Корабль звучал.

Звучало древнее его имя – Оскал Глубины, и глубина скалилась, рокотала, рычала.

Звучали рёбра-борта – глубоким дыханием, то шершавым из-за ракушек, вросших в белую кость, то стремительным, чистым.

Звучал ветер в призрачных, мерцающих парусах. Для движения этой лодки, вытянутой и хищной, не требовались ни руда, ни работа со снастями, ни попутный ветер. Только сила волн, небольшая помощь жрецов и воля человека, владевшего сердцем города.

Воля Анкарата.

Они давно ушли от Прибоя, промчались мимо расколотых островов, даже тень берега поглотили волны. Вглубь и вокруг простиралась пустота – но и её рассекал корабль и звучал, звучал. След его звенел новой нитью, певучей струной. Белая пена вскипала, мерцанием и цветом слитная с костью Проклятья. Позади белыми росчерками летели ещё три корабля, и их голоса катились над морем новыми волнами – от облаков до подземного солнца.

Корабли эти предназначались только для битвы на море, не для больших путешествий. Пусто́ты под палубой светили недобрым, холодным светом, всё нутро оббегало плетение тонких жемчужных жил. Посреди грудинной кости, там, где корабль бросался на волны, пульсировало его сердце – красное, цвета морской звезды, потустороннее, бьющееся в такт волнам.

Даже ребят из звена этот свет оттолкнул. Дворец Медного города тоже казался порой живым, но он был закован в сталь, стреножен Оплёткой, давно подчинился людям, готов был умереть по их приказу. Корабли Прибоя, пусть и обрели когда-то такую форму, оставались Проклятьями. Проклятьями, что родились в море и впервые за сотни лет остались без привязи Храма, мчались свободно, рассекая волны, превращая пустоту моря в звучанье степи.

– Славная лодка, – прогудел Башарэд, когда они добрались до тесной камеры корабельного сердца, – но что-то такое мы ж убиваем на Испытаниях Тьмы?

Оскал ударил о волны яростней, сердце вспыхнуло холоднее и злей. Без особенных обсуждений решили расположиться под небом, на палубе – она здесь была огромной, места хватало. Вниз отправили лошадей – зверь зверей поймёт лучше.

Но Анкарат полюбил и корабль, и его сердце, и живое звучание, и то, как в этом звучании менялись море и мир.

В первую ночь, наблюдая, как текут в чёрной тьме смазанные скоростью звёзды, слушая, как гонится за кораблём пустота, он увидел вдруг правду этого корабля, его память. Корабль говорил с ним – удар за ударом волн эхо подводного света взмывало картинами прошлого, тёк отрешённый, медленный голос.

Когда-то море возле холмов нынешнего Прибоя вскипало силой Оскала и множества его братьев. Дороги людей текли далеко, приблизиться люди не смели – море забирало их силу, прозрачней, слабее делало жгучую кровь. Старший из братьев-Проклятий любил небо сильней глубины, обнимал кольцами одну из прибрежных скал, следил за облаками и солнцем. Все были связаны – как вы, железные братья, связаны гулом солнца, разлитым в воздухе духом крови, веками побед и сражений. Видишь? Люди, Проклятья, города и дороги, море и горы, воздух и небо – всё пронизано силой солнца, и это сила твоей победы.

Эта ли сила забрала нашу волю, искорёжила нашу суть, превратила в орудия?

Нет, не она, что-то чужое, серебряная вода, лунный свет в дыхании и глазах, обман и сговор.

Сердца иных городов звали людей, но мы никого не звали. Жили между пустотой неба и пустотой глубины, не зная ни радости, ни печали, только силу, только свободу. Ты ведь понимаешь. Это ведь и твоя мечта. Да, да. Не спорь.

В какой миг новая нить Пути заструилась к морю, сбилась узлом возле нашего берега? В какой миг потерявшийся человек, камушек горного обвала, порыв степной пыли встретился с искрой другой стороны моря?

Никто не помнит.

Всё укрыл серебряный сон, лёгкий, как ласковое дыхание, светлый и сладкий, словно рассвет, и страшный, как сердце Тьмы. В этом сне мы смотрели, как меняются наши тела, как тело старшего брата срастили с его любимой скалой и обратили Храмом, как заставили его сердце подхватить человеческий пульс, слиться с ним, сделать послушными и людей, и нас.

Ты оборвал этот сон, развеял, но мир теперь совершенно иной. Мы не помним, как быть только силой, только свободой, даже имя моё, Оскал, – то, что подарили люди чудовищу, ставшему кораблём.

Мы слышим: ты хочешь снова изменить мир. Ты хочешь нового времени, ты отважный и щедрый. Мы последуем за тобой.

Но, как и мы, ты не свободен, как все люди городов-клеток, не свободен с рождения.

На твоём сердце клеймо.

Если оно исчезнет, если наступит новое время, поймёшь, что такое свобода? Узнаешь её?

Анкарат слушал и вспоминал тоскующий голос Медного города, степного зверя, подарившего волшебство людям и оказавшегося в силке. Вспоминал тянущий жадный голод Сада-на-Взморье. Вспоминал мёртвую тишь поселенья в степи. И тесноту, тяжесть, давящий вес Вершины, тюрьмы для солнца.

Когда-то люди перекроили мир, раскололи силу земли множеством сердец, изменили каждое сердце по своему вкусу, воплотили то, чего больше всего желали. И каким стал этот мир? Какими сделались города, возникшие из этих страстных желаний? Какими сделались люди, живущие в догорающем свете тех давних страстей? Каким этот мир пожелает сделать Правитель?

Это уже не важно.

Да, отвечал кораблю без слов, я узна́ю свободу. Я всё изменю. Больше не будет преград, каждый сможет найти свой собственный смысл, создать собственную судьбу.

Оскал взлетал на волне, и пустота моря как будто вздыхала с усталой усмешкой.

Каждый?

Анкарат понимал, о чём спрашивает Оскал.

О своём старшем брате. О сердцах других городов. О Проклятьях, заточённых в пространстве Испытаний Вершины.

Анкарат и правда не знал, что случится с ними, когда новое время наступит.

Но сильнее тревожился о другом.

Что выберут люди? Чего пожелают? Захотят ли и вправду другой судьбы? Или выберут то же, что выбрали когда-то друзья на Скале Правосудия? Анкарат сумел их переубедить, но если б остановился, Китем остался бы жив. Ским не бросила бы свой дом, не связалась бы с Кшетани. Может, все они были б счастливее? Тогда он не мог представить, как жить, если жизнь движется мимо, в пыли, полубеспамятстве, как жить, смирившись с тем, что твоя земля проклята, а тебя самого называют отверженным. Но ведь они несчастливы и теперь. Может, счастье им и не было нужно с самого начала. Или для них оно слишком иное.

Этого он не знал.

Это предстояло понять позже.

Когда всё исполнится.

Когда новое время наступит.

Днём они тренировались. Не ради мастерства – чтобы сжечь время, прогнать ощущение тесноты, отвлечься от пустоты вокруг. Память звена сливалась с памятью корабля, общая сила смешивалась с его силой и холодела, взлетала морскими волнами. Время бежало, но недостаточно быстро. Прошло лишь несколько дней, но путешествие казалось вечным. Анкарат гнал Оскал вперёд быстрей и быстрей, так быстро, что другие три корабля порой терялись вдали и казалось, эта белая кость – последний осколок тверди на свете, больше нет ничего. Сквозь отрешённый голос Оскала, сквозь звучание его скорости порой слышалось: «Забрал моё море, так пусть море тебя заберёт, исчезни в нём навсегда…»

Анкарат гнал этот голос прочь, злился, что позволяет словам отчаявшейся женщины себя настигнуть. Радовался, что никто, кроме Гриза, не слышал их.

Жрецы казались в этом пути удивительно спокойными, даже счастливыми.

Новый их предводитель, Илтари, веснушчатый и курчавый, тот самый, что первым заговорил о желании моря, целые дни проводил на корме, казался одной из статуй Прибоя. В эти моменты его глаза не просто светлели – становились подобны кружащейся воде, сияли как звёзды. Анкарат видел: его людям это не нравится. Магия Прибоя и правда была в чём-то чуждой, просоленной, зыбкой. Гриз верно придумал провести жрецов сквозь знаки – даже если ни у кого не было мысли предать, невозможность предательства всех успокаивала. Сам Илтари принял этот приказ легко: у нас в Храме было столько ритуалов, я давно перестал считать, ещё один ничем не помешает.

Он был счастлив возможности освободить корабли, увидеть новые города: даже и не надеялся, думал даже сбежать, но куда? О других краях ничего не известно, мама говорила, там моя магия не приживётся. Понимал: нужно выбрать что-то одно, но что? Как выбрать? Магия или свобода? Тут вы и появились, оказалось, может быть то и другое сразу.

Илтари не знал о клятве Анкарата, а Правитель казался ему какой-то неясной огромной силой за чертой горизонта. Анкарат стал для жреца воплощением магии и свободы, совершенно другой веры, той, что меняет мир. Этот восторг, вдохновлённость придавали сил, пусть и казались ужасно наивными, пусть Гриз и предостерегал: не слишком ему доверяй, помни, из какой он семьи.

Илтари был сыном Риллами. В прежней судьбе ему предстояло занять её место.

И он занял его, но по-своему: сохранил свою магию, старшинство над жрецами, стал частью нового времени, похода, что переменит мир. Что-то в этом звучало такое знакомое, такое понятное, но Анкарат гнал понимание прочь. Но к Илтари всё равно привязался. Пусть он был и чужак, но, поймав его восхищённый взгляд, Анкарат невольно улыбался в ответ. Всегда слушал рассказы о Храме: о том, как во время Тьмы знаки на стенах выцветают жуткими пустотами, как перед Рассветом их нужно обновить кровью из сердца Проклятья, ставшего Храмом, и кровью сердец города. Люди, предназначенные Храму, приходили на исходе Жатвы, всю Тьму оставались вместе со жрецами, участвовали в ритуалах, слушали море и в море потом уходили. В дни этого обновления корабли покидали грот, и ветер взвывал в мерцающих парусах словно от боли, а жители города, те, кто потерял своих близких, стояли на берегу, пели вместе со всеми…

Илтари смолкал, отворачивался к горизонту, в глазах блестела соль.

– Больше такого не будет, – обещал Анкарат.

Жрец кивал и говорил тихо:

– У нас повторяли: море берёт ту плату, что хочет… но я слушал одну Тьму за другой, и чем становился старше, тем ясней понимал: море этого не хотело. Всё это было нужно… для сохранения власти. Над сердцами Проклятий и сердцами людей. Магия знаков, обновлённая кровью, связывала всех, удерживала всех… а когда вы пришли, все словно очнулись. Это я тоже услышал.

Анкарат спрашивал его о словах Оскала, об искре с другого берега, но Илтари эти вопросы ранили.

Да, говорил он, мы отличаемся, отличается наша магия, но мы не чужаки, мы дети одной земли!

Оборвал разговор, опустил глаза, буркнул: довольно, поговорим потом, я без того отдыхал слишком долго!

Поднялся на корму, вновь слился с течением серебряных нитей, ветром, голосом моря. В середине ночи Анкарату силой пришлось заставить его уйти с поста, уступить место другому жрецу. Всё лицо Илтари казалось прибитым белой золой, зрачки словно совсем исчезли.

– Другой берег, – признался он сквозь беспамятство, словно во сне, – я слышал его, слышал, как шумят леса, переплетаются ветви, видел тени огромных листьев, только земли не видел, везде только море, деревья в воде, глубина осыпана светом, казалось, мы в нашем Храме и есть на той глубине, из неё я и смотрю… а ещё я видел… тех, кто направляет движение моря, глаза у них, словно звёзды, дыхание слитно с дыханием мира… это не люди, не правители, не колдуны, не жрецы, что-то совсем другое… они хранили…

Пульс спешил за словами Илтари, всё сильней колотился в висках.

– Сердце света? – спросил Анкарат и себя не услышал, но увидел ту же вспышку, что явилась за гранью жизни, на глубине.

Илтари заморгал, встряхнулся. Переспросил рассеянно:

– Что?.. О чём я говорил? Ты прав, мне стоило остановиться раньше.

Анкарат не успел ответить. Над кораблём заметались возбуждённые возгласы.

Сквозь смоляную текучую тьму драгоценной россыпью проступала Изумрудная Печать.

Из всех городов на пути Печать единственная напоминала Город Старшего Дома.

В темноте, издалека не различим был лабиринт улиц, только дворец, прочерченный изумрудным, лазоревым и багряным светом. Как и Вершина, он напоминал линию гор – но со своим характером. Вершина рвалась к небу, а этот дворец протянулся над горизонтом эхом Хребта Земли. Но, как и Вершина, даже издали, даже сквозь пустоту моря дышал силой города.

Сила эта ни на что не была похожа. Полоса чёрных волн отсекала её, размывала, крошила в алмазную пыль, и чудилось: город создан из холодных камней, стоит не на земле – на грани огромного самоцвета. Да, имя города подходило ему: это была Печать, замкнутый, чёткий, окончательный знак, это был изумруд – несокрушимый, полный сиянием, таинственным и глубоким.

Вдоль порта выстроились знакомые крутобокие корабли. Камни в бортах горели холодно, отрешённо. На расстоянии выстрела сияли огненные паруса флота Старшего Дома. Сражаться никто не решался. Город лежал в осаде, словно ящер, обернувшийся кольцами хвоста, ко всему равнодушный, притворно-ленивый.

Но Оскал мчался к берегу ближе и ближе, яростно пожирал расстояние, рывок за рывком. Его бледное тело вспарывало ночь, ослепительное сейчас, смертоносное, и море раскачивалось, вскипало, билось огромным сердцем.

Один из кораблей Печати очнулся, пошёл навстречу – сквозь невероятную скорость его движение казалось таким вязким, раздумчивым, словно защищать город ему совсем не хотелось. Корабль развернулся, будто нарочно подставил носу-шипу Оскала широкий бок.

И выстрелил.

Мир онемел.

Невероятная вспышка, чёрная, похожая на обломок породы с прожилками зеленцы, на обвал, тяжесть погребения, всё росла, расширялась навстречу – теперь уже скорость собственного корабля казалась ничтожной. Оскал увязал в этой вспышке, она жрала его силу и скорость. Что-то крикнул Илтари, и крик превратился в ритуальную песнь, её подхватили и другие жрецы. Их магия рассыпалась вокруг лёгкой алмазной пылью, невесомыми брызгами, замерла в воздухе, защитила – а выстрел Печати всё рос, всё расширялся над морем.

Стих лишь под утро.

К тому времени к порту подошли и братья Оскала. Вместе с флотом Старшего Дома они замкнули полукружье осады, встали плотней. Но толку в этом было немного.

С рассветом на Оскал с Морского Клинка пришёл Керрату, главный в одном из старших звеньев. Время, проведённое в море, его измотало, лицо посерело, черты словно смазались, в зрачках билась пустота. Едва ступив на палубу, выхватил принесённую кем-то из людей Прибоя фляжку с йотакой, жадно глотнул и принялся объяснять: мы здесь много дней, они не дают бой, но и не сдаются. Аметран сказал, ты всё решишь, ну так что же? Есть у тебя решение?

Говорил нетерпеливо, угол рта с каждым словом подёргивался, словно за время в море лицо начало отслаиваться, принадлежало уже не совсем ему. И смотрел на Анкарата как в первые дни похода – или презрительней, злее: глупый мальчишка, что ты затеял? Аметран поверил в тебя, и мы потеряли время, что, что будешь делать теперь?

– Решение есть. – Голос, сухой, трескучий, показался здесь совершенно чуждым. Анкарат не помнил этого голоса и слышал ли? Да, слышал. Этот человек сказал: «С тобой смерть. Но и жизнь – тоже». Руд. Старший людей степи, до сих пор лишь исполнявший приказы – спокойно, беспрекословно, так, словно его жизнь и жизни других степняков стали просто потоками в общем течении. Кажется, он заговорил впервые с тех пор, как покинул место вечной стоянки.

– Здесь сильные жилы. Закаменели, их сила стоит. Загустела. Не мёртвая и не живая. Для неё время замерло. Но любую жилу можно ослабить. Любой путь – расплести.

Степняк без возраста словно и не произносил слов – они текли сквозь его лёгкие, горло, всё существо как пересыпающийся песок, так, словно он был лишь инструментом из костей и мышц, а лицо – лишь ритуальной маской. Среди собравшихся вокруг людей Анкарат увидел Гриза: впился в Руда взглядом, слушал жадно, мял путевую книгу в ладонях.

– Древнее колдовство, – продолжал Руд, – мы сделали так у себя. Чтобы не слышать Путь. Жилы темнеют, жилы молчат. Теряют волю. Страшное колдовство.

И вдруг взглянул твёрдо, как будто сквозь время:

– Ты, верно, знаешь его.

Вспыхнула память: жаркий день на окраине, золото жил обращается тьмой, их русла крошатся; бешеный бег по городу, битва с лазутчиком и его голос, такой же сухой, хриплый: не подчиняйся…

Степняк снова смотрел бесстрастно. Его молчание ширилось, вбирало молчание притихших вокруг людей, шуршание грифеля по странице, надорванное дыхание Керрату.

В этом молчании, под светлеющим небом, среди пустоты Анкарат вдруг понял: магия, что иссушила силу квартала и сделала проклятой его землю, и та, с которой пришёл лазутчик; магия, что размывает границы, и та, что их создаёт; магия, что может остановить время и создать время новое, – вся она связана с единственным сердцем, единственной сутью.

С подземным солнцем.

И магией древнего народа.

Правитель хочет возвратить её себе, собрать сердца городов на одну нить; может, надеется так познать её суть, не бояться взрыва подземного солнца?

Понимание выстудило кровь, задрожали пальцы, захолодело сердце. Так просто, почему не понял раньше? Или это только догадка? Вот бы спросить Килча, вот бы спросить Атши – но Килч далеко, а Атши… она всё ему сказала, отдала свою волю, подарила узел Пути. Анкарат чуял, остро, и правда – как манящий след, чуял: догадка верная. Ключ к новому времени где-то у них, нужно найти их.

– Это хороший план, – собственный голос пролился издалека, ровный, непривычно остывший, – я согласен.

Сердце тянуло тоской. Анкарат начал свой путь мечтой оживить землю, а теперь готов забрать её силу ради победы? Получается так?

Нет.

Ради людей, что ему поверили.

Ради свободы.

Ради нового времени.

Повторял, повторял себе эти заветы, и с каждым повторением сердце темнело, падало, падало.

Степняк всё всматривался в него – так же, как когда-то смотрел на приближенье Отряда. Так же, как, может быть, эти люди следят за движением солнца в небе. Что-то живое мелькнуло в его глазах, радость, тревога, сомнение, показалось: сейчас улыбнётся, кивнёт в ответ. Но всё погасло. Лицо Руда осталось бездвижным, как степь.

План ритуала оказался опасным и дерзким. От степняков, столько лет проживших без сражений, в абсолютном молчании, никто подобного не ожидал.

Люди степи могли усыпить жилы, лишить силы флот Печати – но действие их заклинаний не продлится долго, откроет лишь узкий перешеек тьмы на пути сквозь город.

Услышав об этом, Керрату разразился отрывистой бранью: что нам в этом толку, нужно русло для настоящей атаки, ты, Анкарат, набрал по дороге какого-то сброда, Аметран совершенно отчаялся, раз поверил тебе!

– Мы пойдём небольшим отрядом, – возразил Анкарат.

– Кажется, в прошлый раз такая попытка закончилась скверно, – тихо пробормотал Гриз. Лицо его цветом приблизилось к кости Оскала, пальцы вздрагивали в поисках знаков. Отговорить Анкарата он не пытался, но не мог не напомнить о безрассудной первой атаке звена на Сад. И о судьбе лазутчика тоже.

Да, Анкарат помнил его судьбу, помнил, как Вершина сожгла его, но последние слова того человека, эти слова, повторённые Атши, заключённые в узле меча, толкали, тянули – вперёд, вперёд. Анкарат как будто обратился стрелой, мчался к цели, рассекая воздух, никто не остановит, никто. Небольшой отряд или он один – всё это не важно. Пройдёт сквозь город, услышит его сердце, соединится с ним и поймёт, а потом найдёт древний народ, и вместе они изменят мир по-настоящему, по-настоящему оживят землю. Цель лихорадила, путала мысли, лишь усилием воли он заставлял себя оставаться на месте.

– Я знаю, как быть! – вмешался Илтари. – У нас есть нужная магия. Оскал и другие корабли Прибоя и наша сила – можем создать покров, он прольётся на вашем пути, вас никто не увидит. Увидят лишь то, что мы захотим.

Вот! Всё складывается как нужно!

Гриз остановил Анкарата коротким жестом, спросил:

– Тогда почему же… с такой магией вы не помешали нам?..

Илтари ответил прямодушно, открыто – когда говорил так, легко было забыть, что он жрец и колдун:

– Не все этого хотели. Храм не хотел.

– Мы согласны, – Анкарат оттеснил Гриза в сторону, хлопнул жреца по плечу: – Хороший план.

Луны в глазах Илтари сверкнули, он был так счастлив, словно порыв, движенье стрелы-судьбы и его тянуло вперёд, сжигало время, воздух, любые сомнения.

В путь решили отправиться в середине следующей ночи.

Для морского колдовства нужна была соль, вода и, конечно же, кровь.

Кровь каждого, кто решился идти с Анкаратом.

Звено пришлось разделить, чтобы оставить часть силы на корабле. Все, кроме Тэхмирэта, начали спорить, всем не терпелось покинуть корабль. В итоге пошли Иртрана, Башарэд и Гиртарэм – сперва вызвался Карантера, но Гиртарэм его переспорил: что, если мы не вернёмся, тебя ведь девушка ждёт, кроме того, для такой задачи нам пригодится послушное время, ну же, я полезнее всех. Анкарату хотелось спуститься на берег с теми же людьми, кто разделил с ним первую атаку, но Гиртарэм был прав. Пришлось согласиться. Конечно, с ними отправился Гриз, Шид – он смотрел на Печать неотрывно, словно надеялся высмотреть Ским; Имра, Курд, Шейза, Ритаим, Илтари и Руд.

Все они надрезали ладони над чашей из белой кости повторили слова ритуала, древние и чужие. Гриз вызвался произнести их первым, выговаривал медленно, пробуя каждый слог, опасаясь скрытого в заклинании яда. Анкарат хмурился, нетерпеливо щёлкал мечом о ножны. Так хотелось поторопить, напомнить: ну же, ты уже заставил Илтари пройти сквозь твой ритуал, чего ещё хочешь? Гриз перехватил его взгляд, прищурился, будто ответил без слов: «…Да, но теперь сквозь чужой ритуал пройдём мы».

Но больше никто не медлил. Нетерпение Анкарата передалось всем, кто был связан с ним, все устали от моря, все хотели ступить на новую землю. С каждым произнесённым словом море светлело, от борта Оскала к порту жемчужными искрами побежала лунная полоса.

Последним к чаше шагнул Руд. Надрезал ладонь – совершенно бесстрастно, словно высохший тёмный лист, что-то чужое. А слова произнёс другие – каждое падало камнем, разбегалось разливом. Чаша в руках Илтари дёрнулась, но возражать он не стал.

Договорив, степняк объяснил:

– Так будет сильнее.

Лати протянула заживляющее зерно Сада, но Руд только качнул головой:

– Моя кровь ещё будет нужна.

Илтари спустился вниз, к сердцу Оскала, соединил кровь ритуала с кровью корабля. Его ровный серебряный голос подёрнулся тенью тоски.

Мы ушли от родного берега, но всё повторяется.

Всё повторяется.

Ты уверен, что узнаешь свободу? Уверен, что ты – не подобное нам оружие, забывшее волю, просто источник волшебной крови?

Анкарат задержался внизу, возле Чатри, прижался лбом к её шее, слушал горячее, взволнованное дыхание, вдыхал запах пота. Чатри устала от путешествия, пустота моря терзала её и пугала сильней, чем людей. Анкарат повторял утешительные слова, обещал вернуться. Голос Оскала кружил печальным течением, он всё спрашивал, спрашивал.

Ты уверен?

Я уже отвечал тебе. С новым временем всё изменится. Теперь знаю, как приблизить его.

Новое время, отозвался Оскал, лишь щепка, крупица песка. Мгновение.

Очень скоро становится старым.

На воду спустили узкую лодку, выщербленное ребро Проклятья. Илтари уже рассказывал: в таких лодках они уходили далеко в море, пели луне. А теперь добавил:

– Она помнит нужную магию.

– Безумцы, – сплюнул Керрату вместо прощания. Море его измотало, и ожившая, обнявшая корабль магия будто пила его силу, превращая дни над пустотой в дюжины, годы. – Если вы не вернётесь, что делать с кораблём? Есть дополнительный план?

Анкарат оскалился:

– Он не нужен. Мы вернёмся с победой.

Белая лодка-ребро скользила по серебряным искрам подводной луны, соединённым со светом луны небесной, – так невесомо, легко. Илтари стоял на носу, держал чашу в ладонях, и кровь в ней горела алой звездой. Руд бормотал свой заговор, раскровлёнными пальцами резко чертил по воздуху знаки – незнакомые, чёрные, очень простые. Гриз смотрел на него жадно, запоминал, неслышно повторял слова. На середине пути подошёл к степняку, выдохнул:

– Помогу?..

Так отчаянно, почти потеряв голос. В этот миг он показался гораздо младше, сквозь его острые черты проступило другое лицо, юное, нетронутое временем. Лицо ребёнка, брошенного в темноте, оставшегося без судьбы, без Пути. Лицо человека, всегда готового к тому, что его оттолкнут. «Я как они», – сказал Гриз в степи. «Я добрался туда, где хотел оказаться», – сказал он возле бухты Прибоя. Но тот, первый Путь, покинутый матерью, по-прежнему звал его.

Руд взглянул сквозь него. Кивнул, не прерывая заклятья. «Тебе не нужно моё разрешение».

Голос Гриза последовал за заклинанием, след в след.

И даже сквозь пустоту, даже сквозь море Анкарат слышал: сила земли с каждым их словом отдаляется. Меркнет. Магия моря, чарующий сон, струилась над темнотой. Вокруг оставалось всё меньше воздуха, всё меньше света.

– Медленное время, – ругался вполголоса Шейза, – и зачем оно нам? Это из-за тебя мы еле ползём?

– Будешь наглеть, – отвечал Гиртарэм миролюбиво, – сброшу за борт, может, один доберёшься быстрее.

– Да пошёл ты…

– Что? Решил испытать свои шансы?

Иртрана тихо смеялся:

– Оставь его. Мы и правда как будто вечность в море. Мне тоже уже надоело.

Их перепалка звучала издалека, гнала прочь тяжёлые мысли. Море играло словами: то подбрасывало вверх, заставляло звучать ясней, то тянуло на глубину, растворяло в серебре магии.

Близились, росли и темнели корабли Печати. Исполинские утёсы, способные раздавить одним ленивым движением. Серебряный свет проник между ними. Лодка скользила в тени тяжёлых бортов, под пустыми взглядами магических самоцветов. Корабли пахли остро, горюче, незнакомым деревом, незнакомым металлом. Издалека, сквозь серебристый покров, падали голоса моряков. Они ничего не замечали. Их земля меркла, теряла волю, а они ничего не знали об этом. Анкарат стиснул зубы: нельзя выдать себя, нельзя потянуться к солнцу. Но что, если после такого оно не откликнется больше? Мечтал оживить землю – и вот к чему он пришёл. Вот к чему.

Легче было смотреть на Гриза. Тот повторял заговор уже безотчётно, как когда-то твердил элементы в минуты страха. Губы его побелели, глаза то и дело стреляли вверх – не видят? Ещё не заметили?

Тень чужих кораблей всё темнела и тяжелела. Свет крови бежал по бортам, они подступали всё ближе.

Что-то шкваркнуло, заскрипело.

Белый бок лодки-ребра чиркнул о дерево.

Ладони Илтари дрогнули, кровь плеснула из чаши.

Гриз зажмурился, сбился.

Анкарат шагнул ближе, стиснул его запястье – там, где горела печать. Ощутил, как её перечеркнула клятва.

– Всё хорошо. Всё будет в порядке. Я обещаю.

Гриз кивнул, не открывая глаз. Подхватил заговор. Лодка скользнула дальше. Ткнулась носом в каменный берег.

Они ступили на землю.

Та не откликнулась.

Ночной город казался вытесанным из драгоценностей и темноты. Окна мерцали цветными стёклами, высокие, очень гладкие стены из блоков выше человеческого роста помаргивали светом тех же самоцветов, что украшали и защищали борта кораблей. Светом ровным, бесстрастным. Неживым.

Широкие улицы походили на длинные коридоры с резкими, прямыми углами. Да, это был лабиринт, и с каждым шагом воздух его становился плотней, выталкивал и давил. Илтари теперь прижал свою чашу к сердцу, без моря как будто потерянный, лишившийся силы.

Впрочем, силы своей сейчас не ощущал никто.

Земля молчала.

Ещё в порту Руд предупредил: чтоб колдовство подействовало, они должны молчать тоже, двигаться под покровом колдовства. Даже пожурил: в лодке вы говорили. Зря. Анкарату померещилось что-то вроде усмешки, может, степняк пытался по-своему пошутить и предупреждение не было таким уж серьёзным.

Так или нет, говорить никому всё равно не хотелось.

Они до того стремились к земле, что решились на этот план, необдуманный, самоубийственный.

А земля молчала, не слышала их.

Имра шёл, стиснув губы, обожжённая часть лица в этой тьме побелела. Ему всегда сложно было сносить испытания молча. Должно быть, вспоминал истории о смерти на чужой земле, той, что не признает, превратит в пыль, в ничто. Кажется, в этих историях говорилось именно про землю Печати. Анкарат слышал: магия степняка и Гриза падает в её силу словно мертвящая тень, но и глубже эта сила бездвижна. Ничего не хочет, ко всему равнодушна.

Искра подземного солнца уходила всё дальше. И в какой-то момент показалась лишь памятью. Отблеском после заката.

Но Анкарат упрямо двигался за этой памятью. Он сумел понять каждый город, где побывал, поймёт и этот – такой странный и молчаливый. Поймёт его ровные стены, длинные улицы без цветов и деревьев, поймёт чуждый свет его самоцветов. Нужно только найти его сердце.

Гриз нагнал его. Не останавливал заговор, губы потрескались, иссушённые магией. Подал неясный знак – сперва Анкарат решил, хочет просить об отдыхе, а потом различил в пальцах Гриза нить или только тень нити – тёмную от волшебства. Путь к сердцу города, это должен быть он, Гриз сумел найти! Только вот в паре шагов нить обрывалась. Покров колдовства заглушил не только жилы города, но и дорогу их маленького отряда.

Анкарат сосредоточился на далёкой солнечной искре, позвал огонь. Даже сила собственной крови молчала, выстывала вместе с миром вокруг.

Ну же.

Ответь.

Стиснул зубы, сжал плечо Гриза. Тот замолчал, заговор отдалился. Воздуха сразу сделалось больше, но город приблизился, зазвучал. Током медленной крови, густой, как смола. Глухим, застывающим пульсом.

Руд нахмурился, покачал головой: опасно.

Всё равно, пусть. Нужно скорее добраться к сердцу.

Ответь.

Нить ожила. Она золотилась, горела. Искра подземного солнца метнулась вдаль, прочертила путь. Так вот о чём говорил Гриз! Анкарат всегда видел нити только такими. А теперь понял: вот так рядом с ним они оживают для друга. Таким для Гриза становится мир: светлеет, горит.

Бросил звену: всё хорошо.

Издалека смутным предчувствием накатила тревога Дарэша, но голоса он не подал. После того, что случилось в Храме, говорил так редко.

Лабиринт разламывался, кружил. Текли мимо высокие мозаичные окна, незнакомые грузные механизмы. Дома становились роскошней и выше, а рубленые улицы плавно двигались вверх. На одной из широких дорог Анкарат почуял дуновение соли, обернулся. Порт, белые росчерки их кораблей в чёрном море – всё осталось внизу. Преследуя солнечную искру, они поднялись на обведённую светом гору, на здешнюю Вершину – и сами того не заметили.

Сердце Печати пряталось где-то рядом.

И правда – спустя два рубленых поворота они вышли на дворцовую площадь.

Анкарат успел увидеть дворец – пологие скаты крыш в сиянии самоцветов, широкие колонны, обвитые золотой росписью. Свет дворца – багряный, лазоревый, изумрудный – затмевал всё вокруг.

– Мы здесь! – воскликнуть тоже успел. Понял: возглас нарушил заговор. А потом: это неважно.

Их ждали.