Анкарат не ошибся.

Вокруг кружили ещё обрывки видения, отзвуки единого звучания, слитного мира скользили по коже, как скользит по коже вода, когда погружаешься на глубину.

И на глубине этой Анкарат видел: да, не ошибся, долина – не только простор среди гор, это иное пространство, сотканное магией, укрытое сенью всех пройденных древним народом путей.

И сейчас пути накалились.

Накалились в небе – побагровевшем. Облака вскипали, рассечённые огненными и чёрными прожилками. Всюду разлился душный, лихорадочный свет. Вот-вот небеса прольются, заполыхают, загорится трава, воды реки иссякнут – в точности так, как в горящей степи Вершины. Анкарат вернётся туда, где приносил клятву Правителю, в тюрьму для солнца.

Нет, должен успеть, должен спасти их, исправить. Эта река не обратится кровью, траву и землю не сомнёт железо, те, кто пришёл со мной, те, кто нас принял, не должны пострадать. Это место живёт с начала времён, оно останется чистым.

Анкарат рвался вперёд, земля вздрагивала с каждым шагом, но словно не двигалась, лагерь не приближался. Воздух свистел в груди, обдирал горло, кровь грохотала в висках, и этим сиплым, сорванным звукам вторил голос земли – больше не голос, тяжёлое, мучительное дыхание.

Обернулся к колдунье – та замерла на вершине холма словно прозрачная тень, бездвижная, безучастная. Ветер ярился вокруг, нёс мимо песок, мелкий щебень, обрывки дыма, а она застыла. Не человек, только память о человеке.

Анкарат встряхнулся, потёр запястьем заветренные глаза – и словно стёр её силуэт вместе с песком. Исчезла.

Почему она не сделала ничего, где её колдовство?

– Она всё это знала, – ответил Дарэш, – знала, что произойдёт.

Всё равно! Впрочем, ладно! Анкарату не нужна её помощь, он справится сам.

Ты не меняешься.

Голос Правителя вобрал в себя всё: дыханье долины, звучание мира, грохот крови в висках.

Всё-таки я был прав. А Рамилат ошибалась. Её ритуал исказил волю земли. А тебя изуродовал.

Не сделать вдох, не вдохнув его голос. Анкарат стиснул зубы, пошёл вперёд. Не слушать. Не слушать. Главное – двигаться. Сможет. Его воля сильней.

Вдалеке проступили очертанья шатров. Нити над ними – натянутые, заалевшие.

Ближе.

Ближе.

Всё-таки можно добраться.

Только зачем? Подумай. Ты придёшь к ним. И что же сделаешь? Поведёшь в бой против меня? Они – моя сила.

И ты – тоже.

Подумай о них.

Подумай, что станет с этой долиной. Всё здесь сгорит. Я этого не хочу. И ты не хочешь.

Поселение приближалось рывками. Анкарат уже видел костры, их больной, воспалившийся свет, чёрный дым над ними. Видел людей – своих и чужих, нет, все они стали своими, – застывших, запрокинувших лица к небу. К этому голосу.

Я люблю их. Выйди ко мне. И я их прощу. Твоя сила их ослепила. Но в них – часть моей воли. Смогу простить.

Анкарат вошёл в поселение – и голос Правителя обрушился бурей.

…А если нет, я всё здесь сожгу. Помнишь? Те, кто не будет нам верен, – сгорят.

– Может так сделать. – Голос колдуньи, спокойный и мягкий, заскользил сквозь бурю, сквозь лихорадочный свет. – Никто не покинет долину, если он не позволит. Он из Старшего Дома, но здесь… что-то ещё. Ещё одна сила. Суть магии.

Замерла впереди своих людей, словно и не сходила с места, не открывала Анкарату звучание мира. Все они, древний народ, казались такими же зыбкими, как она в тот миг на холме. Медные нити, сплетённые ветром. Кости, кожа, жилы, кровь, волосы этих людей – всё только плетенье Пути, новый порыв перевяжет их по-другому, понесёт дальше и дальше, их долина появится там, где они захотят. Эта правда звучала, лилась в воздухе.

Если так, – сердце стукнуло невпопад, – может, Атши и правда где-то в Пути.

Из толпы вышагнул Гарджи, ощерился, дёрнулся к колдунье – схватить за плечо, но в последний миг уронил руку, бессильно спросил:

– Это вы сделали? Привели нас сюда, чтобы легче было остановить?

А она улыбнулась печально:

– Мы вас не предавали. Мы помогли вам. Не бойся. Скоро всё кончится.

Голос Правителя падал и падал с неба.

Да.

Скоро всё кончится.

С этим голосом во́лны трав вспыхивали, загорались, воздух полнила горечь, чёрная соль. Кто-то вскрикнул, ряды воинов Сада и Медного города, гарнизона задрожали – горели не только земля и небо, горела их кровь, голос Правителя выкручивал жилы. Люди Отряда молчали, не двигались, но по лицам расползались лихорадочные пятна – та же боль терзала и их.

Вы не понимаете, что он затеял. Он и сам этого не понимает.

Сила, которую он освободит, сотрёт с земли города. Сплавит сердца в единую лаву. И солнце взорвётся.

Его новое время – не для людей.

Вы – часть моей силы. Люди моей земли. Я отдал вас ему. И он ослепил вас. Дурная кровь, искажённый свет. Пусть выйдет ко мне. Один. Тогда я прощу вас.

Эхо таких давних слов. В глазах потемнело.

– Те, кто хочет вернуться, – пробормотал Анкарат, усмехнулся горько, – жить прежней жизнью, – пусть возвращаются. Для них не будет последствий.

Никто не услышал. Боль и огонь отступили, воздух рвался хриплым дыханием, кашлем.

Лица их выцветали, ни следа той решимости, что бросала в бой, что гремела над долиной совсем недавно. И дело было не в боли, не в страхе. Правитель был их жизнь, сила крови, суть их земли, их солнце. Сейчас их солнце обратилось против них, готовое растерзать и сжечь. Ничего не может случиться хуже.

Амия скользнула сквозь неподвижный строй, застыла – прямая, ужасно бледная. Багряный свет неба напомнил другой, пульсирующий рубином свет крови её отца, свет зала не-жизни. Амия прочитала тогда в сердце Анкарата, а теперь здесь, в густом, накалённом воздухе, их сердца были открыты друг другу, распахнуты.

Сейчас, просила она, губы стиснуты добела, белым замком сомкнуты пальцы, сейчас ещё есть шанс. Забери силу этой земли, ударь. Попытайся. Они сомневаются, они испугались, но вы прошли вместе так много. Они верят в тебя. Он тебя не пощадит, и ты не щади.

Нет, откликнулся Анкарат, никогда.

Не хочу, чтобы кто-то шёл за мной против воли.

Не хочу давить чужую свободу. Они любят его. Желают его прощения. Я не заставлю их делать подобный выбор.

Зрачки Амии сузились, глаза похолодели. Она отступила, прижала пальцы к губам. За спиной у неё замер Ритаим, смотрел растерянно, оглушённо.

Иртрана, Башарэд, Карантера, Гиртарэм и Гарджи сбились ближе друг к другу. Их верность, перемешанная с болью, лилась к Анкарату: да, готовы, зови, мы пойдём за тобой, пусть всё сгорит, – но впервые свобода, отвага и сила, которую Анкарат так полюбил, померкла, как облетевшая позолота. Все они были старше, но казались детьми, что вот-вот по-настоящему лишатся дома. Тэхмирэт в шаге от них прошивал воздух пустым, металлическим взглядом. Погасил все мысли, и страх, и решимость. Нет шансов. Мы не вернёмся.

Имра и Курд на него не смотрели, и Анкарат не смотрел на них тоже. От них он ничего не мог больше требовать или просить. И не хотел. Шейза шумел: ну что вы застыли, ещё утром готовы были сражаться, нет? Кто-то из воинов гарнизона спорил: ты разве не слышал, мы здесь как под колпаком. Илтари пробормотал: это особая магия, я о такой не знаю. Откуда-то издалека.

Аметран столкнулся с Анкаратом взглядом, и Анкарат чуть заметно кивнул. Аметран знал, что нужно сказать.

– Может быть, – с каждым словом мерк свет надежды, с каждым словом голос ровней и мертвей, – битва и не понадобится. Пусть Анкарат поговорит с ним. Правитель не сожжёт свою кровь. Старшую кровь. Всё будет в порядке.

Эхом пробежало по сердцу: «Непросто будет удержать ваше звено целым. Сложный элемент. Сгорит быстрее, чем предыдущий». Кажется, Аметран тоже вспомнил, услышал эти свои слова. Отвернулся, не выдержал взгляда.

Хватит.

Чем дольше длится этот момент, тем сильнее они себя возненавидят после.

Анкарат отыскал Гриза. Ведь жестоко, неправильно не позвать его? Или жестоко – позвать?

Гриз замер среди кочевников. Глаза расширились неверием, ужасом. У нас один путь – сколько раз он повторил это? Не сомневаюсь. Не подведу. И сейчас Гриз, казалось, сильнее всего желал сделать хотя бы шаг.

Но не мог.

Не хватало голоса, силы, не было тех знаков и элементов, что позволили бы двинуться с места. Девочка с колокольчиками выпустила его руку, что-то шепнула, скользнула в сторону – но и это заклинание не помогло. Прежде люди смотрели на Анкарата как на стихию, с которой нет смысла бороться, – всегда угнетало. Но взгляд Гриза теперь был стократно мучительней. Гриз смотрел как на Путь, что стирается, рвётся. Тот самый миг, которого друг так боялся.

Но ведь у Гриза есть новый Путь. Здесь, с древним народом.

Нужно только исчезнуть.

Хватит.

Анкарат отвернулся и пошёл прочь.

Сперва тяжело. Земля будто не движется, давит. А потом – легче и легче. Как когда-то в пещерах.

Как и тогда, он идёт один.

– Стой! – Золотистый всполох, серые заплаканные глаза, алые отсветы на лице, в зрачках. Лати. – Это неправильно. Так нельзя.

– Отойди.

– Я не вернусь под власть этого человека. Мне не нужно его прощение.

Смех запершил в горле. Лати, только Лати хочет настоящей свободы.

– Правильно. Не возвращайся. Надеюсь, он сдержит слово. Сможешь остаться здесь. Или уйти куда хочешь. Скажи им… я за тебя попросил. И пусть Чатри останется с ними. Она их полюбила.

Лати задохнулась слезами, заговорила снова, но Анкарат не стал слушать.

Взял её за плечо, отодвинул с пути.

Новый шаг дался ещё сложней.

Но только первый.

А дальше – легче.

Прошёл сквозь долину, за солнцем, туда, где оно сияло в разломе скал белым сердцем.

Горы звучали эхом того же голоса, и подземное солнце откликалось на этот голос, откликалось сквозь кровь Анкарата, сквозь его жилы и кости, словно он был только руслом, всё это время был только руслом чужой воли, а теперь остался ненужным, лишним, остался один. Воля Правителя уничтожала, притягивала и мешала идти, разлилась повсюду.

Нет, нет, нет, нет.

Моя воля сильней.

Что бы ни произошло.

Больше не знал, зачем повторяет эти слова, какой в них смысл? Какой смысл в сильной воле, если проиграл, если сдаёшься?

У виска прохладным течением шелестел шёпот Амии: разве ты не сделал бы так же ради свободы, чтобы изменить судьбы тех, кого любишь?

Но нельзя изменить эти судьбы насильно, нельзя дать людям свободу, если они её не хотят. Оказалось, Анкарат любил их сильнее свободы, сильнее предсказанной судьбы.

Вышел из темноты, в глаза ударило солнце.

А затем сквозь слепящую белизну проступило то, к чему он пришёл.

Земля, ещё опалённая сраженьем с людьми Хребта. Обломки камней, глыб-доспехов.

Правитель на бронзовой лошади – неподвижный, пламенеющий силуэт. Позади – часть Отряда, что оставалась с ним, нет, не только они, слишком много людей, людей в развевающихся незнакомых одеждах, с заострёнными смуглыми лицами, вокруг дрожит чёрными искрами магия, иссушающая, чужая.

Рядом с Правителем, на чёрном коне с жутким, обтянутым кожей черепом – женщина в тёмном платье, вся в серебре, в сапфировых, аметистовых искрах, губы прокрашены чёрным, чёрные провалы глаз, ладонь вскинута к небу, в пальцах игла-клинок, вот-вот пронзит облака, нет – пронзает! Горит от облаков до чёрной земли, оружие, нить, судьба, Путь.

Зазвучал издалека, из другого, светлого дня голос Килча: «…обрекла древний народ блуждать без направления, с тех пор их дороги расплелись на множество нитей, множество маленьких племён. Эти дороги переплетаются в Долине Тишины, но соединиться как прежде не могут. А Путеводная правит в Городе Чёрного Огня до сих пор – как и у Правителя Города Старшего Дома, у неё нет другого имени и другой сути».

Вот почему древний народ не решился сражаться. Здесь Путеводная из Чёрного Огня. Вместе с Правителем она и правда может всё здесь уничтожить.

Женщина уставилась на Анкарата, улыбнулась тонко и хищно: вот ты какой. Анкарат стиснул рукоять меча – та медленно остывала под взглядом Путеводной. И пусть. Пусть попробуют остановить.

Ещё шаг, ещё.

И тут он увидел маму.

Не заметил раньше, не мог представить, что такое возможно.

Мама сидела на земле в ритуальном круге. Руки, лицо, одежды – всюду кровь, как в том видении, только страшнее. Ладони погружены в чёрную почву, кровь горит сквозь черноту, и сияние это вскрывает землю, взрезает кору подземного солнца.

Анкарат бросился к маме, обнять, помочь, увести от них – и мама вскинула взгляд, ослеплённый и дикий. В худшие дни Анкарат не видел такого света. Казалось: забыла себя, забыла его лицо, не помнит больше человеческих слов.

Но она помнила.

Она сказала:

– Ты предатель. Извратил нашу цель. Я дала тебе эту силу, и я её заберу.

И полоснула по ладони кинжалом.

Нахлынула темнота, абсолютная, полная, как единство жизни в долине. Анкарат устоял, увидел: Рамилат поднялась, шагнула из ритуального круга.

А он остался.

– Ты – моя кровь, – и голос Правителя зазвучал в костях, в небе, всюду, – по древним законам я не могу казнить тебя. А вот она – может.

Сквозь тьму блеснула игла Путеводной, заострённый луч, луч от небесного солнца – к подземному – пробил сердце. Боли не было.

В этом кругу не было ничего.

Или то было не его сердце?

Впереди, заслоняя мир, встал силуэт, что всегда мелькал за плечом.

Придавал сил.

Советовал и спасал.

Теперь, на мгновение, между землёй и небом – совсем человек.

Нет, нет, не смей!

Анкарат рванулся навстречу боли, попытался его оттолкнуть – слишком поздно.

– Ты показал мне прекрасный мир, – сказал Дарэш, – исполнил мою мечту. Прости, что не предупредил. Знай: это ещё не конец.

Игла-луч истончалась, таяла, и жизнь Дарэша уходила, гасла, возвращалась в землю. Анкарат проклинал его, звал, но без толку.

Дарэш исчез.

И с ним погас ритуальный круг. Погасла последняя нить, что звучала в крови. Мир потускнел, отдалился. Стих.

А Путеводная заговорила:

– Раз он жив, – мелодичный и жуткий голос, каждый звук горит колдовством, – так желает земля.

– Что же, – сказал Правитель, – пусть живёт. Я знаю, как с ним поступить.

– Ты, – прохрипел Анкарат, – пообещал. Не тронешь. Их.

– Конечно. Их я прощаю. Пусть делают то, что им кажется верным.

Но тебя – не прощу.