«Амия,

это письмо доберётся к тебе, когда я уйду из Прибоя. Не знаю, найдёт ли меня твой ответ. Может, я буду в Печати, может, уже и дальше.

Здесь много всего случилось. Расскажу, когда встретимся.

Но я кое-что понял. И решил написать, даже если ответа не будет.

Мне сказали, будто на этом Пути мне никто не нужен. Есть только я и Путь.

Может, и так.

Даже если останусь один, исполню своё обещание. Свою судьбу. Я понял, что это больше, важнее, чем представлял раньше.

Но потом я хочу вернуться к тебе.

Ты мне нужна.

Вот так.

Почему ты не пишешь? Мне сказали, что ты

Напиши».

В последний вечер в Прибое местные устроили праздник.

Порт, обглоданный наводнением, пропахший солью, водорослями и рыбой ещё острее, чем прежде, украсили лентами и нитями ракушек, осветили лампами лунного масла. Над чёрными зрачками бухт плескалась, взлетала музыка, шипела на углях рыба и запечённые щупальца осьминогов, звенели стаканы с йотакой. Вокруг перемешались тревога и радость, потрясение после шторма и предвкушение нового времени. Новое время звучало всюду, и всюду звучало море.

Анкарат ждал, что Гриз потянет его прочь от праздника, вновь заговорит об осторожности, может, даже повторит слова Лати.

До сих пор времени для этого не находилось: едва очнувшись, Анкарат погрузился в приготовления к отходу. Вместе с Гризом он осматривал корабли, отбирал бойцов и навигаторов среди местных; разговаривал со жрецами – разобраться, кто из них старшая кровь, а кто – просто чародеи или обычные служители культа, оказалось совсем невозможно. Их приводили в зал, где Сиула принимал гостей. Жрецы тоже казались пережившими шторм – измождённые, длинные одеяния в пыли и высохшей соли. Но деревянные доски вокруг, простые ткани, всё нехитрое портовое убранство этого дома, похожего на торговый корабль, при появлении жрецов словно мельчало, блёкло.

Одни говорили надменно, другие – опасливо. А несколько человек захотело присоединиться к походу. Разные внешне и возрастом, но неуловимо похожие, словно люди одной семьи – гордостью? статью? – они казались такими вдохновлёнными. Девушка в лёгкой накидке, переливами – море, бирюза высоты; высокий улыбчивый парень, быстроглазый и смуглый, совсем непохожий на воспитанника храма, амулеты как будто из гальки, с крапинами крови; старший из всех, жрец с внимательным прищуром, пасмурно-молчаливый, в ладони – связка камней-чёток, со щелчками мелькавших весь разговор… И главный или просто самый решительный – курчавый юноша с тонким, осыпанным солнцем лицом. Вышел вперёд, объявил: «Мы с тобой, этого хочет море». В светлых глазах искрами полыхнули маленькие луны. Где-то вдали о скалу разбилась волна. Сердце частило от этих слов. Он видел то же, что Анкарат!

Гриз покачал головой: подожди, не соглашайся, не можем им доверять.

Да, Анкарат помнил слова Риллами: дурная кровь, остановить тебя важнее всего. Но в каждом городе, может, думали так при их приближении и в каждом признали.

– Признали, да, – кивнул Гриз покладисто, улыбнулся даже, – например Зодра…

– Ладно, – буркнул Анкарат. – Что предлагаешь?

– Пусть пройдут через наш магический круг. Поклянутся в верности. Тогда не смогут тебе навредить.

Эта идея не понравилась Анкарату. Начинать новый союз с колдовской печати казалось ему неправильным, он хотел, чтобы люди шли за ним искренне. Но Гриз возразил:

– Мне печать в этом не помешала. Наоборот. Без неё я не отыскал бы тебя в Храме, не спас бы. Знаю, думаешь про свою клятву, знаю, злишься, когда я так говорю, но присмотрись: разве она так ужасна? Разве не помогает сбыться судьбе? Помогала прежде и помогла снова. А Испытание для людей Сада – разве не та же печать? – Вздохнул, помолчал – но и в молчании Анкарат слышал, как Гриз пересчитывает про себя элементы, чтоб успокоиться, отыскать слова. – Я знаю, ты не любишь преграды, печати, любые ограничения… но иногда они могут быть и опорами. Эти люди ещё несколько дней назад хотели убить тебя. Когда мы пришли в тот зал, никто из них не говорил таких слов, не пытался остановить жрицу, не думал о том, хочет ли море на самом деле растерзать собственный город.

Это ужасно злило, но в словах Гриза был смысл. Анкарат не признал пользу печати, но и спорить не стал, пусть с этим решением сердце снова темнело и тяжелело.

Риллами привели последней. Всего за несколько дней она так постарела. Волосы потускнели, луны в глазах будто скрылись за облаками. Руки висели безвольно, словно, не удержав ту волну, жрица лишилась силы собственного тела. В дыхании больше не шелестело море. Дыхание словно истаяло вовсе.

Она враг, но враг бессильный, пленённый, всё потерявший.

А ещё она знала землю. Всю жизнь провела, разделив пульс с её сердцем.

Может, это единственный шанс поговорить с кем-то из них напрямую.

Со старшей кровью.

С кем-то, подобным Правителю.

И самому Анкарату.

Подошёл ближе, остановился на расстоянии вдоха. Риллами пахла усталостью, сыростью, по́том.

– Ты спросила меня, почему я не понял про землю, зачем пришёл, – не привык говорить, выбирая слова, на сердце давил гнев, тяжесть воды, – но я понял её. А вот ты – почему не поняла? Ты здесь всю жизнь. Что ты слышала? Что тебя обмануло?

Что-то ведь заставило верить, что ловушка Кшетани сработает, что Риллами знает, чего хочет море, что кровь Анкарата для мира опасна. Неужели один только страх за власть? Неужели из-за этого страха можно пойти против подземного солнца?

Нет, должно быть и что-то ещё.

Риллами не откликалась, бездвижная, как одна из городских статуй.

– Лучше оставить её, – предупредил Гриз, и Анкарат готов был снова с ним согласиться.

Но тут жрица подняла голову – медленно, словно преодолевала сопротивление волн.

– Я всё поняла верно, – голос её осип, обмелел, – ты – дурная кровь, разрушаешь мир. Но в этом нет твоей вины. Это просто твоя природа. Правитель Огня и Солнца ещё пожалеет, что дал тебе столько свободы. Не обманывайся, будто ты прав, а я ошибалась. Веришь, что с тобой истина, древний Путь, все эти когда-то священные вещи. Но всё это – просто сила твоей крови. Земля жаждет её.

Облизнула сухие губы, продолжила:

– Кшетани рассказывал: его отец хотел принести тебя в жертву, да оказался чересчур жаден, пытался использовать и в итоге сам же сгорел. С твоим Правителем будет так же. А что тогда случится с землёй… мне теперь всё равно. Земля меня предала. А ты… мне даже жаль. Бедный зверёныш. Запомни: правда нашей земли, каждое сердце каждого города звучит для самого сильного и отважного. Наверное, сильней и отважней тебя сейчас никого не найдётся.

Эхо маминых слов, тех, что звучали в детстве, стиснуло сердце. Анкарат сжал зубы, впился ногтями в ладонь. Клятва пульсировала ровно и горячо, горячей с каждым словом Риллами.

– Нет, – рыкнул глухо, – ты просто всё потеряла и теперь ненавидишь меня.

– Да, – улыбнулась она, – ненавижу.

Закрыла глаза и забормотала без выражения, чисто и быстро:

– Забрал моё море, так пусть море тебя заберёт, исчезни в нём навсегда, пусть так, и как только…

Гриз вспорол воздух чёрным размашистым знаком, оборвал заговор.

– Хватит, – голос его дрожал незнакомым гневом, – если ты хотел узнать больше про силу земли, лучше бы слушал Килча, когда он учил нас. Больше было бы толку. Решай, что с ней делать.

Эхо оборванного проклятья стучало, стучало в висках, набегало волнами, металось над морем. Пусть так, пусть так. Нити судьбы дрожали, переплетались.

«Убей», – произнесла Риллами беззвучно. Анкарат мотнул головой:

– Пусть жители города решают её судьбу. Так будет справедливо.

Риллами расплакалась – несмотря на всё, что она наговорила, эти слёзы полоснули по сердцу. Можно ли было иначе?

Нет.

Кила предал своих людей, но погиб, защищая город.

Судьбу градоначальника Сада-на-Взморье решили его дети. Люди его земли.

Риллами заперлась в Храме и готова была уничтожить тех, за кого отвечала. Им и выбирать, как с ней поступить.

Её увели, и всё стихло. Вдалеке, за широкими окнами, грохотали о скалы волны, высоту резали вскрики чаек. Сердце моря молчало о судьбе своей жрицы, как будто забыло о ней.

Гриз нарушил это молчание. Рассказал, что случилось с Кшетани.

В тот вечер ребята из гарнизона и звено Анкарата попросили Гриза судить партию в бечет, в этом же самом зале. Имра играл с Карантерой, оба то и дело бросали элементы против правил, оба смеялись над Гризом, когда он останавливал их. Иртрана шумел: так эта партия не закончится и до штурма, я тоже хочу поиграть, а Тэхмирэт улыбался: Гриз серьёзный, затем его и позвали. А потом Иртрана смолк на половине фразы, заозирался… и Гриз понял: что-то не так.

– Как ты понял?

Гриз глянул в сторону:

– Нити как будто ослабли. Обычно они… даже если ты далеко, вижу, как огонь накаляет их, как они золотятся, горят. А тут… всё пригасло. Будто бы под водой.

Гриз знал о поисках Зодры и догадался, что эти поиски здесь замешаны. Рассказал о них, и когда Имра, Курд и Шид услышали имя Кшетани, захотели пойти тоже. Особенно Шид. Он ужасно разволновался: то говорил совсем как прежде, то замолкал, как после Испытания. Может, его и не стоило брать с собой.

– Он не ребёнок, – возразил Анкарат, – и ты не его командир.

– Да, – откликнулся Гриз, – но, кажется… всё это ему не пошло на пользу.

Всё это?

Поход? Испытание? Перемены в квартале?

Анкарат уставился на Гриза угрюмо, и тот объяснил:

– Встреча с Кшетани. Никого она не порадовала.

В зал Храма вошли, когда Кшетани говорил про Ским. О том, что бросил её, о том, что она ему надоела. Всё затопила морская магия, не подпускала ближе, только множила, расплёскивала слова, они растекались под куполом эхом, как в гроте. Когда Анкарат сумел достать меч, Гриз наконец поймал нить, зацепился за нужный знак, обратил море воздухом – почти как учил Килч, хотя Килч не знал, что мы пойдём в Прибой, о морских знаках не говорил… впрочем, это значения не имеет.

Тэхмирэт решил, что, даже если в Храме ловушка для Анкарата, жрецов убивать нельзя. Но за Кшетани никто заступаться не стал. Как так вышло, что силой целого гарнизона владела такая семья? Что суть власти над узлом города оказалась похищена, оказалась в руках врагов – ведь Кшетани объединился с врагами?

– Да, – перебил Анкарат, – Тэхмирэт со мной об этом уже говорил. И о том, что мы должны рассказать Правителю. А по-моему, он сам должен был всё это понять ещё очень давно. У нас сейчас другая задача. Давай дальше.

Гриз улыбнулся, как всегда, если Анкарат торопил разговор, но улыбка быстро высохла и исчезла.

Шид услышал слова Кшетани о Ским. Как только магия моря развеялась, рванулся к нему. Избил, потребовал сказать правду. Требовал снова и снова.

А когда Кшетани признался: «Мы расстались в Печати, там совсем дурной город, там какая-то… хворь, я не хотел оставаться, она побоялась уйти», – вогнал нож ему в сердце.

Гриз замолчал, пальцы его безотчётно скользили по воздуху.

Анкарат ждал, что он скажет ещё.

Может, заговорит о том, что Анкарат сделал с Шидом, как перед ним виноват. Сломал его жизнь, сломал жизнь Ским. И не только. И сколько ещё сломается жизней, пока Анкарат идёт за своей судьбой, своим путём, не отступает?..

Нет, нет, конечно, Гриз такого не скажет. Гриз всегда на его стороне.

Наверное, снова заговорит об осторожности, о том, как рискованно было отдавать себя морю, пробивать мечом грудь, терять дни из-за раны.

Но и этого Гриз не сказал.

Ни тогда, ни теперь, на празднике.

Гриз устроился на длинной скамье приюта, того, где они в первый день встретили чужестранцев. Стену со стороны бухты разбило волной, а вот опоры стояли крепко. Теперь питейный зал оказался открыт морю, пропах глубиной, горькой солью, но в бликах лунного масла и перестуке ракушечных нитей всё это казалось чудным и волшебным. Гриз смотрел в море, махнул Анкарату. Тот подошёл, сел рядом.

Сейчас он это скажет. Точно скажет. Нельзя сердиться.

Все отдыхают перед новым рывком. Может, это последний спокойный вечер.

В глубине зала Гиртарэм смешивал йотаку с заколдованной солью и читал длинный, путаный стих обо всех пройденных приключениях. Вокруг собрались люди степи, слушали так серьёзно, словно для них и правда звучала легенда.

Карантере принесли письмо от невесты, взбудораженное и тоскливое, и тот не знал, что ответить.

Гарджи говорил: не пиши много, не пугай ещё больше. Нас здесь вообще не должно быть, не знаю, что об этом думают на Вершине. Ворчал, как всегда, но голос его возбуждённо взлетал, яростный, резкий. Чем дальше оставалась Вершина, тем сильней и свободнее становился Гарджи. Может быть, как и все они.

Тэхмирэт в самом начале праздника заговорил о Правителе и о городе: выходит, мы не передадим его в ритуале? Получается, он остаётся твоим? Анкарат отвечал терпеливо: нет времени ждать. Да, получается, так. Потом вернёмся, сделаем всё по правилам. Если будет необходимо. Тэхмирэт на эти слова прищурился, тронул шрам, кивнул. И продолжил: но раз ты уходишь, кому остаётся город без нас?

Тэхмирэт был в звене самым умным, для чего задавал такие вопросы? Наверное, чтобы Анкарат отвечал вслух. Чтобы слышала не только земля.

– Город остаётся его жителям. Сиула неплохо справляется. Нашёл работу жрецам, даже Риллами, кажется, не пострадала. Поможет восстанавливать верфь своей магией.

Тэхмирэт серьёзно кивнул, бросил задумчиво:

– Вот что значит новое время…

Не стал говорить больше, но Анкарат его понял. Да, такого времени он и желал. Времени, где земля звучит вместе со всеми людьми, не для одного человека. Не для того, кто готов уничтожить их ради силы. На эти мысли откликнулась клятва, куснула ладонь. Помни, кто ты и для чего нужен. Только оружие.

Но Анкарат верил: земля поможет ему преодолеть и этот барьер. Может быть, сердце нового города, того, что ждёт впереди, подскажет, поможет. Или когда путь Анкарата соединит все сердца городов, эта нить, этот Путь окажется сильней всех других. Новое время наступит.

Да. Так и будет.

Башарэд стоял у воды с местной девушкой, её светлое платье мягко сияло. Девушка мяла в руках ожерелье из ракушек с подвеской – прозрачной и синей, с каплей лунного масла. Та сверкала во тьме, словно слеза. Девушка встала на цыпочки, набросила подарок Башарэду на шею, поцеловала в щёку и что-то шепнула. Он ответил коротко, гулко: но ведь завтра – всё.

Вода бросила ближе возглас Иртраны: пусть всегда!

Да. В этот миг и правда казалось: поход будет длиться вечно. И всё же сейчас оставался этот вечер спокойствия. Утекал сквозь пальцы водой, но всё ещё продолжался.

Так что если Гриз хочет снова сказать об осторожности, если так ему станет проще – пусть.

Но Гриз сказал совершенно другое.

После долгого вдоха, как перед шагом на глубину, заговорил так уверенно, вдохновенно, как, кажется, не говорил никогда прежде:

– Я услышал… Когда мы туда пришли, когда вокруг рассыпались эти знаки, когда ты бросился в море… Я услышал, как звучит сердце волн, как звучат все эти сердца городов. Рядом с тобой нити и правда горят, я увидел это ещё в каньонах, помню, сквозь дым и чад не понял сперва, человек ты или жила разбила землю, рванулась ввысь чистой магией. И я пошёл за тобой, я так хотел научиться такой же магии, стать её частью. Но до сих пор мне не удавалось по-настоящему к ней прикоснуться. Мы стирали преграды квартала, стоявшие сотни лет, мы меняли знаки, спящие в земле, и я столькому научился… но эта сила всегда от меня ускользала. Я отчаивался, думал: всё это лишь для тебя. Я иду за тобой, но я только тень. Моя мать покинула Путь, и я могу только приблизиться, но не ступить на него снова.

Гриз подхватил со стола чашу из светлой глины, пригубил йотаку, на миг зажмурился. И продолжил:

– …Но в тот день… сердце моря, его звучание – это ведь было и твоё сердце. И эта чудовищная волна окрасилась алым, пульсировала кровью. А я стоял на краю, держал нить твоей клятвы, я был в сердце мира. Ничто мне не было страшно. Магия, о которой я столько мечтал, горела вокруг… и в моих руках. Я добрался туда, где хотел оказаться. Всё, что ты говорил, правда. Мы изменим мир. Тебе хватит сил. Нам хватит.

Праздник стихал, огни один за другим растворялись в чёрных зрачках бухт.

– Я рад, – выдохнул Анкарат. Растерялся, слова Гриза его потрясли – как в тот первый миг, когда Гриз сказал про огонь. Когда говорил об их общем Пути. Только ещё сильней. Это было важнее. Они столько прошли вместе и уже изменили мир. Но теперь Гриз не сомневался и не боялся, теперь он увидел, услышал волю земли, её голос, голос мира вокруг. До сих пор Анкарат не понимал, каким одиноким оставался на этом пути. А теперь… словно воздуха стало больше, словно клятва больше не жгла ладонь.

Клятва…

– Ты сказал, – выдохнул прежде, чем успел себя остановить, – что держал нить моей клятвы.

И не смог договорить: неужели это так тебя осчастливило? Неужели это та магия, которой ты жаждал?

Гриз моргнул, привычным жестом стиснул запястье, отвёл взгляд. Кивнул, заговорил сбивчиво:

– Да… Рамилат объяснила мне. Научила. Я уже говорил тебе. Это чтобы с тобой ничего не случилось. И я ведь спас тебя. Это нам помогло.

Вот как.

Да, помогло. Да, Гриз спас его, спас не впервые, не впервые при помощи клятвы.

Но радость, в которой сердце на миг взлетело, примеркла.

С моря дохну́ло зябью, запахом рыбы.

«…посмотри, разве она так ужасна? Она помогает сбыться судьбе».

Да. Помогает.

Нельзя сердиться на Гриза. Сам ведь с собой условился: пусть скажет что хочет. Ведь всё-таки Гриз держал обещание. Больше не сомневался.

– Спасибо, что рассказал. – Анкарат поднялся. И повторил: – Я рад.

Успел заметить растерянный, раненый взгляд, но заставить себя задержаться не смог.

Шёл вдоль линии берега – теперь рваной, изгрызенной штормом.

Мимо уцелевших, тёмных от воды лодок, мимо окон с выбитыми ставнями и праздничных огней в этих окнах.

Мимо людей Сада – те собрались под живым навесом возле воды. Плющ, упрямый, колючий, жёсткий, выдержал шторм, обвивал костяные опоры – кажется, до шторма здесь было одно из помещений рынка. Ритаим заметил Анкарата, приподнял кружку, вопросительно вскинул бровь. Анкарат мотнул головой: нет, она не писала.

Мимо воинов гарнизона он не прошёл. Надеялся найти Шида – но того с ними не оказалось. Имра усмехался, кривовато и мрачно: отдыхает, ведь завтра выдвигаемся рано, видишь, какой стал серьёзный. Курд не говорил ничего, пил, с опаской посматривал из-под тяжёлого лба – но Анкарат его не останавливал. Потом замолчал и Имра. Огни праздника меркли, и казалось, с ними меркнут последние отблики детства, того времени, когда у них было убежище от проклятой земли, от бессмысленной и тяжёлой судьбы, от Тьмы. Убежище, которое Анкарат разрушил.

Пришла Ану, устроилась рядом с Имрой, обожгла Анкарата сощуренным, цепким взглядом, разбила молчание. Заговорила о Зодре: он негодяй, ты, может, думаешь, у нас совсем нет чести, но это не так, мы понимаем, что такое воля земли, мы знаем, чего ты хочешь, мы с тобой. Щекотала механическую птицу под подбородком, и та отзывалась короткими, почти осмысленными щелчками. В голосе девушки и в голосе птицы Анкарат слышал Медный город.

После явился Шейза, уже совершенно пьяный, зашумел: до сих пор не могу поверить, сам не знаю, как всё это понимать, вроде как ты один взял этот Храм, а вроде как если б мы вовремя не успели, ну, сам понимаешь! Понимаешь ведь?

Он размахивал чашкой, расплёскивал йотаку: вот, смотри, так и твоя удача, не идти за ней – потеряешь, но вот так, опрометью бросаться? А, тебе виднее! – И опрокинул выпивку залпом. Потом принялся спрашивать: мы ведь накажем предателей? Ещё можно их отыскать, правда, Ану?

Ану поморщилась, отмахнулась, в груди её птицы зашипело масло.

– У нас другие дела, – отрубил Анкарат, – а ты, кажется, об этом забыл. Хватит пить.

Шейза хрипло расхохотался, ткнул его кулаком в грудь – рана полыхнула, боль потянула рёбра. Анкарат стиснул зубы, поднялся, посмотрел сверху вниз. Шейза смолк и вдруг взглянул совершенно трезво и прямо. Хочет новую Сделку? Анкарат не успел спросить: Шейза привычно оскалился, отбросил чашку, поднялся:

– Да, пора бы, – похлопал его по плечу и ушёл – шаткой, петляющей походкой.

– Ещё как свалится в море, – фыркнул Имра, – ему сейчас точно не хватит удачи, чтоб выплыть.

– И пусть, – в тон ему откликнулась Ану, – станет потише.

Курд усмехнулся – как будто впервые:

– От ваших унылых шуток я сам утоплюсь однажды.

Анкарат смотрел на них и не узнавал. Имра и Курд, Шид, которого не было рядом, – так изменились. Что осталось в них прежнего? Во всех них? И какой теперь стала Ским?

Попрощался, хотел отыскать Лати, но её нигде не было. В поисках обошёл бухту по кругу.

И встретил чужеземный корабль. Снова.

Море и правда любило его. Тонкая фигура на носу, как и прежде, тянулась к небу. Корабль тоже украсили к празднику ракушками и огнями, и он парил среди отражений как среди звёзд, струящихся в тёмной воде вместе с музыкой – щемящей, печальной, обнимающей сердце.

Анкарат подошёл ближе, и музыка замерла.

Девушка с рыжими косами спрыгнула с борта, скользнула ближе.

– Я знала, мелодия тебя приведёт, – улыбнулась, но совсем не как прежде – тонко, чуть грустно.

– Я сам пришёл. Но да, играешь ты хорошо.

– Спасибо, – сказала она, – что сберёг наш корабль. У нас есть легенда про… бога, который уходит в море осенью и возвращается, чтобы весна наступила. И чтобы море всех нас не съело. Ты совсем на него не похож, и всё-таки… это было как там. В той легенде.

Положила ладонь на его рану, и от прикосновения мурашками, мелкими волнами побежала прохлада, погасила боль. Как будто ближе стал невероятный свет – свет глубины и тот, на другом берегу.

– Я слышала, вы хотели получить сердце города… но оно ведь здесь. Теперь точно здесь.

В её потемневших, расширившихся зрачках кружились две маленькие луны.