О древнем народе ходило много легенд.

Об их колдовстве и дорогах, об именах и следах, о подвигах, пророчествах и проклятьях, что могли стать Проклятьями, а могли обратиться чем-то страшней: разрушенной жизнью, потерей силы рук, расположения близких, разума или пути. Об их следах и амулетах. О птицах, что повторяют их дороги в небе. О том, как древний народ впервые преодолевал времена года, когда-то гораздо более долгие, насыщенные силами, от которых теперь остались лишь отзвуки. Как давал этим временам названия. О первых знаках и элементах.

Вся известная цивилизация стояла на плетении этих легенд, как дворец стоит на плетении жил. Каждое новое сердце, Проклятье-Благословение, стремление, породившее город, – всё росло из общего прошлого.

Да, легенд сохранилось великое множество, и множество их изменилось в звучании нового пульса. Одни и те же истории в Прибое и в Саду-на-Взморье звучали по-разному, а в Медном городе могли превратиться в скабрёзные байки.

Но одно знание было общим.

Древний народ живёт дорогой, вечно скитается, в скитаниях их жизнь и опора.

У них нет дома, нет собственного места в мире, нет сердца, что ответило бы их мольбам, согрело и защитило. Только Путь, только воля и колдовство. Эта история нравилась всем, особенно с приходом времени Тьмы, времени самых жутких легенд, когда за стенами городов просыпа́лись Проклятья и бури. Свет солнечных жил согревал, огонь горел ровно, пока ставни закрыты. Пусть создатели городов когда-то покинули Путь, они нашли нечто большее, верно?

Покой.

Безопасность.

Родную землю.

Но это общее знание оказалось неточным.

Древний народ действительно жил доро́гой.

Но и своя земля у него была тоже.

Земля без стен и домов. Без знаков, впечатанных в землю, без узлов, дающих городу силу ценой чьей-то жизни. Без мёртвых печатей, дворцов и храмов.

Анкарат и его люди ступили на эту землю в середине ночи, прозрачной, светлой.

Перед ними распахнулась долина, искристая от росы, разделённая медленным течением реки, полной печального лунного света. Небо здесь чудилось близким, потянись – сорвёшь любую звезду или даже луну. Травы катили мягкие волны, серебрились, ветер пел тихо, протяжно. Вдалеке в этих волнах бродили тени животных. Не было здесь ни дорог, ни защитных орудий – только тропы, жемчужные в темноте, только россыпь огней у реки.

До сих пор грохот битвы с Хребтом не оставлял их ни наяву, ни во снах. Они потеряли треть воинов Отряда – за весь поход не было таких потерь. В памяти Отряда подобного не было тоже. Древний народ согласился остаться для прощальных костров. Дым летел в небо среди обломков Хребта, чернил облака, въедался в глаза. Анкарат ходил от костра к костру, смотрел в опустошённые лица товарищей. Люди Вершины привыкли к неуязвимости, к защите старшей крови и силы земли, привыкли верить в удачу Анкарата, в его чутьё. Да, они жаждали смерти в бою, но если погибал даже один человек, рушилась сила звена и Отряда. И гибель никогда не была такой страшной.

Лишь в звене Анкарата выжили все. Пространство Испытания и сила древнего народа защитили их. А остальных – нет. Часть воинов гарнизона, больше с Анкаратом не связанных, бежала.

Те, кто остался, уже не забудут, что пережили и увидели.

И не забудут его ошибку. Уже второй раз Анкарат завёл их в ловушку и теперь уже не сумел вывести невредимыми.

А ведь он мог всё это предотвратить. Если б пытался узнать больше. Если бы не помчался так безоглядно навстречу цели.

Да, он был виноват. Но осталась лишь пара шагов. Нельзя отступать, нельзя сомневаться. Время себя обвинить найдётся когда-нибудь после. Анкарат принёс клятву и исполнит её.

И когда он вошёл в долину, поверил в это сильнее, чем прежде.

Не от открывшейся красоты и покоя.

Не от удивительной тишины – прозрачная, чистая, словно вода, она уносила боль, смывала грохот сражений.

Мир, открывшийся Анкарату, стоял неизменный, вольный, живой и сильный – как будто с начала времён. Мир этот не знал ни городов, ни границ, ни знаков, жил одним дыханием, одним сердцем. И новое время, его зерно, звучало и зрело в этой земле.

Древний народ принял их со спокойным радушием. Так встречает степь новое время года.

Знаем, зачем вы здесь. Но всему свой срок. Пока отдыхайте. Найдётся место в наших шатрах. И найдётся место в долине, если хотите построить свои укрепления, если не жалко сил.

Когда Анкарат впервые увидел здешний рассвет – пронзительное, чистое сияние над далёкой горной грядой, а там, где горы обрушились – вспышка солнца, словно новое сердце, – что-то тяжело перевернулось, потянуло в душе. Против воли представил: гул Отряда сминает травы, железо впечатывается в землю, теченье реки темнеет багрянцем, духом металла и соли. Уходит целительная тишина, всё пожирает огонь, земля затоплена кровью, похожа на открытую рану. Гремят барабаны, качают мир. И зерно нового времени в этом грохоте гибнет.

Память Отряда, источник их общей силы, всегда обрывалась именно этим звуком, кровью, крушением. Выжигающей мир победой.

Но теперь так не случится.

Анкарат не допустит.

И Отряд, раздробленный, оглушённый битвой, казалось, тоже хотел от этой памяти отдалиться. Двигались они тихо, говорили мало. Гул доспехов казался разреженным, тянулся рваным туманом. Кто-то поставил укрепления – кажется, опасаясь магии чужаков. Кто-то расположился в их островерхих шатрах. Воины гарнизонов, Медного города, Сада остановились дальше по течению реки, собственным маленьким поселением. Там же – повозки магов и лекарей. Иногда издали Анкарат видел Лати: набирала воду, искала лечебные травы, помогала раненым. Но, поймав его взгляд, застывала на пару ударов сердца, обнимала себя за локти, спешила скрыться. Анкарат не понимал, за что Лати не может его простить – за крушение города? За то, что ошибся, не предусмотрел нападения людей Хребта? За то, что был честен, не принял её чувства?

Не понимал и не знал, станет ли ей легче, если пытаться узнать, – или только больней.

А может, её отчуждённость лишь чудилась. Может, то была просто усталость.

Все они казались теперь усталыми странниками, потерявшими путь.

Потерявшими ли?..

Древний народ не спешил раскрывать свои тайны. Их жизнь омывала жизнь Анкарата и его людей, как омывают река или струящиеся нити магии тех, кто не способен увидеть.

Днём их порядки казались совершенно обычными. Люди ухаживали за животными – маленькие крепконогие кони кочевников паслись теперь вместе с лошадьми Отряда, местные знахарки выхаживали Чатри, и та уже почти не хромала. Люди варили снадобья, чинили амулеты, подновляли знаки на шатрах, готовили муку из кореньев, охотились – Иртрана и несколько других лучников вскоре присоединились к охоте. О сути этой земли напоминали лишь нити, вспыхивавшие на солнце, струящиеся от шатра к шатру, живые.

Но весь прожитый день казался подготовкой к вечернему ритуалу. Каждый, даже самый незначительный жест этих людей – оборотом плетения.

Вечерами кочевники собирались возле реки, творили колдовство, перебирали струны и пели. Печальная музыка погружалась на глубину, разливалась вокруг, касалась неба. В этом звучании, среди глубоких, протяжных их голосов, среди прообразов элементов, которые они выпевали, Анкарат слышал единственный голос, самый близкий, знакомый с детства.

Голос подземного солнца.

Здесь он звучал иначе, спокойней и чище.

Словно время ещё не начинало свой бег.

Словно время уже завершилось.

Здесь подземное солнце никуда не звало его, никуда не тянуло. И собственное сердце билось мягко и ровно. Анкарат слушал их магию каждый вечер и замечал, как всё больше и больше его людей приходит к реке с первыми звёздами. В эти мгновения они вновь становились едины. Но едины как-то совсем иначе. Не как армия. Как люди одной судьбы, одного Пути.

Амия обнимала его руку, переплетала с ним пальцы, мягко подхватывала песню. Иногда он видел Дарэша: тот стоял за плечом, такой же живой человек, как и все вокруг, зачарованный красотой и покоем.

Вскоре Анкарат услышал голос долины – задумчивый, мягкий, затенённый печалью:

Ты скитался так долго. Ты так устал. Рядом твоя любимая и верные тебе люди. Здесь никто не найдёт вас. Разве это не та свобода, которой ты жаждал?.. Создай для них новое время – здесь. Остановись, посмотри на небо. Пусть трава обнимет тебя, осыплет росой. Пусть кружатся в темноте звёзды. Остановись, и в твоей жизни больше не будет тьмы – только эта ночь и те, что придут после. Спокойные. Полные музыкой.

Ведь если уйдёшь, впереди ждёт совсем другая тьма.

С каждым днём голос долины звучал чуть грустнее и тише.

Земля знала здесь каждого человека.

И знала: Анкарату этого недостаточно.

Дни становились длиннее и жарче, воздух густел, наполнялся звоном цикад. Медленно текли над долиной вызолоченные облака, словно мечты о неведомых, несозданных ещё городах. В Сердцевину травы степи тускнеют от пыли, желтеют, жёсткие, до капли иссушенные солнцем – но не здесь. Травы долины так же несли ритуальную песнь, серебрились ночной росой, поднимались выше и выше. Кочевники излечили Чатри, и этот край, голос этой земли она полюбила – как и все, кто пришёл сюда сквозь Хребет Земли. Анкарат давал Чатри волю, и вместе они мчались, пока хватало сил, а долина всё не кончалась, всё шумела вокруг, пела: останься, останься. Вскипали под ветром изумрудные волны, льнуло ближе яркое, бархатистое небо, простор и свобода казались безбрежными, вечными. Когда-то они так же мчались вперёд, рвались из тени Вершины – а вырвались только теперь. Шрам клятвы молчал, больше не прошивал запястье горячей иглой, не целил в сердце. Даже если её колдовство не исчезло совсем, прежней власти в нём не было – разрушилось вместе с печатью чужого правителя. Сила долины не лгала Анкарату. Он был свободен. Свободен, насколько это возможно в том мире, где он родился.

Нет. Он стремился сюда по другой причине.

И покой долины, радушный и вольный, тревожил его, подтачивал сердце с каждым днём всё сильней.

Тревожил и задумчивый взгляд колдуньи. За прошедшие годы Анкарат повзрослел, постарел Правитель, а вот колдунью время не тронуло: ясный взгляд, медные косы унизаны амулетами, кожаная одежда странницы или охотницы. Анкарат приходил в её шатёр, ждал ответов, но, как и при первой встрече, колдунья смотрела насквозь, на невидимый далёкий огонь. Анкарат горячился, расспрашивал: как вы нашли нас? Почему помогли? Но она лишь улыбалась печально: ты знаешь сам. Он настаивал: нет, скажи. Верил: слово, произнесённое вслух, почти договор, тем более – её слово, слово, что упадёт в эту землю.

– Ты ведь хотела помочь мне, ты знала мой путь, потому нашла когда-то, отдала меч. Покажи, как призвать силу земли, приблизить её, создать новое время!

Колдунья перебирала костяные амулеты, нанизывала на конский волос, перевитый магической нитью. Пальцы её замерли при последних словах, дрогнули. Подхватили последнюю бусину, янтарную слезу. Колдунья покатала её в ладонях – маленькое солнце, его осколок. И добавила к остальным элементам.

– Точно… мой меч. Дай на него взглянуть, – и перекусила нить, скрепила амулет вместе.

Анкарат потянул меч из ножен. Бурей заметалась память: отдал в чужие руки, позволил перековать.

Но ответы были так близко.

Анкарат положил клинок на низкий плетёный стол.

Колдунья коснулась знака-узла. Вздохнула:

– Изменился… как ты. Но всё-таки прежний. Как ты. – Посмотрела прямо, открыто. – Знаешь… не каждый, кто тебе помогает, и правда этого хочет. Но та, что оставила этот знак, хотела. И я хочу. Ты получишь ответы сам. Я это знаю. Жди.

Её присутствие, мягкий и сильный голос окутывали покоем, но от слов сердце ударило злей. Анкарат стиснул зубы, едва не зарычал. К чему эти намёки, чего ещё ждать? Он там, где должен быть, его цель так близко!

– Тихо, – вмешался Дарэш, – они спасли тебя и твоих людей, сломили Хребет Земли. Открыли тебе долину, их дом. Неужели это не стоит немного терпения?

Но и в его словах Анкарат слышал какое-то знание, которым Дарэш не хотел поделиться. Это злило ещё сильней. Мелькнули в памяти давние его слова: должен предостеречь, сделаешь по-своему, такая кровь… он чуял: то, о чём Дарэш не сказал, где-то рядом.

– Да. Совсем рядом. – Голос его прозвучал обречённо, словно вскрылся тёмный нарыв. Дарэш знал, что случится совсем скоро. Дарэш уже тосковал по тем дням, что они проживали сейчас. По воле степи, по спокойному быту кочевья, по свету реки, по вечернему ритуалу. Анкарат потянулся к правде – но Дарэш отступил, ушёл на дно его сердца.

Ладно. Не хочет говорить – и не надо.

Колдунья смотрела задумчиво, твёрдо, теперь всё-таки на Анкарата, а не куда-то сквозь. Он смежил веки, выдохнул.

И спросил:

– А та, что сделала знак… что с ней случилось? Хотя бы об этом ты можешь сказать?

– Она вернулась, – сказала колдунья, – она теперь здесь. На нашем Пути. И с тобой.

В её взгляде, теперь открытом и горьком, Анкарат прочёл и другую правду. Ту, которую не хотел признавать. Ту, что осталась кровью на его ладонях.

– Вот видишь, – сказала колдунья, – не все ответы должны звучать прямо. Твои из таких, поверь.

Тревожило Анкарата и то, какими становились здесь его люди и его друзья. Тревога переплеталась с радостью, ведь они, кажется, стали счастливее. Впервые со дня Испытания улыбка Имры сделалась прежней, задорной, его разговоры больше не были присыпаны смертью как чёрной солью. Вместе с Курдом и Ану они уходили порой от костров кочевья, наблюдали, как Ану направляет в небо железную птицу, а потом слушали, что птица увидела. С высоты долина тоже казалась бескрайней, казалась всем миром.

Как-то раз Анкарат наблюдал, как медленно Ану подбирает слова, говорит о движении реки, о тихих заводях, рощах у берегов, о тумане у подножия гор и за их пределами, вновь удивлялся, как не похожа долина на всё, что они видели до сих пор. И вдруг иглой в висок вонзилась мысль: может, это тоже пространство Испытания?..

Анкарат гнал от себя эту догадку. Глядя на друзей, на тех, кто прошёл с ним так далеко и остался верен, хотелось забыть о тревоге. Хотелось знать: нет, всё здесь настоящее, здесь земля покоя и света, никаких жутких ответов впереди нет. Новое время близится, зреет и однажды поднимется, разольётся с этой рекой. Анкарат подхватит его, даст ему волю.

Вот бы всё было так просто.

– Шид – мелкий идиот, – сказал Курд горько, но с горечью приглушённой, так говорят, когда грусть уходит, – не побывал здесь.

С именем Шида всё потемнело, воздух похолодел, словно долину накрыло грозой. Запястье под кожаным браслетом – теперь словно ничейным, но переплетённым с прошлым – стянуло кольцом немоты. Что Шид сделал на самом деле, Анкарат не рассказывал. «Нашёл Ским и захотел уйти с ней», – вот что сказал. Гриз тогда уже расплёл его связь с гарнизоном, и ни одна нить не потемнела, не зазвенела от этой лжи.

Что с Шидом и Ским теперь? Сумели спастись, пока бушевала Печать?.. Пригодилась ли им свобода, новая судьба? Да, они предали Анкарата, хотели вырвать из своей жизни, стереть его след. Но не знать всё ещё было мучительно. Колдунья ошибалась. Прямые ответы лучше пустой надежды.

А Курд продолжал:

– Я рад, что пошёл за тобой однажды. Было нелегко, но эта земля…

– Как будто прощение, – подхватил Имра тихо, – после всего, что мы видели, сделали. Утешение.

Да, они были счастливы. И словно забыли себя. Может, для счастья это и было им нужно.

Анкарат старался не думать о том, что из тех, кто пришёл из квартала, рядом осталось лишь трое – Курд, Имра и Гриз. А из тех, с кем строил когда-то убежище на крыше, только Имра.

Но о том, что случится, если всё окажется не так уж просто, если новое время не ждёт мига, чтоб пробудиться, если долина испытывает их перед новым сражением, не думать было нельзя. К новым сражениям никто не был готов. С каждым днём прошлое забывалось, уходило всё дальше, превращалось в иную, чужую жизнь.

Так было и с Гризом.

Как и степняки безымянной стоянки – те словно бы здесь и родились, просто бродили по свету дольше, потемнели в пути и высохли, – Гриз проводил почти всё время с местными. Записывал и повторял заговоры, перерисовывал знаки с шатров, задавал вопросы – не как Анкарат, осторожнее, мягче. Гриз легко отступал, не получив ответа или получив вместо него отговорку, уводил слишком пристальный взгляд. Вскоре ему поручили плести несложные амулеты, наблюдать за ритуальным костром. Колдунья Гриза словно не замечала, смотрела мимо, не слышала его голоса – Анкарат видел, как это ранит друга, как белеют, сжимаются его губы, остро вспыхивают глаза. Она была здесь одной из старших, и её непризнание словно чертило невидимый круг отчуждения.

Но Гриз не сдавался, помогал местным, рассказывал, чему успел научиться в пути, и постепенно этот круг стирался, словно линия в рыхлой земле. Вскоре одна из младших колдуний, смешливая девушка с колокольцами на запястьях и на одежде, вплела Гризу в волосы волшебную нить с нанизанными бусинами из кости и янтаря, позвала в свой шатёр. Гриз казался рассеянным и счастливым, острое лицо смягчилось, и улыбался он чаще, чем когда-либо прежде.

Однажды, когда его подруга ускользнула к другим колдунам готовиться к вечернему ритуалу, Гриз дослушал, как бежит по волнам серебристое эхо её шагов, и спросил:

– Как думаешь, может, здесь мы и должны были оказаться?.. Может, в этом наш Путь?..

Голос его пролился как в полусне, в удивительной грёзе. В чёрных зрачках бежала, бежала мимо вода. И Анкарат не сумел ответить. Не смог его ранить.

Но Гриз всё понял и сам. Встряхнулся, договорил глухо:

– Нет, вряд ли. Они меня не признают. Сколько её ни уговариваю, присоединиться к их ритуалу по-настоящему не разрешает, только смеётся. И Старшая… не видит меня. А когда видит… смотрит так, словно я преступник, но не помню об этом.

Анкарат вдруг разозлился – и на колдунью, и на подругу Гриза.

– Может быть, ещё рано! Может, ещё признают. Мы здесь недолго. – И добавил глухо: – Если захочешь остаться… если решишь, что здесь твоё место…

Гриз полоснул его потемневшим, вновь заострившимся взглядом. Над рекой поднялась музыка ритуала, затопила всё, унесла слова вниз по реке.

Да, не стоило так говорить. Даже если Гриз хочет остаться, не время для таких слов. Но Анкарат не желал, чтобы кто-то следовал за ним, сомневаясь.

– Этого не случится, – голос Гриза надрезал музыку, – моя магия там, где ты.

Как ни хотелось дать товарищам больше покоя и отдыха, нужно было спешить.

Об этом предупредил Аметран.

Ритуал закончился, военачальник подошёл к Анкарату – в тот миг казался другим человеком. В глазах отражался цвет ночи, живое пламя костров – мертвенная бесцветность исчезла. Долина вдохнула в него не просто надежду – новую жизнь.

– Я говорил с местными. Они ни на что не отвечают прямо, говорят: то, что случится, – твоё решение и твоя забота. Но я вижу: готовы принять нас, если мы захотим.

Принять. Как когда-то приняли мать Гриза, как, может быть, примут его самого. Кто-то уходит с Пути. А кто-то может к нему присоединиться. Всё правильно.

– Разве этого мы хотим? – спросил Анкарат тихо. Аметран откликнулся невозмутимо:

– Тебе решать. Им пригодилась бы наша сила. А нам пригодилось бы то, что умеют они. Но, принимая решение, ты должен знать. Мы – по-прежнему старшая кровь, Отряд Правителя. Долина укрыта колдовством. Но он сумеет нас отыскать. Помни об этом.

Больше в глазах Аметрана не вспыхивало пламя. Он смотрел в сторону рваной линии гор.

– Ты всё ещё веришь, что он пришёл бы к нам на помощь? – Сколько Анкарат себя ни проклинал, так и не отучился от жестоких, слишком прямых вопросов. – Что осада не была его планом, чтобы нас ослабить? Ты хотел ждать, но разве мы ждали недостаточно долго? Если бы он искал нас, разве до сих пор не нашёл бы?..

– Мы оставили разрушенный, обезглавленный город. Город, силу которого ты ему не передал. Я не знаю, каким был настоящий план до этого. И не знаю, как он поступит теперь. Знаю только, что предложения поступать осмотрительней тебя только распаляют. Толкают вперёд. Я понимаю. Это против твоей природы. Потому хочу, чтобы ты понял всё, что важно сейчас понимать. Он найдёт нас. И когда это случится…

Аметран замолчал надолго. Взгляд его совсем выцвел, словно он снова смотрел, как падает пепел.

– …я совру, если скажу, что не хотел бы, чтобы вы поняли друг друга, – закончил он наконец. Тень тоски мелькнула в его словах. Тоски по городу, что столько лет направлял Аметрана. По огню, что заменил огонь его жизни. По воле человека, заменившего его собственную волю. Мелькнула – и растворилась, обратилась ровной решимостью. – Но не знаю, возможно ли это теперь. Если нет – сила этих людей тебе пригодится.

– Вот они, значит, какие, эти кочевники.

Амия расчёсывала волосы перед бронзовым зеркалом.

Давно стих ритуал реки, сменился печальными вскриками птиц, голоса цикад взмывали к ночному небу. Сердцевина медленно выгорала, переплавлялась в Жатву – даже в долине время текло вперёд.

Но не в их с Амией шатре. Здесь, как и в её комнатах когда-то, поселилось солнце. Амия расставила всюду плошки с огнём, украсила полотнища стен золотыми нитями, искристыми платками, янтарными бусами – всё это принесли спасённые слуги дворца Печати. Свет кружился, жилище походило на тёплую сферу из янтаря.

Днём Амия одевалась теперь как кочевница, а не принцесса: с яркими перьями и бусинами в волосах, в походных штанах и безрукавках из тонкой кожи, плотно облегавших её силуэт, стала ещё милей. Но по вечерам Анкарат видел её такой, какой запомнил в комнатах Сада. Вот и сейчас по её плечам струилась прозрачная накидка, окутывала туманом. Отблики скользили по коже, отражение в медном зеркале растекалось, казалось медовым и сладким, сладким. Забылось предупреждение Аметрана, всё забылось.

Анкарат обнял Амию, потянул накидку с плеча, ткнулся губами. Плечо пахло цветами, дымом, речной водой.

– Что?.. – О чём она говорила, позабыл тоже.

Амия рассмеялась, поймала его ладони, замерла, вглядываясь в общее отражение. Анкарат посмотрел вместе с ней. Золотое течение её тела в его грубых руках, мягкие волны её волос рядом с его встопорщенными вихрами. Дикий свет его глаз и её – тёплый, чарующий. Амия потянулась, погладила шрам на его скуле – да, этот шрам она полюбила, как и остальные.

– Помнишь того лазутчика? Которого казнили на Вершине? Я и представить тогда не могла, зачем это древнему народу. Даже не поверила, что он из них. Решила: какой-то бродяга. А теперь поняла: вот зачем. Конечно, всё это из-за тебя.

Её ласка, её красота размывали слова.

– Что?.. – спросил Анкарат опять, но сквозь медовый свет вспыхнуло пламя казни. – Он всё-таки был с вами связан?..

Амия рассмеялась, развернулась в его руках, толкнула на разбросанные по настилу подушки. Руки её вычерчивали пути по его коже, раствориться бы в этих прикосновениях, но она говорила и говорила, голос её струился, проникал в кровь.

Да, конечно, он был с нами связан. Отец узнал об ожившей земле ваших окраин, решил, что для нас это угроза. Если бы проклятая земля перестала быть проклятой, там могли появиться новые сады и фермы, он потерял бы торговую связь. И, конечно, такие перемены всегда ведут к новой воле земли, к войне – тут он не ошибся. И когда к нам пришёл тот человек, согласился на его помощь. Древний народ силён. Лазутчик проклянёт вашу землю заново – вот как условился с ним отец. Глупый. Я и сама не могла поверить, как тот колдун согласился, как легко попался, как бездарно и страшно погиб. А оказывается, всё это было, чтобы ты оказался здесь, у них. Они правда видят пути, но не как обычные люди. Той смертью они начертили нужное будущее. Нужное им – и нам. Правда?

Золотой свет шатра скрылся под медовой завесой её волос, её влажная кожа заскользила по его коже, шёпот бился в висок, в шею.

Ты забрал себе половину мира, столько сердец городов связаны с твоим сердцем, покорны тебе, ты возьмёшь их силу, возьмёшь и вторую половину земли, мы снова придём туда, на Вершину, Город Старшего Дома станет нашим по-настоящему – помнишь, ты обещал? Помнишь?

Губы её были сладкими и горячими, её страсть, её жажда сжигали, сердце Анкарата билось, билось в её руках, пока не разлетелось искристой пылью. Всё, что она рассказала, обещание, которое так её распаляло – снова, снова, – всё перемешалось, и он поверил: да, всё правильно, так и было задумано, это тоже новое время.

Анкарат заговорил о нём, и дыхание обрывалось, слова взмывали и гасли, растворённые страстью, но Амия слышала, всё понимала. Да, да, да, будет как ты захочешь, ты изменишь мир, мы дойдём до самого края, весь этот мир тебе покорится, ведь ты – его сердце, ты – его солнце.

И пульс их сливался, как сливается воля земли с человеческой волей, как магический договор, клятва: я твой, а ты принадлежишь мне, ни Тьма, ни море, ни смерть нас не разлучат, ты увидишь новый мир, новое время, всё это станет нашим, обещаю, клянусь.

Амия вдохновила его.

Утром собрал людей – те потянулись к голосу Анкарата как к вечернему ритуалу. Голос, тот, что пронизывал волю Отряда, и тот, что звучал над долиной, горел новой силой, золотил воздух. Люди шли, сминали траву, собирались знакомым строем, и долина становилась всё больше похожа на знакомую степь. Не только из-за того, что они были армией, нет. Подземное солнце приблизилось, Анкарат слышал, как накаляются под землёй жилы. Мягкий напев степи истаял туманом, росой. Люди смотрели новыми, очнувшимися глазами.

– Вы все знаете, Правитель отдал мне право вести вас туда, куда ведёт нас подземное солнце. Я делал так до сих пор, этим путём последую дальше. Я не знаю, примет ли эту волю Правитель. Но клянусь: это воля земли. Аметран говорит: он отыщет нас. Хочу верить: поймёт нашу цель. Поймёт, чего мы хотим, и поддержит. Но если нет… Мы – часть его силы, и немалая часть. Моя кровь горит не тусклей его крови. Я справлюсь и без его помощи.

Поймал взгляд Гриза – ужас перемешался с восторгом: ты слышишь, что говоришь, нет, говори, говори.

– Верите мне? Пойдёте со мной?

Его имя покатилось над долиной золотым громом, взорвалось множеством голосов.

Чуть в стороне собрался древний народ. Спокойные и бесстрастные, они вглядывались так же, как во время ритуала смотрели на глубину реки – словно в другую реку, бушующую и дикую. Впереди стояла колдунья. Когда голоса стихли, подала Анкарату знак, позвала за собой. Да! Амия оказалась права, этого они и хотели, этого ждали – увидеть свободу, силу и власть. Настало время ответов.

Увела его далеко, вверх и вверх по теченью реки. Не различить ни дыма костров, ни магических нитей, что реяли над шатрами. Лишь высокие травы, пенье воды и небо.

И близкий пульс подземного солнца.

Словно мир необитаем.

В голосе степи не осталось слов, лишь спокойный, ясный поток – жизни, ветра, простора и высоты. Голос подземного солнца искрил в этом потоке, как солнце небесное искрит по воде.

Колдунья остановилась на вершине холма. Под прямым светом неба – юная, хрупкая. Только теперь Анкарат заметил: ни амулетов в косах, ни других колдовских украшений. Просто девушка с медными волосами, бронзовой кожей, густым золотым взглядом. И вместе с тем, такая тонкая и простая, против добела раскалённого неба, сейчас она казалась сплетением здешних сил. Жизнь, ветер, простор, высота соединились в ней.

– Они в тебя правда верят, – проговорила тихо, – что же…

И смолкла. Взяла его руку, развернула к небу затянувшимся шрамом клятвы.

– Ты хотел ответов. Хотел почувствовать суть земли, соединиться с ней. Изменить мир.

– Правильно.

Она словно не услышала, продолжала:

– Столько путей. Столько способов проще. Я могу отдать твою кровь земле и вернуть мир в прошлое, связать путь заново – хотя бы половину пути.

Анкарат стиснул руку в кулак, но она мягко его разомкнула, улыбнулась ласково:

– …Но я не стану. Я могла бы помочь твоему отцу. Или кому-то ещё. Даже тебе. Сделать то, о чём ты говорил. То, что я увидела когда-то на вашей земле, не имело смысла. И до сих пор не имеет. Это слишком сложно. Тебе не дойти. Но я всё-таки попытаюсь. Я покажу тебе… пусть ты и забудешь. Но вспомнишь потом, если твоя судьба сбудется. Пусть сбудется. Пусть будет так.

Накрыла его руку своей – узкой, лёгкой, как эвкалиптовый лист.

И мир хлынул навстречу.

Ток реки, пение трав, темнота, глубина земли и золотые жилы в земле, яркий пульс подземного солнца, воздух, небо, выклики птиц, жар костров, взбудораженные голоса людей у реки – всё зазвучало вместе, единым течением, единым морем, светом, проникающим всюду. В нём звучали дороги и горы, огонь Вершины, жадные сердца Сада, режущий свет Оплётки и тоска механического зверя Медного города. Пела пустота Прибоя и его Проклятий, в нём свернулось кольцом усталое сердце Печати и шумел оживающий город вокруг. Теплились искры Хребта Земли, и дальше, и дальше, сквозь огромную жизнь океана – к гуще ветвей и огромных листьев, к влажному воздуху, живому изумрудным мерцанием, к сердцу света.

Всё это звучало слитной, единой песней, и единение это и было сутью земли и жизни, той тайной, что он хотел отыскать. Это и было новое время. Далёкими, лишними показались сражения, распри. Открой сердце – и пусть эта сила прольётся вокруг, зазвучит полней, пусть все услышат её, разделят дыхание.

– Твоё новое время, – сказала колдунья, – уже наступило. У тебя есть всё, что нужно. Ты должен идти дальше.

Дальше, к другим сердцам городов, к новым землям? Только тогда это станет возможным?

Спросить не успел.

Единая песня разбилась на элементы. Из глубины земли поднималась дрожь. Небо темнело.

Колдунья выпустила его руку – и клятва вспыхнула болью.

Приближалась чужая сила.

И эту силу Анкарат знал.