эта мимолётная ласка снова напомнила о непрожитом. Но всё-таки она пришла, она здесь, она не ненавидит Анкарата!..

А потом подошла ближе, ближе – и Анкарат увидел её глаза.

Он знал этот свет.

Плохой свет.

Остановилась напротив, вскинула руку.

– Ты, – сказала, – предатель. Больше не существуешь.

Резким, злым жестом оборвала чёрную нить Путеводной.

Искра силы взметнулась в сердце, огонь зашумел в крови.

А мама сказала:

– Всё. Уходи.

Последние мгновения на земле сгорели так быстро.

Килч сказал: ты поступил отважно, что дал им свободу. Он никогда не решился бы. Постарайся вернуться.

Аметран сказал: тебе это по силам, – но по мёртвым его глазам было не различить, верит ли в это, верит ли теперь хоть во что-то ещё. Зато люди Анкарата кипели верой, готовили тяжёлый тёмный корабль, шумели, даже смеялись.

Отец не сказал ничего – и хорошо.

Больше не существуешь.

Уходи.

Он поднялся на борт, отвернулся от города. Гриз давно был здесь, проверял нити и знаки, под дождём ещё больше похожий на птицу с встопорщенными перьями. Глаза Гриза сверкали незнакомым, шальным весельем.

– Безумие, – говорил торопливо, слова пошатывались, сплетались, – но мы как будто ближе к нашему пути, чем прежде. Когда они меня бросили там… я понял: здесь, на этой земле, для меня нет дороги. А дальше, там, где ты, – Путь точно есть. Найдётся.

Анкарат улыбнулся, спросил впрямик:

– Ты, что ли, пьяный?

Гриз покраснел, отчаянно потёр щёку:

– Немного.

«Ты получишь свою свободу», – пообещал отец, и Анкарат видел её теперь, видел повсюду. Свобода раскинулась тёмным морем, протянулась линией светлеющего горизонта, волнами пустоты, что качали корабль, криками чаек – и шумела, шумела в сердце.

И вместе с сердцем шумело и билось священное пламя – больше не искра Вершины, не знак воли отца. Круглая чаша казалась поставленной точкой. Прежняя судьба истлела, оборвалась. Не существовала больше. Начиналась другая – никем не предсказанная. Его собственная судьба.

Все сгрудились у кормы, провожали глазами Город Старшего Дома, но Анкарат к нему даже не оглянулся.

Решил: посмотрю, когда мы вернёмся.

Солнце он больше не слышал.