Изумрудная Печать и вправду стала для них печатью.

Да, чужой Правитель оказался человеком покладистым, почти добродушным – но расчётливым тоже. На следующий день после ритуала позволил кораблям Прибоя причалить в порту – но корабли Города Старшего Дома задержал в море. Пропустил в город Аметрана и часть его армии – но часть небольшую и, как, наверно, считал, неопасную. Наша земля, говорил чужой Правитель, должна восстановиться. Вы нарушите равновесие, если все окажетесь здесь.

Анкарат и не рассчитывал, что он согласится впустить всех, – но всё равно злился.

Видел: от лабиринта комнат, от здешнего студенистого воздуха, от этого человека мутит не только его.

Через три дня чужой Правитель попросил Анкарата собрать всех перед дворцом. «Понимаю деликатность момента. У вас свои убеждения, я уважаю их. Просто хочу увидеть».

Хотя бы не договорил: «своё новое приобретение».

Во время этого сбора чужой Правитель остановился над площадью и объявил: Изумрудная Печать признаёт вашу силу, эта сила нужна нам. Сад-на-Взморье убедил нас: с вами жизнь станет лучше. От Горького Прибоя и Медного города мы слышали о новом времени – да, нам нравится новое время. Мы с вами. А вы – с нами.

Отряд и воины гарнизона выстроились за спиной Анкарата. Их взгляды, их воля, ощерившаяся, тревожная, ввинчивались в затылок: что ты сделал? О чём вы договорились?

Чужой Правитель спустился со своего возвышения, подошёл к Анкарату, похлопал по плечу. Жест не дружеский – владетельный. Так хозяин может похлопать коня или борт корабля.

– Ведь так?

Сражения, раны, Испытание, погружение в море с пробитым сердцем – всё было проще, чем оставаться спокойным возле этого человека.

– Так, – процедил сквозь зубы, – хорошо, что тебе нравится новое время. Понравится, когда наступит.

Чужой Правитель хохотнул, отступил, направился ко дворцу. Тяжело, мерно – как тяжёлый обломок породы, что постепенно смещается, вот-вот обрушится оползнем.

За спиной рябили тревога и злость. Анкарат уже понял: сквозь эту землю, землю, напоенную его кровью, чужому правителю слышны мысли. Нельзя рисковать. Но ответить Отряду должен.

Всё в порядке, – мысль прошила воздух тяжёлой дрожью, – ждите.

Чужой Правитель обернулся к нему. Улыбка закаменела на мясистых губах, глаза обратились провалами.

– Пойдём со мной. – Благодушный тон исказился, словно оплавился. Не злость, не тревога. Предупреждение: знаю всё. Никуда не денешься.

– Мы не завершили наш ритуал. – В церемониальном зале тон его сделался прежним, взгляд прояснился. Чужой Правитель развалился за тем же узорным столом, вновь заставленным снедью. – Передай мне связь, которую создал.

– Нет.

Дворец и земля дают этому человеку такую огромную силу. Но он эту силу не понимает. Ритуал не завершён, потому что он его оборвал. Не позволил разбудить сердце города до конца. Анкарат слышал, как оживает земля, легче движется воздух, как разгорается в медленных жилах города подземное солнце. Но то была жизнь в полусне. Такой может быть жизнь околдованного, опоённого человека. Сны города скользили вокруг. Шёпот знаков в стенах лабиринта. Тени людей, слой за слоем создававших Печать-самоцвет – сотни лет и до нынешних дней. Сперва она позволяла двигаться, омывала, словно вода. Но час за часом, оборот за оборотом стекленела, твердела и вот стала такой, как теперь: безвоздушной и мёртвой. Всё это время Печать тянула из сердца города силу. Питала улицы и дома, оружие, корабли. Питала предков чужого Правителя, его ветвь старшей крови. Его самого.

Проклятья других городов заключали с людьми договор и хотели что-то взамен. Веру, кровь, преданность, клятву жить тем стремлением, что воплотило город.

Сердце Печати стало пленником здешних Правителей. Топливом для их сил, безгласным, бесправным.

И теперь наша судьба сплелась, – слова Проклятья скатывались по сердцу словно жемчужины, – ты станешь таким же, как я. Он заключит тебя в том же камне.

Нет. Моя воля сильней. Я справлюсь.

Очнулся. Чужой Правитель глядел с той же застывшей улыбкой.

– Я думал, мы договорились и поняли друг друга. Я ошибся?.. С тобой будут проблемы?..

Анкарат сцепил руки замком.

– Если я передам тебе связь сейчас, сердце города станет таким, как прежде. Сделаю это, когда закончу поход. В новом времени силы городов соединятся, и…

– Ясно. В этом случае город станет сильнее и без тебя. Хорошо.

Он помедлил, пригубил вино, сомкнул набрякшие веки. Словно тоже погрузился в сны Проклятья.

То были злые сны. Стены дворца и города-лабиринта обратились руинами, драгоценности, яркие фрукты, ткани – грудами плоти. Пламя сжирало город. Анкарат хотел бы заглушить этот сон, прогнать, но сам слишком злился. «Сильнее и без тебя». Этот чужой Правитель не видит в нём человека. Доволен удачной сделкой, но станет ли следовать слову? Что сделает, когда Анкарат исполнит свою задачу?

А что бы сделал Правитель? Что представляла мама?

Она сказала сама. Помнишь, кто ты и для чего?

Хватит. Хватит прокручивать в памяти эти слова. Больно.

– Что же, – протянул чужой Правитель, отставил кубок. – Тогда и с девчонкой своей увидишься в новом времени.

Кровь загрохотала в висках, злость плеснула багровым. А он продолжал:

– Я всё слышу. Мысли как светлячки, как искры над костром. Слышу, как ты пытаешься что-то сообразить. Не пытайся. Даже не думай предать меня. Далеко от города вы не уйдёте. И… пригодится ещё одна предосторожность.

Боль, раскалённая добела, пронзила запястье – до сердца. Рукоять меча выскользнула из ладони, от полосы клятвы по руке растекалась холодная немота, смерть.

– Пока ты в моём городе, особенное боевое проворство тебе не нужно. Перед тем как идти дальше, принесёшь мне клятву. Тогда отпущу, верну твою силу. А пока обсуди дальнейшие планы с вашим военачальником. Я слышал, он умнее тебя.

Анкарат проклинал себя снова и снова.

Когда-то Ариш забрал его кровь, подчинил, угрожал именно этим: не станешь слушаться, сделаю беспомощным и слабым. Но тогда в этом не было вины Анкарата. А теперь всё случилось по его глупости. Он сам отдал кровь здешнему самоцвет-сердцу, сам отдал чужому Правителю эту власть. Сказал своим людям: «Ждите», – только чего им ждать? Анкарат привёл их в ловушку, подвёл, отдал этому торгашу.

Чужой Правитель заглушил клятву Старшего Дома – но лишь для того, чтобы сковать собственной печатью. Правая рука двигалась тяжело, закаменела, остыла. Мир почернел по краям, словно обуглился. Злость Анкарата и злость сердца города вскипали, усиливали друг друга, только что делать? Как победить?

Он поймёт, как победить. Справился с Аришем, справится и теперь.

Говорил себе, убеждал – но ярость била волнами, расшвыривала мысли. «Принесёшь мне клятву». – Да как он смеет! Сны города вскипали перед глазами, Анкарат видел чужого Правителя растерзанным, рёбра вывернуты наружу, сердце вырвано и вместо него – крошево разбитой Печати. Прежде Анкарат не знал такой ненависти: собственная отчаянная злость слилась с чёрной, перебродившей злостью пленённого сердца земли.

Анкарат ворвался в комнаты Аметрана – навстречу пахну'ла та же бессмысленная роскошь, мёртвая пестрота. Аметран стоял посреди неё чёрно-серым росчерком, совершенно чужой здесь. Лицо потемнело за время осады, глаза ещё светлей, ещё отрешённей. Но что-то блеснуло в этих глазах, далёкая, белая искра надежды. Аметран всё ещё верил в него, не разочаровался.

И зря, несправедливо!

Анкарат рассказал всё, не заботясь о том, что стены дворца передадут его голос чужому Правителю и его людям.

Рассказал об Илтари, о Горьком Прибое, об Оскале, о том, что понял о древнем народе. О том, как пришёл в ловушку. О том, что Правитель их предал и осада была нужна, чтобы вымотать армию. О том, что Анкарат был нужен, только чтоб умереть здесь, стать жертвой города, сила которого почти выпита старшей кровью.

Аметран смотрел недвижно и ясно. Сейчас его непроницаемое спокойствие гасило ярость. Слова остывали, мир прояснялся. Всё пришло в равновесие. Только рука оставалась занемевшей, чужой.

– Почему ты решил, – спросил Аметран, – что этот человек говорит тебе правду?

Анкарат задохнулся, взорвался вновь:

– Потому что ему отдали Амию! Предали меня!

– Как это связано с нашей кампанией? Об Амии Тория договорился, ещё когда мы были в Саду-на-Взморье. Я так думаю.

Он чуть заметно вздохнул, опустился на кушетку, махнул Анкарату – садись.

– Ты слишком прямолинейный. Для короткой кампании это неплохо. Но в таком походе с каждым новым городом то, каков ты есть, как поступаешь, становится всё ясней. Особенно такому расчётливому человеку, как здешний Правитель. Тебя легко обмануть. Легко заставить совершать глупости. Тем более ты и без того не слишком умён.

Анкарат стиснул зубы, уставился в пол. Всё это правда. Аметран говорит правду. Видел её с самого начала.

Молчание лежало тяжёлой глыбой.

– Но у тебя есть то, – продолжал Аметран, – что важнее ума. Ты чувствуешь землю. Знаешь, что ей нужно. Ты правильно поступил, что отдал сердцу этого города кровь. Теперь оно с тобой.

Аметран смежил веки. Добавил тише – так произносят давний секрет:

– Теперь оно оживёт.

Его память, их общая память Отряда открылась, перехлестнула видения города.

Мать Аметрана родилась в Изумрудной Печати. В один из праздников Жатвы приехала в Город Старшего Дома, встретила воина из Отряда, влюбилась, но путь к первому дому не позабыла. В детстве Аметран бывал в Изумрудной Печати, помнил её улицы, помнил дворец. Помнил, как он менялся, мертвел. Помнил, как хворь вцепилась в сердце матери, выпила её жизнь. Тогда она решила: это расплата за то, что ушла в другую землю. Но теперь Аметран видел…

– Твоё новое время, – голос его звучал ровно, широкой рекой, но на глубине вибрировал – силой, зна́ком металла, тем же гулом, что окружает доспехи Отряда, – оно всем нам нужно. Сердца городов… Проклятья… мы сильно их подвели. Я знаю давно.

Обратил на Анкарата выцветший взгляд, вновь распахнул память.

Когда-то искал способ помочь матери. Она говорила: Изумрудная Печать холодна, но Город Огня и Солнца меня согреет. В этом городе – жизнь для всех. И я верил. Во время Испытания Тьмы отбился от своего звена, пошёл вглубь Вершины. Шёл дальше и дальше. Просил её исцелить. Отдавал свою кровь. Когда отдать больше стало уже невозможно, сказал: возьми что хочешь. Спаси её.

Не получилось.

Пространство Испытания, та степь под горящим небом, ты помнишь? Все помнят. Все возвращаются с этого слоя, а я пошёл дальше. И степь обратилась холодным пеплом. Он остыл очень давно. Он сыпался сверху. Сердце Вершины выжжено. Оно давно истощилось. Его питает лишь ярость Проклятий и наша кровь. Жертвы во время Испытаний.

А теперь – эта война.

Я тоже принёс жертву. Вершина забрала все мои чувства. Я не хотел жить, не хотел возвращаться. Лёг на холодный пепел, смотрел, как он поднимается вверх, исчезает во тьме. Смотрел и думал: вот где наше место. Во время Испытания Тьмы все мы должны сражаться. В тот раз я его провалил.

Пусть я исчез, но связь Отряда продолжала звучать. Притянула обратно.

Ребята из моего звена отыскали меня несколько дней спустя. Не в этом пространстве пепла, а в зале преддверия, в том, где начинаются все Испытания. Если б я мог ненавидеть, возненавидел бы за то, что они рассказали.

Мама убила себя. Решила, Город, защиты которого она так хотела, забрал меня. Но даже узнав об этом, я не испытал горя. Не испытал ничего. Я знаю, считаешь меня мертвецом. Так и было. Очень долго.

Но когда я услышал про твоё новое время… когда понял, что ты можешь говорить с ними. С Проклятьями. Что-то вернулось. Что-то зажглось вновь. Ты должен исполнить то, что задумал. Исправить… всё это. Найди способ. Мы будем с тобой.

Взгляд Аметрана ожил, в нём разгоралась надежда. Его огромное горе, жизнь, прошедшая мимо, нависла тяжестью целого города. Такой надежды Анкарат прежде не видел. То было не стремление Гриза к настоящему Пути, не вдохновение, охватившее Отряд и людей Медного города, не мечты Илтари и его жрецов – желание нового, поиск живой, не навязанной веры. Не жажда свободы для себя и для всех вокруг, что гнала Анкарата вперёд. Эта надежда была как последняя нить. И звучала сейчас сильней, абсолютней всего другого. Весь мир выгорит и остынет. Каждое сердце померкнет. Это знание Аметран пронёс сквозь всю жизнь. Так случится, если Анкарат не справится.

Глотнул воздуха – кислого, холодноватого. Выдохнул:

– А Правитель?.. Ты не веришь, что он нас предал… Ты говорил с ним об этом?

Аметран неопределённо повёл плечами:

– Мы были тогда очень молоды… Он не поверил, что всё именно так. Решил, что меня выжгло горе. Позже он понял, они с Килчем долго решали, как быть… и тогда Рамилат провела свой ритуал. Подняла ближе силу подземного солнца. Ближе к тебе и к себе… ко всем нам. Сделала то же, что ты сделал здесь. Дала нам время. И создала судьбу, которая всё исправит. Насколько я знаю… он отправил Рамилат в проклятую землю, чтобы увидеть, как проявится твоя сила. Сможет ли судьба сбыться. Сможешь ли ты позвать и услышать солнце даже там. Так и случилось. Он понимает, на что ты способен. Потому и начал этот поход. Кровь, которую ты прольёшь, соединённая сила Проклятий снова зажжёт солнце. Правитель ни за что от тебя не откажется.

Не откажется. Конечно, никто не откажется от новой силы. От оружия, которое не остановить. Особенного элемента, способного исправить мир. Анкарат закрыл глаза. Веки жгло, по ладони разлился холод.

Аметран вложил в неё шкатулку со знаком Вершины на крышке.

– Знаю, ты на него злишься. Не нужно. Когда придёт время, он поддержит тебя. Поймёт.

Голос Аметрана вновь выцвел, глаза поблёкли. Но надежда, отчаянная, точившая сердце, пульсировала, звучала. Быть узлом такой огромной надежды оказалось почти больно. Может, даже больней, чем быть оружием, а не человеком.

– Я справлюсь, – пообещал Анкарат.

Пусть и не знал, что для этого сделать.

В своих комнатах Анкарат сбил со шкатулки замок и нашёл два письма.

Первое – на узком плотном листе, крупные чёрные штрихи по червонному золоту.

Я всё знаю. Всё под контролем. Жди моего появления.

Превосходишь мои ожидания.

Несмотря на злость, на боль, тупым наконечником бьющую в грудь, сердце взметнулось на этих словах. Да, может быть, Аметран не ошибается. Правитель всё знает, поймёт и поддержит. Отец…

Нет, нет, нельзя так легко ему верить, прощать. Для Аметрана Правитель всю жизнь был единственной опорой, сила Отряда и Вершины заменили его живую душу. Он не видит, что Правитель – лишь человек. Не может в нём усомниться. Не может допустить, что, когда Анкарат станет не нужен, ненужным станет и новое время, для надежды не останется места.

Или всё-таки?..

Что Правитель пишет ещё?

Но не забывай: третьего раза не будет. Двигайся осторожно.

И всё.

Он и правда всё знает. Он не простит.

Анкарат развернул второе письмо. От мамы. Один из её лабораторных листов, в чёрных кляксах, с вязью формул по краю. Строчки прыгали, словно писала мечтательная девчонка.

Я пожелала бы тебе удачи, но она с тобой и без того. Ни у кого нет удачи огромней.

То, о чём я тебе говорила, сбывается прямо сейчас. Помнишь?.. Никого не найдётся сильней и отважней! Ты изменишь мир, изменишь всю нашу землю. Никто тебя не остановит. Иди вперёд, пока слышишь солнце. Я в тебя верю!

Анкарат вдруг увидел сквозь строчки её глаза, их свет – хороший, ласковый, ясный. Дни, проведённые в Печати, рассказ чужого Правителя, мёртвое сердце города – всё сложилось иным смыслом. Не стоило верить словам чужака. Всё это было ради победы. Нужно послушаться. Мама верит в него, и Анкарат должен поверить, дождаться. Пусть сердце давно потемнело – но даже крупица, искра её ласки разгоралась, озаряла весь мир. Как в детстве.

Письмо Правителя показалось опасным, Анкарат позвал огонь – тот бледно вспыхнул в здоровой руке. И предупреждение, и «превосходишь мои ожидания» – всё сгорело, рассыпалось в пыль.

Письмо мамы он спрятал у сердца. «Я в тебя верю». Никогда не слышал от неё таких слов и не знал, услышит ли снова. Эти слова отогнали немоту в правой ладони, горечь предательства, тесноту и тяжесть здешнего воздуха.

Только память о слезах Амии они не могли прогнать.

При мысли о ней сердце немело, рвалось.

Я справлюсь. Справлюсь. Исполню, что обещал.

Повторял, пока слова не зазвучали эхом в снах города, в его оживающей воле.

Время тянулось вязко и тяжело.

Анкарат исследовал дворец, пытался узнать у здешних воинов о картах, тайных ходах, понять, где прячут Амию, как передать сердцу города больше силы, изучить пути для удара изнутри и извне. Но хоть земля медленно, день за днём, оживала, люди дворца оставались прежними. Даже движения их глаз казались движениями застоявшихся механизмов, а слова двигались будто каменные плиты: «Рассказывать не велели. Тебе можно идти туда, где пути открыты. Отдыхай. Тебе потребуются силы».

Эхо слов чужого Правителя.

Тот ждал наступления, но не торопил. Попросил устроить тренировку Отряда в одном из внутренних дворов – в надежде увидеть Амию Анкарат согласился. Зря. Чужой Правитель следовал своему слову: Амия рядом с ним больше не появлялась. От этого было и тяжелее, и легче. Если бы Анкарат снова увидел, как чужак коснулся её волос, – убил бы. При взгляде на этого человека кровь гремела, мир окрашивался бурым и чёрным, во рту появлялся солёный, металлический привкус. Чужой Правитель будто не замечал, его медленный взгляд ползал по оружию и доспехам, ощупывал лица, на лице Анкарата останавливался дольше – как будто нарочно, чтоб разозлить сильней. «Принесёшь мне клятву». От ненависти перехватывало горло.

Та тренировка вышла короткой и рваной. Память Отряда ломалась пластами, дробилась, перехлёстывалась со снами города. Мертвенная тяжесть в руке сбивала движения всего звена. После, когда чужой Правитель ушёл, Гарджи взорвался и зашипел: что это? Что мы делаем? Какой у тебя план? Почему исполняешь приказы этого человека? Это он тебя покалечил? Так не годится, рассказывай!

Остальные молчали, но Анкарат слышал: эти вопросы мучают всех. Стоило сохранить для них письмо Правителя, может, оно всех успокоило бы. Но что бы ни замыслил Правитель, не он привёл их в эту ловушку. Не Правитель обещал им новое время. Не за ним они прошли половину мира. И не его имя выкрикивали когда-то с таким восторгом – ведь того имени больше не было вовсе, сгорело, как и всё, что пожирает остывшее сердце Вершины.

За всё отвечал Анкарат.

– Ждите. Всё будет в порядке.

Тишина взмыла, затопила тренировочный двор – до самого неба. Длилась, стыла вокруг.

Сейчас эти люди, его звено, станут такими же чужими, как друзья из квартала. Он снова повёл за собой, шёл вперёд только за светом собственной веры, собственной жажды. И вновь это обернулось…

Нет. Моя воля сильней. Я смогу победить.

– Ладно, – кивнул Иртрана, – ждём.

И тишина растрескалась, рассыпалась пылью. Они верили, не сомневались, ничего не боялись.

Анкарат любил их. Их вера грела, как и слова из маминого письма, как сила ярости.

Все разошлись, и только тогда Анкарат заметил Лати.

Рукой коснулась колонны, словно искала опоры, рядом с тяжестью здешнего камня казалась прозрачной, волосы выгорели в пути. Строгое платье почему-то теперь не делало Лати старше. Нет, этот дворец, эта земля всех их делала меньше, слабей. Анкарат вспомнил двор другого гарнизона, как Лати поджидала его, рассказывала об украденном самоцвете.

– Ты ранен? – Смотрела пытливо, упрямо, взгляд подрагивал, как от боли. Сердце полоснула вина. В походе они и без того виделись редко, но после разговора в Прибое Анкарат её избегал. Не желал новых споров. Не желал видеть этих отчаянных глаз. Хотелось сбежать и теперь, лишь бы она не смотрела вот так. Несправедливое желание, неправильное.

– Всё в порядке, – рыкнул, вина накалилась сильней. К чему это враньё. – Нет. Я не знаю.

– Пойдём.

Лекарские комнаты были прохладны, пропахли солью и отчего-то – прогоревшей золой. Новая путаница переходов, мертвенный свет.

– Здесь всё лечат печатями и почему-то ядами, – объяснила Лати бесстрастно, – много хороших книг. Но чаще всего людям нужно что-нибудь… чтобы двигаться. Они так и говорят. Чтобы подняться утром. И смеются. Такой механический смех – это жутко. Что с этим городом, Анкарат? И что с тобой?..

Она привела его в свою комнату, небольшую, с полосами узких окон. Здесь дышалось легче. Прожилки в стенах переливались, свет в них казался живым. Лати разожгла лампы в цветном стекле, села на низкую кровать, жестом подозвала ближе. Ждала ответа.

Анкарат сел рядом, протянул руку. Сам он смотреть на неё не хотел. И так знал, что там.

Линия клятвы вспухла уродливым рубцом, на пальцах выступали суставы, кожа загрубела.

Лати коснулась ладони, оборвала тонкий вздох.

– Что это?..

– Я думал, ты мне объяснишь. – Анкарат мрачно усмехнулся и тут же об этом пожалел. Хотел убрать руку, но Лати удержала её. – Здешний Правитель решил так меня… обуздать. Заставить принести ему клятву. Никто, кроме Гриза, не знает. Не говори никому. Я разберусь.

Сам не знал, зачем рассказал. Лати сидела так тихо, баюкала его руку в ладонях. А он даже не мог различить, тёплые они или прохладные.

– Анкарат… – прошептала – и обняла его кисть, прижала к груди. Услышать бы её сердце. – Всё это так страшно. Такой страшный путь. Тогда… я была не права. Ты ведь ничего не можешь со всем этим сделать. Только идти вперёд… пока… они… распоряжаются тобой, как…

Анкарат разозлился – но злость эта оказалась такой же далёкой, как прикосновение, мягкая грудь, неслышное сердце. Но на такие слова он не мог не ответить:

– Не смей. Не жалей меня. Я делаю что хочу. Я иду своим путём. И я справлюсь.

Лати вскинула заплаканные глаза – ясные, горящие новой решимостью.

И вдруг огонь этих глаз вспыхнул так близко. Солёные потрескавшиеся губы, тонкие торопливые пальцы. Поцелуй, влажный и горький от слёз. Мир отшатнулся, исчез дворец, всё исчезло – так легко соскользнуть в эту болезненную страсть, в эту близость отчаянья.

Но Лати была его друг, важный человек, несправедливо, нечестно так обманывать её чувства.

Но где-то в лабиринте дворца, среди тяжёлых стен, под безжизненным светом жил и самоцветов ждала Амия.

Анкарат взял Лати за плечи – и отстранил от себя.

– Этого не будет.

Лати задыхалась, смотрела диким, раненым взглядом. Анкарат осторожно обнял её, погладил по волосам. Повторил:

– Прости. И не бойся. Я справлюсь.

В этот раз она не оттолкнула его, не сбежала, только плакала, плакала – о своей и его беспомощности и о том, что чувство, пронесённое так далеко, открылось. Повторяла: ты не должен был знать, никогда, никогда. И твоя рана… эта печать… может быть, сила Сада могла бы тебе помочь, а я…

Анкарат остался рядом, пока она не успокоилась. Неважно, что Лати не могла ему помочь. Она ошибалась, когда говорила, что ничьей помощи он не хочет, не примет.

Просто ждать этой помощи не было смысла.

Но Гриз всё-таки помогал.

Расшифровывал знаки – начертанные на стенах и утопленные в камне, растворённые в движении воздуха. Печать горела теперь сквозь рукав уродливым алым клеймом, её свет пропитывал ткань, словно кровь. Гриз побледнел и выцвел, но взгляд его заострился. Впервые Анкарат видел в его глазах отражение собственной злости.

– Он сделал со мной то же самое. Он нас боится. Значит, мы можем его убить. Впрочем, – друг сбивался, тянул с сомнением, – не знаю… Может, и стоит…

– Только попробуй сказать: «Быть осторожнее», – предупреждал Анкарат. – Я здесь так осторожен, что мне постоянно хочется кого-нибудь стукнуть. Давай рискни.

Гриз сухо улыбался:

– Сейчас ты не в форме для этого. Но я хотел сказать другое. Может, стоит подумать над его предложением?.. Хотя бы временно. Пока нет других вариантов.

– Ещё лучше придумал, а, – Анкарат замахнулся притворно, рука налилась холодом. Гриз качнулся в сторону, уклонился. Продолжил терпеливо:

– Я же говорил. Не нужно драться, ты не в форме. И это просто предложение. Попытаемся узнать всё, что можем. Мы сумели разрушить преграды квартала, когда не знали о мире совсем ничего.

– Именно. И здесь тоже справимся.

Вместе они находили магические узлы дворца, постепенно их расплетали. Анкарат отдавал кровь земле – медленно, капля за каплей близился голос подземного солнца. Чуть ярче цвета, чуть прозрачней и легче воздух. Немного живее взгляды людей вокруг, громче их голоса. Всё чаще воины чужого правителя просили позволить им поучаствовать в тренировках. Один даже пообещал – едва слышно, постоянно оглядываясь, – что попробует проводить Анкарата к Амии, если тот найдёт ему место в Отряде. Невозможно здесь, говорил он, только теперь понял, как тяжело, хочу уйти с вами. Нет, сначала пообещай. Перед отходом я тебя провожу.

«Принесёшь мне клятву. Тогда отпущу». Все здесь так любят торговаться.

Анкарат стиснул зубы, в груди полыхнула злость. Ответил:

– Хорошо. – И предупредил: – Если обманешь – убью.

Город менялся, и люди менялись, приближалось подземное солнце, сердце земли оживало.

Но Анкарат чуял: времени не хватало. Сердцевина разгоралась всё жарче, дни утекали, нужно было что-то ещё.

Помоги мне, просил он у города, у узла на мече, у солнца, покажи ответ, как победить?

И ответ нашёлся.

На исходе дюжины к Анкарату пришёл Шид. Изумрудная Печать как будто совсем на него не давила, даже наоборот: двигался свободней и резче, говорил стремительней и смелей. Почти сразу стало понятно, в чём дело.

– Я нашёл её, – глаза у Шида сверкали, на скулах горели лихорадочные пятна, – нашёл Ским. Она нам поможет.

Пересекли дворцовую площадь, один крест-квартал, другой. Чем дальше от сердца города, тем больше Анкарат видел следов хвори на лицах – пустых, угрюмых. Стены города-лабиринта жались друг к другу ближе, люди двигались медленно, словно бы в полусне, уставившись в землю. Не все – но достаточно, чтобы заметить. Здесь нет жизни и счастья. Старшая кровь выпила этот город, а если ничего не изменится – вытянет последние капли, досуха, до превращения в пепел.

Их окликнула худощавая сутулая женщина в сизой накидке. Волосы скручены в пучок, несколько прядей выбились рваными росчерками.

– Вот и вы, – сказала без выражения.

И Анкарат узнал голос.

Изумрудная Печать изменила Ским сильней, чем могла бы изменить жизнь на проклятой земле. Глаза потускнели, потрескались губы. Ским казалась гораздо старше, чем была на самом деле. Высохшей рукой сжимала узел своей накидки.

Видеть её такой было больно. Анкарат выдохнул:

– Ским… я всё исправлю.

Ским вскинулась, как будто услышала его голос издалека.

– Конечно, – усмехнулась новой, усталой улыбкой – лицо словно треснуло, – как и всегда. Ты совсем не изменился. Пойдёмте.

Шид обогнал Анкарата, взял Ским за руку, и втроём они углубились в город. Ским жила возле одного из важных узлов. Кшетани когда-то выменял карту, изучил это место.

– Это ведь вам поможет? – спросила тем же тусклым, едва узнаваемым голосом.

Ским, Ским, как это могло случиться?

Почему допустил?

Нет, не время думать об этом. Нужно спешить. Чем раньше Анкарат доберётся до этого узла, тем быстрее сумеет помочь.

– Да, – эхо билось о стены, подступавшие ближе и ближе, – спасибо, Ским.

Возле узла он коснётся сердца города… далеко, но так будет лучше, чем во дворце, протравленном печатями.

Небо исчезло – дома сомкнулись над головой множеством переходов, лишь квадраты света падали с высоты. Ским привела их в маленький тесный двор, похожий на дно колодца. Колодца под железным листом – света дня совсем не осталось, только сонно моргали мёртвые самоцветы в стенах, их отблики ползали по камню, похожие на взгляд чужого Правителя.

Почему-то Анкарат надеялся, что и возле нового дома Ским устроила сад, но его, конечно, здесь быть не могло. Только камень, несколько железных дверей, узкие провалы окон – вверх, вверх и вверх.

– Вот и пришли, – бросила Ским глухо, – здесь я живу.

Взгляд её полоснул неожиданной, живой яростью. Хотел изменить судьбы людей квартала? Мою изменил – смотри, смотри что ты сделал. Анкарат был почти рад этой ярости – вернулась прежняя Ским или не прежняя, но живая. Теперь они поговорят, Анкарат всё объяснит, Шид заберёт её из этого запечатанного двора. Всё будет хорошо.

Но то был лишь миг.

Ярость погасла. Ским осторожно вынула руку из пальцев Шида. Отступила на шаг, другой.

Шид смотрел растерянно, словно бы заблудился. Теребил плетёный браслет сестрёнки. Своего браслета Анкарат не чувствовал – кожа под ним занемела из-за печати.

– Ты обещал мне, – сказала Ским.

Шид длинно, со всхлипом вздохнул.

И сорвался с места.

Его мечи вспороли воздух, тот заплескался рябью – студенистый и вязкий.

Анкарат отшатнулся, потянул меч из ножен. Рука не слушалась, оружие казалось слишком тяжёлым, узел Пути потускнел. Шид ударил снова и выбил клинок из полумёртвой ладони – чётким, красивым движением – Анкарат сам научил, наконец получилось. Он уклонялся, берёг дыхание. Сложнее всего – не смотреть на Ским. Позвал огонь – земля между ним и Шидом полыхнула стеной.

– Что ты делаешь?

Ским не дала Шиду ответить, крикнула:

– Видишь? Я говорила, он всё здесь сожжёт, как в нашем квартале! Я видела, видела всё, что он собирается сделать, он хочет разрушить город, убить Правителя!

Видела сон города… наверное, здесь действительно узел силы.

– …А потом так же, как наш квартал, сгорит весь мир! Убей его!

Только этой отчаянной злостью Ским оставалась жива.

Шид остановился, сквозь пламя почудилось – отдышаться.

Да, дыхание рваное и тяжёлое, держать его ровным Шид так и не научился.

Нет.

Он плакал.

На пальце Шида тускло блестел перстень Кшетани. Перстень силы гарнизона. Вот почему Дарэш молчал.

Бегать от Шида – это ведь глупо. Они только что нашли Ским. Так мечтали об этом.

Шид подавил новый всхлип, рванулся сквозь пламя.

И ударил.

Удар пробил лёгкое, рот заполнился кровью. Кровь бурлит в горле, уже не вдохнуть.

Жаль, в этом дворе не разглядеть неба.

Только Тьма.

Как сказал Аметран?.. В этот раз провалил Испытание Тьмы.

Странно, сейчас ведь Сердцевина, самое яркое, жаркое время.

Шид бессильно уронил руки, студенистый воздух дрожит его всхлипами.

Не плачь, Шид, Тьма далеко, бояться нечего. Все эти истории Имры – ложь. Тьма – только слово для времени года. Не плачь, ты ведь мечтал найти Ским. Вот же она, обнимает тебя, гладит по волосам.

Шид зло толкает в ножны оба меча. Срывает с пальца кольцо и швыряет в огонь.

Огонь захлёбывается, дрожит, уходит в землю.

И кровь уйдёт в землю, позже появится гарнизон. Анкарат будет слышать грохот шагов, ждать под тяжестью черноты, а спустя сотни лет кто-нибудь его позовёт…

Нет.

Нет, я не сдамся. Моя воля сильней. Я не брошу Амию, я не…

Откройся.

Голос Дарэша, сильный и вольный, заполняет лёгкие не воздухом – мощью.

Новой, чужой, незнакомой. Что-то близится – как рассветный разлив.

– Что теперь делать, – забормотал Шид, – Ским, что мне делать, что теперь будет? Я правда убил его, как теперь быть?..

Анкарат перекатился на бок, сплюнул кровь.

Ским не успела ответить. Застыла, уставилась перегорающим взглядом. Триумф превращался в ужас.

Сила города, его ярость поднималась сквозь чёрную землю, навстречу сердцу, разгоралась в свете подземного солнца, ярче, прекрасней, страшнее.

– Бегите, – сказал Анкарат, – прости, Ским.

Прости, но ты сама выбрала этот путь. Не я привёл тебя сюда.

Шид рванулся к нему: прости, прости, я не хотел, – но Ским бросилась наперерез, схватила за руку и помчалась прочь.

Эхо шагов прокатилось по переулку и стихло.

Анкарат открылся Дарэшу и новой силе.

Город теперь засиял.

Жилы его из меди, из потемневшего золота, каналы, запечатанные людьми, сила, затвердевшая сотни оборотов назад, теперь вспоминала себя, звучала, вела вперёд. Оживали мёртвые самоцветы, словно лунатичные, заволоченные колдовством глаза прояснялись.

Анкарат шёл сквозь город, мимо светлеющих зрачков города, мимо светлеющих его стен, мимо печатей в стенах и под ногами, что крошились теперь, разрушались. Анкарат слышал рваный присвист в своём дыхании. Удар Шида пришёлся между пластинами доспеха – нет, не Ским надоумила Шида, такой удар не сработать за несколько дней, он придумал это давно, и под металлом, гудящим яростью, золотом, расползалось пятно, отчего-то холодное. Новая рана пульсировала болью, но издалека. Никакая боль не остановит.

Анкарат видел себя немного со стороны, запаздывал за собственным шагом. Собственным ли?

Сейчас впереди был Дарэш. Говорил с землёй. Его речь текла тёмным потоком, не разобрать слов, чужой язык – древний язык глубин, столетий во тьме, в плену чужих устремлений, тех, что могут иссушить, выпить до дна то, к чему сам стремился, зачернить, оборвать твой путь.

– С тобой этого не случится, – пообещал Дарэш.

Дворец вырос над ними неприступной грядой. Анкарат приготовился драться, но никто не преградил им дорогу. Только здесь, минуя посты стражи, поднимаясь по лестнице, пересекая ветвистые коридоры, Анкарат понял: никто не слышит. Они так привыкли считать свою землю лишь источником силы, бессловесным, лишённым воли, – и не слышали, что происходит.

Плоть дворца давила и оглушала, двигаться здесь было тяжелей. Стены из несокрушимой, заговорённой породы. Тот, кто создал Печать, заковал её сердце надёжно, добавлял заклинания слой за слоем, оборот за оборотом. Одно поколение правителей за другим укрепляло тюрьму, не оставляя сердцу дыхания, силы спастись.

Но Анкарат знал, как до него добраться.

Они нашли чужого Правителя в его покоях. Теперь Анкарат видел их по-настоящему, видел ещё ясней. Грузные, грязные тени, груды бессмысленного барахла. Тяжесть, давившая сердце города. И в центре её – человек, просто алчный человек, желавший продлить своё время, расширить пространство собственной власти.

– Что случилось?.. – Шагнул ближе, сальные глаза обшаривали лицо, Анкарат чувствовал винное, перепрелое дыхание, масло в его волосах, пот, ладони на плечах, на груди – там, где доспех отогнулся. – Ты ранен?..

Чужой Правитель боялся, что новое оружие повредили. И ничего не понимал. Ничего не слышал. То, что делало его сердцем города, давно замертвело. Нельзя удерживать силу смертью, камнем – и не закаменеть самому.

– Я готов, – с присвистом, хрипло, но Дарэш говорил вместе с ним, его сила вливалась в голос, – отведи к сердцу города.

– Понял, что так будет лучше? – Чужой Правитель облизнулся, из темноты, сквозь уходящую жизнь язык его показался раздутым червём. – Да, если принесёшь клятву, твои ребята поймут, что к чему. Волнения нам здесь ни к чему. Молодец.

Потрепал по щеке – липкие, жирные пальцы.

– Да, – ответил Дарэш равнодушно, – идём.

В зале сердца всё осталось по-прежнему. Колдовской круг. Холодные грани самоцвета в шестиугольной оправе. Даже Илтари был здесь. Издалека, сквозь силу Дарэша, лицо его показалось посеревшим, усталым, но, как и прежде, решительным. Смешные веснушки, растрёпанные кудри.

Чужой Правитель не чувствовал, что происходит, а вот дворец чуял. Давил, сжимался, грозил обрушиться. Мёртвое его колдовство обрело собственную волю и суть. Не смей. Здесь будет твоя могила. Здесь конец твоего пути. Тебя не станет.

Чужой Правитель остановился. Прислушался.

Слишком поздно.

Анкарат подошёл к Илтари, взял за плечо:

– Зови их. Может, тогда я тебя прощу.

И оттолкнул, шагнул к сердцу города. Чужой Правитель бросился следом – слишком медленный, слишком тяжёлый. Вальяжная леность и властность стекли с его лица, масляный взгляд высох. Теперь он услышал. Понял.

Слишком поздно.

– Эй, ты! Безымянный! Хотел мою клятву? Так получай!

Левой рукой Анкарат выхватил меч, позвал подземное солнце и обрушился на самоцвет.

– Я клянусь, что наступит новое время, время свободы и силы, время, когда каждый сможет выбрать свой путь, а сила будет звучать свободно! Я клянусь, что такие, как ты, власть в этом времени никогда не получат! Вы убиваете землю, а я её оживлю! Я клянусь!

Самоцвет раскололся, рассыпался пылью, пыль заискрила, завихрилась вокруг. Лопнула печать чужого Правителя, в ладонь хлынул жар жизни. В Анкарата летели заклинания, вились по воздуху колдовские нити, но за спиной его поднималось Проклятье, изумрудный поток его тела закружился по залу водоворотом.

Я обещаю тебе своё сердце.

Обещаю тебе свою кровь.

Обещаю тебе защиту.

Наши пути соединятся. Ни Тьма, ни море, ни смерть – нас не разлучат.

Я твой. А ты принадлежишь мне.

Никого ждать не стану. Никому не отдам.

Уже не различить, чей это голос – его, Дарэша, освобождённого сердца?

Купол над залом разбился, с высоты хлынул свет неба.

Дворец разъярился, гремел, пол и стены его сдвигались, пытались прожевать, словно прогнившие исполинские зубы, гребни крыш выгибались, дрожали. Само время разламывалось ломтями, высвечивало мгновения вспышками.

Вырвался из церемониального зала, нашёл стражника, что обещал отвести к Амии. Глаза у того были дикие, стражник был пьян силой и ужасом, но Анкарата в тот миг испугался сильнее смерти. Коридоры перехлёстывались, обрушивались тупиками, кто-то пытался сражаться – но Проклятье Печати сжирало их, ненасытное, раскалённое злостью. Дворец и сила сердца земли сражались, как тело может сражаться с собственной кровью. Камень чернел, обугливался без огня. Дарэш считал этот путь опасным, уходи, нет времени, ты ранен, нужно ещё усмирить город – но Анкарат разрушал преграды, прорывался сквозь чёрные коридоры, теряя кровь и дыхание. Нельзя умирать, но если так случится, если тело износится, пусть это случится с ней рядом, я спасу её, не подведу.

Вперёд и вперёд, а мир выстывал, темнел, исчез голос стражника, всё исчезло.

И сквозь это ничто вспыхнула золотая искра.

Амия вышла ему навстречу.

Как тогда, возле белых ворот.

И как тогда, вокруг неё клубилась, сияла сладкая сила Сада.

В её глазах больше не было слёз, они горели, как в зале не-жизни, нет, ярче, решительней. Руки Амии были в крови.

Анкарат бросился к ней, прижал к себе, и далёкая боль, холодное пятно раны, лезвие воздуха – всё отступило. Сила Сада обняла его, окутала светом.

Амия зашептала: вспомнила, что ты рассказывал, и решилась, сделала так же, позвала, и сила меня услышала, сила солнца, про которую ты говорил, пришла, откликнулась, ты разрушил преграды, мой герой, мой любимый.

Мир вернулся, заполнился пульсом Отряда, но Анкарат всё не мог её отпустить.

Что ты сделал? – спросил Аметран, стрела его голоса пробила мысли, вибрировала, горела – но не гневом, надеждой.

Я создам новое время. Не стану никого ждать. Это моя клятва.

Молчание Аметрана потонуло в грохоте разрушений. А потом он ответил:

Да. Хорошо.

Ни в памяти Отряда, ни в памяти солнца, ни там, откуда пришёл Дарэш, не случалось подобной битвы. Воздух кипел от заклятий, сцепленные, слитные, они оживали, дома поднимались каменными исполинами, рукотворными Проклятьями, стряхивали, выплёвывали, давили людей, как насекомых. Дворец бушевал и бился, всё пытался смять собственное сердце.

Но длилось это недолго.

Когда Анкарат вместе со своими людьми и людьми Печати вырвался на площадь, когда все они остановились перевести дух в кругу золотой силы Амии, в город вошли Оскал и его братья. Илтари и правда позвал их и теперь выпевал зов бледными губами. Они шли на высоких костяных лапах, и следом текла песня моря, его спокойная пустота. Смывала заклятья, и город стихал. Протяжные голоса кораблей сливались с песней Илтари, накрывали улицы прозрачной сетью. Самые злые заклинания ревели, бросались навстречу – и гибли, теряя память и прежний смысл.

А после горизонт прорвала фигура Храма Соли. Теперь Анкарат видел: прежде Храм был свёрнут узлом, а теперь распрямился. Тонконогое, печальное существо с короной ветвистых рогов, со шкурой, изрезанной жреческими знаками. Его голос упал на Печать тишиной. А на месте дворца горело изумрудное зарево.

Оставалось что-то ещё.

– Гриз, – только теперь Анкарат вновь почувствовал собственный голос, – сделай для меня кое-что.

Гриз, потрясённый и зачарованный, стёр со щеки угольный след. В чёрных глазах блестели слёзы.

– Не представлял, что возможна такая магия, что… ч-что ты хочешь?

– Моя связь с гарнизоном. Расплети её. Не хочу, чтобы кто-то шёл за мной не по своей воле. Те, кто хочет уйти, – уходите. Бегите.

Но, кроме Шида, никто его не покинул.

На пути из города несколько отрядов чужого Правителя пытались преградить путь, отомстить – но стычки были недолгими и почти бескровными. Внешняя стена ещё ярилась, гремела прежней силой – но машины Медного города разбили её снаружи. Пока рушился камень, Анкарат наблюдал: глубоко в темноте земли тают старые границы – как говорила Атши. Силы сердец сливались новой, единой силой.

Новым временем.

Осталось только найти древний народ – прежде, чем Правитель решит остановить. Понять всё до конца. Добраться до сути земли. Кочевник указал путь, и без промедлений они направились к Хребту Земли.

А когда вошли в его чёрную тень, земля затряслась, заклокотала.

«Далеко от города ты не уйдёшь». – Эти слова чужого Правителя Анкарат вспомнил слишком поздно. Хребет Земли рушился навстречу чёрной лавиной, необъятной, стремительной. Анкарат стиснул поводья Чатри, Амия, сидевшая позади, обняла его крепче.

Он ударил пятками и рванулся навстречу лавине.