Когда-то, ещё в первом доме, Килч рассказывал об элементах.

Как зажечь в теле металла искру, как оживить его, выявить суть характера? Превратить из материала, пусть даже волшебного, в знак, способный менять природу вокруг, – воздух, время, огонь или воду, землю, другие металлы?

Разным элементам, говорил Килч, нужно разное.

Но чтобы создать что-то действительно сильное, вот что нужно сделать.

Сперва пусть вызреет в темноте и холоде, над узлом переплетённых нитей – но таких, что его не коснутся, пока не вспыхнет первая искра.

Когда вспыхнет – следи за пламенем, пусть растёт, не слишком медленно, не слишком быстро, пусть притягивает частицы других металлов, вплавляет в себя их суть. Чем выше, чем шире поднимется пламя, чем ярче будет гореть, тем мощней получится элемент и знак.

Но как бы красиво он ни горел, важно следить, контролировать силу, до того, как она иссякнет – запечатать, вернуть во тьму. Если всё сделать верно, если не упустить время, можно создать металл даже со свойствами солнца. Это получается редко и совсем невозможно на проклятой земле, для такого процесса нужны установки и знаки Вершины. Не страшно, если часть силы истлеет. Получится что-то простое, что-то, чему можно найти применение или перекалить снова.

Гораздо хуже дать пламени слишком много воли, очароваться его яркостью, пытаться длить и длить её, ждать, когда поднимется выше, – и упустить нужный миг. Если случится так, пламя остынет, погаснет стремительно, а вернув его из перегонной сферы, получишь пустую, отработанную породу, чёрное крошево, обломки – не сгодятся ни для простых амулетов, ни для пустых монет, даже для кухонного ножа. Ничего больше с такой породой не сделать, только вернуть земле.

Тогда Анкарат отвлекался: на мельтешение солнца, на то, как бился под кожей огонь, когда Килч рассказывал о пламени, – словно бы отзывался. На свист Китема с улицы: друзья звали гулять. Наука Килча казалась пустой и скучной, слишком мудрёной: считать вдохи, удары сердца, плести узлы из магических нитей – лишь для того, чтоб создать амулет для Юнман или обереги для тех, кто работает в каньонах? Скучно, не станет Анкарат этим заниматься, вот и мама говорит: другая судьба, особенная, никого не найдётся сильней и отважней, так-то! Сбегал, не дослушав, думал: эти рассказы забыл навсегда.

Оказалось, нет. Не забыл.

Среди сырого, холодного мрака, пожиравшего силу, тянувшего из тела тепло, и голос Килча, и тот солнечный день, и яркие нити лаборатории, и даже свист Китема издалека – возвращались, плыли смутными отбликами.

И возвращались слова.

…Килч, – мама смеялась и обнимала, – помог создать что-то особенное! Придать форму и силу!

…Пустая порода, чёрное крошево, обломки. Только вернуть земле.

В этой каморке не было даже того окна, что Анкарат смутно помнил с прошлого заключения. Ни капли света. В этот раз его заковали не только в железный ошейник – холодные дуги сжимали грудь, пересекали рёбра, не давали вдохнуть свободно, заснуть глубоко.

Сколько ни звал – ни огонь, ни подземное солнце не отвечали, но откликалось железо, впивалось, стискивало сильней, и мрак от боли алел. Но Анкарат всё равно звал. Как и предупреждал когда-то Правитель, сильная воля стала его проклятьем.

Анкарат не понимал, для чего ему оставили жизнь.

К Городу Старшего Дома его везли в клетке-сети из застывших нитей, словно дикого зверя. Нити полосовали небо и степь, двигались с тихим шипением и треском – змеи в траве, голоса насекомых. Вокруг горла обвилась ещё одна нить, сплетённая с клеткой, впивалась в кожу, не оставляла голоса и дыхания – лишь на полглотка.

Всё это было плетение Путеводной. Иногда она приближалась, ехала рядом на своей жуткой лошади, похожей на чёрный скелет, всматривалась, чуть склонив к голову к плечу, выплетала из воздуха новое заклинание, поигрывала им, пропускала меж пальцев – так иные девушки играют с распущенными волосами, но в руках Путеводной это был жест паучихи. Наблюдала за Анкаратом – смотрела не как колдунья древнего народа, не насквозь, а прямо на него, в него. На его обветренное лицо, дикие злые глаза, раскровлённое болью сердце.

– Не нужно так злиться. Ты жив, значит, земля тебя очень любит. Если хочешь знать, я пыталась отговорить его от того удара. Бесполезно с такими, как ты. И опасно – для того, что случится после. Все эти узлы остались бы ничейными. Или поглотили бы твою силу и злость. Опасно. Но очень уж он на тебя разозлился. «Пусть его судьбу решат Путь и земля». Что же, пусть! Путь всегда у меня в руках.

Её голос, тёмный, текучий, патока, музыка; одновременно ласковый и далёкий, нечеловеческий, запредельный, лип к мыслям, как паутина.

– Чего тебе надо? – Анкарат рычал, если хватало воздуха. Нить на горле сжималась, Путеводная тихо смеялась:

– Злое солнце! Просто хочу поговорить. Часто ли кто-нибудь берётся творить для мира совершенно другую судьбу, часто ли кто-то подходит так близко? Нет, нечасто, почти никогда. Вот бы всё зависело лишь от тебя, правда?..

Анкарат огрызался, звал огонь, и клетка вспыхивала чернотой, болью.

– Как ты упрям, – вздыхала Путеводная, – пожалел бы себя.

Иногда она рассеивала заклинание, с которым играла, и оно разлеталось чёрными искрами, горечью в воздухе. Иногда – добавляла к плетению клетки. Меж прутьев оставалось всё меньше неба, но Анкарат считал это победой. Раз поступала так, значит, удавалось её зацепить.

Сильней всего злило, что только в моменты её появления мир прояснялся. Всё остальное смазывалось, мелькало обрывками. Короткие стоянки, молчаливые, тёмные, так непохожие на стоянки во время похода, расцвеченные огнём и голосами. Ощерившийся силуэт Медного города вдалеке – его горячая радость: ты здесь; следом – боль: с тобой сделали так же, как и со мной, ты в клетке, в Оплётке, я могу помочь, только скажи, я могу!

Анкарат потянулся к нему – но обжёгся, не смог коснуться. Путеводная укрепила сеть, повела их новой дорогой. Анкарат знал: где-то за чертой её магии звучат и зовут другие сердца, но не слышат его, не могут найти.

Запомнился дождь – шквальный ливень, холодный, звучащий Жатвой. Анкарат лежал на сплетении прутьев, в лицо била вода, протравленная колдовством. Ни отвернуться, ни скрыться. Тучи клубились так низко, мимо клетки текла потоками грязь. Весь мир – как будто из грязи и несвободы.

– Знаешь, – рассуждала потом Путеводная, – если бы кто-то сказал, не поверила бы, что он может позволить так обращаться с собственным сыном. С твоими друзьями он гораздо ласковей. Их отряд идёт следом за нами, он сейчас с ними. Поблагодари, ты ведь жаждал об этом узнать.

Благодарить Анкарат не стал. Снова спросил: чего тебе надо?

Не ответила.

Иногда сеть раскрывалась – словно выворачивались чёрные рёбра. Кто-нибудь из людей Путеводной удерживал нить, дёргал: выйди, разомни ноги. Каждый раз Анкарат пытался бежать и драться, каждый раз эти попытки обрывались беспамятством. Не прекратил, даже когда услышал разговор этих чужих людей: проще поймать в степи коня и стреножить, чем унять этого парня, зверь понимает быстрей, не станет себя калечить. Может, они были и правы. Но Анкарат не мог успокоиться, сдаться. Мир с каждым днём отступал, обессмысливался. Оставалась только воля и злость. В историях Имры попавшие в плен герои порой просили о смерти или убивали себя. Может, заключённый в крови огонь и плетение клетки могут уничтожить друг друга. Но Анкарат не собирался ни убивать себя, ни просить об этом. Пока он жив, живёт его цель. Когда-нибудь выпадет шанс. Когда-нибудь солнце услышит. А не услышит – он справится сам.

Однажды очнулся, понял: она приблизилась, она здесь, здесь её паучиный голос, обволакивает, пьёт волю, превращает огонь в холодную морось. Только вот говорила не с Анкаратом.

Зачем он тебе, подумай?.. Что станешь с ним делать? Не приручишь, не обратишь себе на благо. Попытаешься снова казнить, запрёшь?.. И что случится с твоей землёй, понимаешь? Он приблизил силу ядра, пробудил волю шести городов, заключил с ними договор, даже добрался к долине! Опасно и расточительно будет просто его сжечь. Отдай его мне, я справлюсь лучше. И твои люди быстрее его забудут. Они прошли с ним полмира, так долго были связаны с ним силой и твоим, между прочим, решением. Лучше пусть исчезнет, но будет жив.

Даже сквозь чёрную вязь клетки Анкарат слышал, как перекатывается в земле гнев Правителя.

В земле, что звучала теперь его волей.

В земле, которую Анкарат завоевал для него.

Стиснул зубы, втянул смолистый воздух. Тело казалось чужим. Даже не телом – болью. Тяжёлой, располосованной между волей Правителя и плетением Путеводной, между властью этих людей, что решали сейчас судьбу Анкарата. От унижения и от ярости затрясло, движения осыпались, ломались.

Но Анкарат поднялся. Шагнул к ним ближе, вцепился в клетку – по ладоням побежали горячие искры, мучительно вспыхнула клятва. Но после стольких дней здесь – неважно уже, плевать.

Анкарат хотел видеть его. Хотел слышать ясно. Хотел встретить взгляд.

Но Правитель не смотрел в его сторону. Во мраке рубленые черты показались стёсанными, раскрошенными – черты статуи в давно брошенном храме. Глаза поблёкли, запали, чёрные волосы словно прибиты пеплом.

– Спасибо тебе за помощь, – ответил ровно, в благодарности этой, тяжёлой, почти принуждённой, звучал его человеческий голос. – Как с ним поступить, я решу сам.

Путеводная улыбнулась, скупо и мимолётно. Чёрные губы, словно пропитанные ночной темнотой.

И взглянула на Анкарата.

Нет.

Сквозь него.

Туда, куда смотрела когда-то колдунья!

И совсем её голосом, словно его продолжая, вздохнула:

– Что же… пусть так.

А потом добавила новое заклятье к плетению – и погасила мир.

Маму Анкарат видел лишь раз, издалека. Среди людей Чёрного Огня она горела алой свечой. Анкарат смотрел и смотрел, ветер и чёрные искры сжигали глаза, но он ждал.

Не дождался.

Не подошла, кажется, и не взглянула даже.

Исчез для неё.

А теперь, в непроницаемой тьме узилища в Скале Правосудия, исчез для всего мира, для всех, кого звал друзьями, для солнца.

Так чудилось иногда.

А иногда казалось: лучше б и вправду случилось.

Потому что тьма всё-таки прерывалась.

Тяжело отворяемой дверью, когда приходил охранник и свет вспарывал сырой мрак. Зачарованное железо держало Анкарата, мешало ударить, но охранник всё равно опасался приблизиться, оставлял припасы в десяти шагах, вталкивал в угол бочку с водой, стараясь держаться поодаль. Поначалу Анкарат и правда пытался его достать – не для настоящей драки, просто страх этого человека, то, как он бросался в сторону и сжимался, казался таким нелепым, что почти веселил. Наверное, так же человек будет шарахаться от Проклятья – даже если заточить его в цепи, но оставить злую, опасную волю.

После дюжины появлений эта игра надоела. Анкарат лишь скалился иногда, поймав слишком пристальный взгляд, а сам неотрывно смотрел на просвет двери и в небо за ним. Небо менялось, наливалось багряными оттенками Жатвы. Но даже видя его, Анкарат не мог дозваться ни солнца, ни собственной силы.

В один из дней, прежде чем дверь открылась, цепи пришли в движение, притянули к холодной стене. Охранник не стал задвигать бочку с водой в угол, а окатил из неё Анкарата. Анкарат разъярился, рванулся, но железо сильнее стиснуло шею. Оставалось только рычать, проклинать, стряхивать ледяную воду. Когда она перестала заливать глаза, Анкарат увидел: охранник застыл, лицо обесцветил ужас.

– Выберусь отсюда, – пообещал сквозь сдавивший горло ошейник, – вырву тебе сердце. И сожру.

Не всерьёз – что толку жрать его сердце! Но сразу увидел: охранник верит каждому слову. Пробормотал:

– Мне приказали. – И сбежал.

Дверь открылась как будто совсем скоро.

Как будто на следующий день.

И в этот день его привели на Скалу Правосудия.

Привели закованным в тот же железный ошейник, с теми же прутьями вокруг рёбер. Высота взвывала ветром Жатвы, тяжёлым и пыльным. Солнце било в глаза, мир рассыпался цветными пятнами, пятнами рябили лица вокруг. И даже поблёкшее лицо Правителя. Даже его потускневший меч. После долгого мрака всё дробилось, не собиралось обратно в знакомый мир.

И всё это было неважным.

Ведь он слышал солнце. Снова слышал его. Свет, приглушённый, печальный, согревал кровь после стольких дней тёмного холода, лился в сердце. Сквозь заколдованное железо этот свет иногда выворачивался, чернел, само солнце чернело, словно в затмении, – но всё равно это было солнце.

Правитель говорил об Анкарате, о его преступлении: злоупотребил доверенной властью, повёл себя как безумец, разрушил город нашего союзника, увёл Отряд на землю молчания, задумал предательство.

– Много слов, – бросил Анкарат посреди обвинений, – на тебя не похоже.

Правитель смолк, железо потяжелело и накалилось, ошпарило эхо клятвы, словно пробило кость. Но эта боль стала привычной, неважной. Или плетение чёрной ведьмы сломало ощущение боли?

– Много слов, потому что много за тобой преступлений. Таких, каких не было прежде. Ещё не знаю, как тебя покарать. Раз земля не хочет твоей смерти. Я отсеку тебя от Отряда. Но позже. Они могли остановить тебя раньше. И не стали. Твоё заключение и твоя участь станут для них уроком.

А ведь они где-то здесь. Смотрят, ждут. С голосом солнца хлынула ближе общая сила, обрывки прошедших дней. Карантера встретился со своей невестой, их ритуал придёт с новым Рассветом. Гарджи злится, злится с тех самых пор, как они сдались, злится на то, как поступил с Анкаратом Правитель, злится из-за союза с Чёрным Огнём, унизительного союза. Злится из-за собственной слабости. Гиртарэм с самого возвращения каждый день пьян, пьян и сейчас, лица вокруг для него такие же текучие пятна, как для Анкарата, только тусклей. Башарэд смотрит в землю, на трещины в белом теле Скалы Правосудия, и мысли его пусты, и усилие, чтобы эту пустоту удержать, – тяжёлое, плотное как свинец. Иртрана тоскует – острая, выгорающая тоска, дважды у нас было солнце, дважды его потеряли, поход завершился, всё кончилось, оборвалось.

Тэхмирэт на суд не пришёл.

Раздробленное, покалеченное звено, Отряд, что впервые лишится воина не из-за смерти в бою, а по воле Вершины. А ведь совсем недавно их голоса были так сильны и так слитны. Помнят ли, как выкрикивали его имя? Как грозно звучало оно над долиной? Как легко оказалось всё это сломать. Для чего пожалел их, к чему привёл? Верил, что поступает правильно, справедливо. Что они мечтают сюда вернуться, снова служить Правителю. Что нельзя заставить людей быть счастливыми и свободными. И чего добился? Заключение Анкарата станет пыткой и для тех, кто с ним связан.

Правитель смотрел пристально, медлил перед следующими словами. Ладони на рукояти меча лежали иначе – так не держат оружие. Так опирается на посох человек с покалеченными ногами.

Чего он ждёт?

И вдруг Анкарат понял. «Пойми, как ошибался, как хрупко было всё, что ты сделал. Будь послушным – не жалеешь себя, пожалей тех, кто с тобой связан».

Нельзя думать об этом.

Нельзя сдаваться.

Здесь слышно солнце – вот что главное.

Если слушать внимательно, можно понять…

– Есть ещё один важный вопрос.

Что ещё?

Волны толпы хлынули в стороны, мир заострился, стал нестерпимо чётким.

– Амия. Дочь Сада-на-Взморье.

В тонком бесцветном платье, без украшений, волосы ниспадают волнами, ветер мягко трогает их, пересыпает солнечные искры. Бледные губы, ресницы опущены и дрожат.

Посмотри на меня. Может, это в последний раз.

Но она не смотрела. Анкарат проиграл, подвёл её, не выполнил обещание. Не отдал ей ни Вершину, ни половину мира. Не показал новое время. Не стал легендой.

– Мы заключили союз с Изумрудной Печатью, и ты согласилась на это. Как ты оказалась с ним? Пошла против нашей воли? Отряд, звено, его люди – часть моей воли. Но ты – старшая кровь. Твои решения творят волю мира. Объяснись.

С каждым словом Правителя Амия дрожала сильней. А когда упало последнее слово, закрыла руками лицо, беззвучно заплакала – как ребёнок, что боится слезами вызвать ещё больший гнев, но и успокоиться тоже не может.

Анкарат сжал кулаки крепче, сделал осторожный, медленный шаг – загремели цепи, железо стиснуло рёбра.

– Амия не виновата. Она не предавала тебя. Я её украл.

Правитель сумрачно усмехнулся:

– Это правда?

Амия с долгим вздохом стряхнула дрожь. Отвела руки от заплаканного лица.

– Да. Правда, – так тихо, так кротко.

И всё-таки посмотрела.