Разглядел всё это, когда отступило и сиянье дворца, и оба укрывавших их колдовства: тёмная степная магия на глубине, серебристая магия моря в воздухе.

Площадь перед дворцом, шесть широких углов, громады домов стоят плечом к плечу, почти сомкнувшись. Единственный путь к отступлению – широкий тракт за спиной, но вспоминать о нём бессмысленно, поздно. По линиям шестиугольника протянулись войска Печати, на плоских крышах чернели орудия. Вспомнились слова Амии: они не воины, а торговцы. Анкарат мрачно усмехнулся.

Гиртарэм поймал ток времени, сгустил вокруг. Последние их мгновения катились янтарными каплями.

– Отпусти, – предложил Иртрана, глаза его вспыхивали голодно, дико, – тут и так всё ясно.

И Анкарату всё было ясно тоже.

Ясно, что остаётся только сражаться, и сражение будет последним.

Ясно, что Керрату оказался прав. И Аметран был прав, когда сомневался, а не когда поверил. Анкарат поступил так, как привык поступать, решил: новая земля подскажет путь, приведёт к победе – а она замертвила чутьё, завлекла в ловушку. Или они сами этому помогли, заглушив голос жил? Анкарат знал: этого делать нельзя, это кощунственно и преступно. Да, они не пробрались бы сюда иначе. И не попали бы в эту западню. Держали бы город в осаде, как планировал Аметран, год, два, сколько там было нужно? Анкарат так на себя злился, что темнело в глазах.

Он позволил себя предать.

Морская магия ушла в землю, как пролитая вода, Илтари остановился возле ступеней дворца. Чаша сияла в его руках алой звездой. Он смотрел на Анкарата отчаянно и виновато, что-то пытался сказать – громко ли, в голос ли, не разобрать.

Над Илтари стоял местный правитель. Человек этот казался сбитым из тяжёлых каменных блоков, как и весь его город – угловатый, недвижный, громоздкий.

А чуть позади, опустив глаза, уронив перед собой сцепленные ладони, замерла Амия. Так похоже на первую встречу, только в этот раз на Анкарата она не смотрела. Сколько ни повторял – против воли, самого себя презирая: посмотри, посмотри, посмотри на меня, – не откликалась, не поднимала глаз.

Рядом застыл Ритаим, и вид у него был до того избитый и жалкий, что Анкарат принял решение.

Пошло оно всё. Ни за что Анкарат так смотреть не будет. Ни на кого.

Последний бой – значит, последний.

– Ладно, – плюнул на землю, – и правда всё ясно. Отпусти время, Гиртарэм.

И он отпустил – но время не заскользило быстрей, как будто только сгустилось. Иртрана вскинул лук, Анкарат потянул меч из ножен.

– Стойте, – голос чужого правителя покатился навстречу, – мы не хотим сражаться.

Что?

– Может быть, окружение – излишняя предосторожность, – говорил он невозмутимо, слова падали исполинскими валунами, – но мне докладывали, какой ты отчаянный. Нужно, чтобы ты услышал меня. Ты – остриё наступления. Сила изменений.

Илтари метнул Анкарату ещё один умоляющий взгляд, вручил чашу с кровью чужому правителю – та утонула в его огромных ладонях. А жрец вернулся к их маленькому отряду, заговорил быстро и горячо:

– Послушайте, послушайте обязательно, вам не нужно сражаться, да вы и не сможете. Ваша кровь у него в руках. Но у вас одна цель, правда, правда, клянусь!

Его клятва, брошенная так легко, полоснула по сердцу. Гриз выдохнул сквозь зубы, вцепился в собственные локти, губы сомкнулись в нить – сейчас не испуганный, обозлённый. Не помогли ни предосторожности, ни знаки, ни попытка проверить заклинание. Магия моря оказалась слишком чужой. Илтари ведь почти что предупредил их. «У нас в Храме было столько ритуалов, я давно перестал считать, ещё один ничем не помешает». Да, ритуал не помешал их предать. Анкарат не хотел смотреть на Илтари и в сторону чужого Правителя не хотел смотреть – взгляд снова и снова соскальзывал к Амии. Но не опускать же глаза. Он уставился в небо. Небо светлело, ночь казалась разбавленной молоком, посеревшей.

Процедил сквозь зубы:

– Ладно. Давайте послушаем.

Клятва стрельнула в плечо, обожгла злее обычного.

– Ну а чего ещё тут поделаешь, – зло пробормотал за спиной Шейза. Иртрана разочарованно опустил лук, Гриз не сдержал облегчённого вздоха, уронил руки, пальцы его мелко дрожали. По отряду металась тревожная рябь, лишь Руд смотрел бесстрастно, сквозь чужие войска, сквозь поражение, сквозь дворец и лабиринты улиц. Анкарат хотел верить, что он видит что-то ещё. Что-то, что не позволит сбиться с пути.

А если не видит – неважно. С чего решил, будто древний народ понимает больше него?

Анкарат всё равно не собьётся. Найдёт выход. Его воля сильней.

– Я знаю, – проговорил чужой Правитель, – твоя кровь оживляет земли. Я хочу, чтобы ты сделал то же для моего города. Видишь? Сражаться не нужно. У нас одна цель.

Анкарат слушал, слушал, слушал так пристально, что мир отдалился, вся роскошь дворца Печати поблёкла.

Слушал, пока их вели по прямым рубленым коридорам, мимо стражников, больше схожих с каменными доспехами, чем с живыми людьми; мимо драгоценных мозаик – рубиновая кровь в изумрудных волнах, золотая земля, сложные карты, силуэты Проклятий. Дворец оказался огромен, его густой воздух стыл, тяжелел в груди, его дух обволакивал сердце. Мешал услышать.

Но Анкарат слушал – стиснув зубы, вцепившись в меч, когда их отряд развели в разные стороны, по разным ветвлениям лабиринта-дворца.

Слушал в покоях, до того роскошных – никогда не видел подобного прежде. Тяжёлые занавеси, холодный шёлк, цветное стекло в высоких окнах, всюду плетение росписи, переливчатое, драгоценное. Ковры, подушки, небольшие кушетки, какие-то скрученные валики с кистями, широкая постель под богато украшенным покрывалом – сиреневато-багровым, в золотой пыли, как небо на границе между Жатвой и Тьмой… Слишком просторные покои для одного человека и слишком загромождённые. Из-за всех этих лишних, сочащихся цветом вещей здесь было тесно. На столе ждали горы фруктов, орехи в меду, лепёшки в россыпи незнакомых красных семян, ломти мяса, белый сыр, крутобокий кувшин с вином. В смежной комнате истекала паром купальня, плыл дурманящий, сладкий запах. Ничего подобного не было даже в Саду-на-Взморье. Там они победили, но оставались чужими, врагами.

А здесь оказались… где? В ловушке, в плену?

Нет.

Нет, не только.

«Победу не купишь» – так сказал Килч.

Но именно это чужой правитель пытался сделать.

Здесь их хотели купить.

Это злило.

Поражение, предательство, обман, Амия, Амия, Амия – её имя колотилось в висках, обнимало и стискивало сердце, мешало думать, мешало слушать.

Анкарат схватил со стола лепёшку, вырвал зубами кусок. Красные семена обожгли рот, пряный вкус сбил лишние мысли. Чтобы сражаться и выбраться, нужны силы.

Но что важнее – нужно услышать.

Услышать сердце этого города.

Подошёл к окну, толкнул раму с цветным стеклом. В комнату плеснул ветер, но даже он показался замасленным и тяжёлым.

Вдалеке темнела полоса моря, белые силуэты Оскала и его братьев, огненные мачты флота Города Старшего Дома. Не добраться, не рассказать, что случилось. Лабиринт улиц, рубленый, собранный из прямых углов, вытянутых переходов, с высоты – малахитовый, в чёрных прожилках, крапинах мёртвого света, не позволял коснуться мыслью Отряда, тех, кто остался на кораблях.

Здешние воины по-прежнему ждали на площади перед дворцом. С высоты ещё более неподвижные, чем светлые статуи Прибоя. Нет, здешняя неподвижность была совершенно иной, насыщенной, окончательной.

И безгласной.

Далеко, на немыслимой глубине, под толщей тёмной земли вспыхивало, звало подземное солнце. Где ты, мой осколок Вершины, сила моих изменений, исчез, не вижу тебя.

Анкарат тянулся навстречу, но солнце казалось лишь маленькой искрой, мерцало и ускользало.

А сердце города не звучало вовсе.

Каждая попытка услышать забирала силы. Может, сердце давно мертво? Этот город возник из усталости от Пути, захотел забыть любое движение, может, мёртвая роскошь вокруг – всё, что осталось? Густая, стылая память молчаливой земли, её мощь, укусившая собственный хвост, медленно переваривает самоё себя?

Нет.

В такое Анкарат не желал верить. Люди этого города живы, значит, его сердце тоже живёт.

Это должно быть правдой.

Ведь только если оно живёт, Анкарат сможет победить.

Отчаянно, яростно – он верил в возможность победы. Несмотря на предательство Илтари, несмотря на собственную глупость, несмотря на то что Амия… нет, об Амии вспоминать невозможно и невозможно не вспоминать её тёплые глаза, ласковые руки, душистые волосы, запах жимолости и мёда, Амия, Амия, что, если она здесь не по своей воле? Но как так может быть? Неужели Тория предал их?

Нет, неважно.

В этом он разберётся позже.

Нужно сосредоточиться на победе.

Исправить ошибку.

Исполнить судьбу.

И чтобы её исполнить, нужно то, что всегда давалось тяжелее всего.

Спокойствие и осторожность. Молчание, внимательный выбор слов.

Анкарат повторял себе это, уставившись на собственные руки, сцепленные замком, лежащие на плавных извивах узора столешницы. Круглый церемониальный зал под прозрачным куполом походил на самоцвет, полный янтарным светом, тягучим и плотным. Казалось, только чужой Правитель мог двигаться здесь свободно – но не больно-то и хотел.

Застыл напротив, обшаривал Анкарата медленным взглядом: шрам на лице, оплечья доспеха, солнечный знак на груди, пальцы в замке. Хотелось рвануться вперёд, ударить, но нет. Должен ждать. С каждым мигом молчания спокойствие таяло. Анкарат привык встречать чужие взгляды открыто, отвечать на любой вызов. Но сейчас – невозможно.

Амия замерла по левую руку чужого Правителя. Взгляд не поймать, новое платье открывало плечи, вокруг шеи змеился золотистый узор, скользил по ключицам, груди, стоит ещё раз взглянуть в ту сторону – и удержаться станет совсем невозможно, Анкарат сорвётся, набросится на чужака.

Оставалось ждать его приговора. Терпеть этот взгляд, оценивающий, словно чужой Правитель рассматривал меч или новый корабль. И искать сердце города. Оно ведь где-то здесь, теперь совсем близко. Если Анкарат сумеет остаться спокойным, чужой Правитель сам его туда приведёт.

– Ты, наверное, озадачен, – голос его покатился мерно, почти мягко, – но мне хотелось бы заслужить твоё доверие. Так будет проще для нас обоих. Я объясню, что происходит.

Он подал знак слугам, и густой воздух заколыхался и зарябил движением, заскользили мимо масляные, жирные запахи. Узор столешницы исчез под множеством блюд и подносов, Анкарату пришлось расцепить, спрятать руки. При виде еды замутило. От густого течения музыки по янтарному куполу, от движений танцовщицы, кружившей так близко, – широкие бёдра под прозрачной тканью, обнажённый живот, мягкий, смуглый, в пупке сверкает серёжка с рубином, запах пота перемешался с запахом цветочного масла, вина, жареного мяса.

Всё это изобилие, перепрелое, лишённое смысла, раскачивалось над молчанием, над сердцем земли, забывшим себя – как ни вслушивался Анкарат, лишь глубже погружался в тяжёлую муть. Драгоценности, музыка, еда и вино, этот танец – всё казалось мороком, кумаром, миражом пустого, мёртвого дома, давно сгнившего, переварившего себя много раз.

А чужак говорил. Его голос лепил из миража смыслы, формы.

– Пока вы были в Прибое, нам пришло послание от Старшего Дома. Предложение договора. Ваш Правитель узнал о нашей проблеме и предложил помощь. Твою помощь и твою кровь. И ещё кое-что.

Анкарат знал: не нужно смотреть, но взглянул. Чужой Правитель коснулся волос Амии, небрежно поправил локон, весь в драгоценностях, как в липких медовых каплях. Амия вздрогнула.

И вскинула взгляд.

Взгляд, который он видел тёплым, смешливым, отчаянным, укрытым поволокой страсти, взгляд, который помнил безжалостным, как ни пытался забыть, – сейчас этот взгляд задрожал от слёз. Нет, Амия здесь не по своей воле, её продали этому человеку.

– Вижу, ты злишься, – протянул чужой Правитель задумчиво, – не нужно. Тебе не позволили бы жениться на ней. Твоя кровь слишком сильна, а значит, Сад-на-Взморье стал бы слишком силён, Тория не удержал бы его, а дальше… Новая война оказалась бы лишь вопросом недолгих лет. Но знаешь что?..

Анкарат стиснул меч, но даже так руки дрожали от гнева. Убить, убить этого человека, убить их всех.

Как они посмели. Как…

– Меня сила Сада-на-Взморье не волнует. Нисколько. Я отдам тебе эту девушку. И могу предложить много больше… Если исполнишь мои условия. Пойдём.

Он поднялся – грузно, как ожившая груда камня, схожий с Правителем ощущением давящей силы вокруг и непохожий мертвенной тяжестью этой силы. Она падала на плечи тёмным обвалом, грудой пустой породы. Разве сложно справиться с таким человеком? В этом зале нет стражи, лишь музыканты и слуги, только один удар, опрокинуть стол, сбить с ног, пробить сердце – успею!

Рукоять меча обжигала, рвалась из ножен.

Амия вновь поймала его глаза, прошептала одними губами: прошу, послушай…

Она боялась. Не верила, что Анкарат сумеет спасти, сражаясь один. И неудивительно. Он оставил её, он отдал её город отцу, а тот её продал.

Никогда в жизни Анкарат не был так зол. Эта злость клокотала, кипела, заглушала весь мир. И именно сейчас он должен остаться спокойным. Услышать, что за цену назовёт чужой Правитель.

Янтарный купол раскрылся сияющей аркой. Чужой Правитель отворил путь к сердцу города. Путь, облитый золотом, уже не узорный, без драгоценностей и камней, похожий на оплавленную пещеру.

И на этом пути чужой Правитель всё рассказал.

Его голос бился о стены, колыхался мягко и тяжело – потоком загустевшей крови, остывающей лавы.

– Договор был прост. Мы должны удержать вас у города какое-то время. Чем дольше, тем лучше. Вы стали слишком сильны, осада бы вас измотала. Особенно осада на море. Потом ты отдал бы городу свою кровь, дал его сердцу новую силу. После ты стал бы не нужен. Думаю, что это значит, ты понимаешь.

Конечно, Анкарат понимал. Теперь казалось: знал уже очень давно, но не позволял себе поверить. Оружие, слишком опасное для владельца, неудержимое ни печатью, ни клятвой, нужно переплавить. Отдать гарнизону сердце. Отдать кровь покорённому городу. Нет большой разницы – суть похожа. Вспомнилась глупая радость от похвалы Правителя. Чёрная слепящая злость обратилась щемящей обидой, куснула за сердце. Неужели и мама знала об этом? Нет, не может быть, нет.

Вошли в древний зал, огромный, как зал Испытания. В центре зияла шестиугольная оправа огромного драгоценного камня. Изумрудная Печать. Вот она. Камень смотрел вверх тускло и слепо, мутной, бессмысленной глубиной. Мёртвое отражение огненного ока Вершины.

Повторяя контуры шестиугольника, вокруг выстроились колдуны в длинных ритуальных одеждах – бархат, золото, тьма. Среди них Анкарат увидел Илтари – тот встрепенулся навстречу, разве что рукой не помахал. Его острое веснушчатое лицо казалось единственным живым лицом здесь. Анкарат больше не злился. Может, Илтари и правда хотел как лучше.

Плевать.

Колдуны расступились, пропустили ближе к мёртвому самоцвету. Поверхность его покрывала сетка белёсых трещин.

Чужой Правитель продолжал свой рассказ:

– Я считаю, план Правителя Огня и Солнца чересчур расточителен. Если ты и правда можешь то, о чём я слышал, нужно тебя сохранить. Если получится, я смогу дать всё, о чём ты мечтаешь. Твою девочку. Признание старшей крови. Достойную жизнь.

Он усмехнулся:

– Потому постарайся выжить.

– А взамен?

К чему спрашивать? Анкарат знал, чего хочет этот торговец. Не просто ведь жизнь своего города. Больше.

– Взамен ты будешь подчиняться мне. Продолжишь поход, но для меня.

Не каждый человек понимает, что дурное оружие лучше сломать. Большинство желает использовать. Верит, что справится. Этот человек столько узнал, связался с Прибоем, сговорился с Илтари. Неужели не знает, что Отряд принадлежит Вершине? О клятве?

Чужой правитель прочитал его взгляд. Повторил:

– Мы здесь многое знаем о разных печатях, – мясистые губы вновь сложились улыбкой, – не думай об этом сейчас. Постарайся выжить.

Анкарат шагнул к шестиугольному окоёму.

Прислушался.

Сердце города не откликалось. По граням самоцвета плыли медленные блики. Его глубина, когда-то, наверно, живая, лежала бессмысленным сгустком. Молчала.

Значит, остался только один способ позвать.

Анкарат потянул меч из ножен, но чужой Правитель остановил:

– Для твоих ритуалов ведь нужен ещё кое-кто. Необязательно. Но я слышал, будто с ним всё проходит лучше. Повысим шансы. Правильно говорю?

Он рассуждал об оживлении своей земли как о торговом сговоре. Анкарата мутило. Может, лучше было сразиться. Неважно, чем бы закончилось. Лишь бы не участвовать в планах этого человека. Может, не поздно сразиться сейчас?

Колдуны вновь расступились, и в круг напротив Анкарата втолкнули Гриза.

Теперь – поздно.

Гриз зацепился за Анкарата взглядом, узкие губы дрожали, пальцы вязли в густом, застоявшемся воздухе. Печать на его запястье вспыхивала сквозь рукав.

«Мы здесь многое знаем о разных печатях».

Голос чужого Правителя всё звучал:

– Твой друг ведь из древнего народа?.. Пусть поможет.

Анкарат видел: Гриз сразится с ним рядом, погибнет с ним рядом, если Анкарат так решит. Но надеется, что найдётся другое решение.

Что же. Остаётся только его найти.

Вытянул меч из ножен – знак Пути полыхнул живым, ярким светом.

И ещё ярче сверкнула кровь. Ярче пламени, с пламенем слитная, побежала по трещинам мёртвого камня, те заполнялись, алели. Когда-то в лечебном покое Анкарат увидел во сне Город Старшего Дома: перехлёст жил, искры узлов, живая, раскалённая карта.

И сейчас, напитываясь его кровью, сердце чужого города обращалось такой же картой.

Потёк вокруг ритуальный заговор, медленный и глубокий. От ладоней Гриза заструились нити, переплетаясь новой судьбой. Где-то на глубине искра подземного солнца вспыхивала, звала.

Дальше.

Дальше.

И дальше.

Неважно. Всё это неважно.

Кровь проникала всё глубже в камень, но сердце города только глотало её, уходящая жизнь не заполнялась новым голосом, новым смыслом.

Но всё-таки сердце это было живым.

Тёмный сгусток на глубине, запечатанный камнем, истощённый, давно себя позабывший. Не Проклятье, не Благословение, даже не жизнь. Больше не жизнь. Память этого существа просачивалась сквозь трещины самоцвета, безголосая, лишённая воли.

Больше я не живу.

Зачем ты пришёл?

Тоже исчезнешь.

Они тебя заберут. Всё заберут. Меня тоже заманили в ловушку и запечатали здесь. Лишили пути. Увидишь: с тобой будет так же.

– Нет, – сиплый, сорванный голос толкнулся, увяз в плотном воздухе, окрасился кровью, – моя воля сильней.

Отсюда есть Путь.

– Именно так, – отозвался чужой Правитель, – ты справишься. Тебе ведь хочется жить? Пусть наше сердце тоже захочет.

Заткнись. Заткнись, или убью тебя.

Убью.

Ярость затмила мир, кровь полыхнула – и глубина самоцвета дрогнула, окрасилась алым.

В этой ярости чёрным росчерком проступила жизнь города за стенами лабиринта, в домах, обведённых мертвенным светом. Безвольные лица, пустые глаза. Зацикленные движения. По рубленым улицам Изумрудной Печати, по квадратным его углам, по роскошным комнатам дворца и закоулкам окраин бродила хворь. Перегрызала связь людей с подземным солнцем, выпивала суть их жизни. С каждым оборотом становилась сильнее. Пройдёт десять лет или тридцать – и Печать опустеет. Путь здесь закончится навсегда. Усталость от Пути обратится бездонным сном, а сон – смертью. Всё остановится.

Среди чужих выцветающих лиц, среди зачернённых безволием глаз мелькнуло одно, знакомое с детства. Заветренные губы, растерянный взгляд – Ским, это Ским, она заболела, когда Кшетани бросил её и сбежал.

Сердце Печати глотало, глотало кровь, пило его ярость. На поверхности самоцвета бежали новые, новые трещины. Мир блёк, исчезал. Исчез ритуальный напев, растаяли линии Гриза, стёрлась, исчезла судьба города.

Всё-таки оно было живым, это сердце, всё-таки Анкарат не ошибся, верил не зря!

Он поднял меч выше. Клинок раскачивался, тёк из ослабшей руки, нет, нанесу последний удар, освобожу…

– Достаточно.

Воля чужого правителя толкнула в спину, Анкарат оступился, чуть не рухнул в рубиновый свет самоцвета. Чужой правитель поймал его за плечо, удержал:

– Больше не нужно.

Анкарат уставился на него, не различая лица. Почему остановил? Нужно освободить, оживить до конца, или всё снова померкнет, пусти, я могу, пусти – или убью тебя!

– Тихо, тихо. Полная сила этого сердца опасна. Как и твоя. А вот сейчас всё так, как должно быть. Хватит надолго.