По грохоту пульса зазвучали шаги.

Почти неслышные, лёгкие отпечатки – тихий плеск, песня моря.

Пустота наплывала туманными клочьями, безвоздушность давила, жгла лёгкие, скребла соляными когтями. Но всё-таки издалека брезжил свет Храма, клетка рёбер-колонн, и море за ними, и серебро луны на волнах.

И эти шаги.

Совсем рядом, на расстоянии глубокого вдоха, остановилась женщина в светлом платье – складки падали вниз водопадом. Смуглая, в смоляных волосах – жемчуг, руки оплетены серебряной нитью, перевитой с нитью волшебной, звенящей по воздуху. А вот глаза её были чужие. Обведённые чёрным и прозрачные, как вода. Зрачки – словно маленькие луны. Как будто слепая, но нет – смотрела пронзительно, ясно.

– Вот ты какой. – Голос струился легко и мягко, и с голосом этим вернулся воздух, глубина отступила.

– А ты кто такая? – прорычал Анкарат, оборвал собственный вдох.

Дрогнули складки у губ – улыбнулась:

– Хозяйка этой земли. Та, кто тебя остановит.

Ясно. Старшая кровь, жрица.

– Я не один. В городе мои люди. Если не вернусь – эта ваша хибара обрушится в море к полудню.

Последние слова прохрипел – пустота стиснула горло. Жрица задумчиво коснулась губ, потом потянулась, скользнула пальцами по лицу Анкарата, от виска к подбородку, по шраму. Тот вспыхнул и засаднил, словно от соли.

– Да, Кшетани. Всё как ты рассказывал. Невероятная сила и невероятная глупость. Нет, пожалуй, неверно так говорить…

Жрица приблизилась, сверкнули луны-зрачки, дыхание холодило, как бриз:

– Ты ведь уже захватил два города и мёртвый узел в придачу. Ты как животное на охоте. Умён в своей стихии. Чуешь, как поступить. Но зачем же пришёл сюда? Почему не почуял, что эта земля – совсем не твоя?

Она вздохнула, и море поймало, умножило вдох.

– Твои люди сюда не явятся. Не успеют. Самые опасные, те, кто связан с землёй крепче всех, сейчас в доме Сиулы, верно? Море их заберёт. И предателей из города – тоже. А те, кто выживет, придут к нам. Так бывает всегда.

Взмахнула рукой – плавно, как в танце, и горизонт за колоннами вздыбился, взмыл вверх, пожирая небо. Дохнуло водорослями, солью, рыбой – густо и холодно. Вслед за ладонью жрицы поднималась волна, чёрная, как смола, как смерть.

Сумасшедшая, она ведь разрушит город!

– Да, – откликнулась жрица, – часть города пострадает. Но я вижу, что ты такое. Я тебя остановлю. Это важнее.

Луны зрачков блеснули, жрица ослабила хватку, позволила сделать вдох.

– В Медном городе… Правитель пытался поступить так же – и видишь, мы здесь. Остановись.

В Медном городе его спас Ритаим. А теперь? Анкарат пришёл сюда, зная, что это ловушка. Жрица права, и Кшетани прав. Невероятная глупость. До боли отчётливо понял: Ским здесь нет. Кшетани теперь с этой женщиной, вместе они узнали всё, что возможно, об Анкарате, его походе и силе – от Зодры, от посланников Медного города… а может, и от той пустоты, что разверзлась вокруг. Море обнимает всю землю, море видит, что происходит в каждом порту, видело, наверно, и маму с Акшаридом на руках, её прощание.

Бессильная, горькая злость кипела в крови – но оставалась далёкой, рябила по поверхности мыслей. С каждым надорванным вдохом что-то близилось, пустота обретала форму. Пол Храма подрагивал, что-то рычало в его глубине.

– И пойми. Мы не против Старшего Дома, – сказала жрица задумчиво, словно перекатывала вслух давнее размышление. – Он так далеко – его власть сюда не дотянется, ничего не изменит. А если дотянется… пусть. Мы сумеем договориться. А вот ты – дело другое. Твоя кровь прожигает мир, коверкает землю. Дурная кровь.

Клятва впилась в ладонь, спицей ударила в сердце, словно эхо слов Правителя её разбудило.

– Но ты, – голос не слушался, слова разъедала соль, – убьёшь собственных людей.

– Море берёт ту плату, которую хочет. – Равнодушная, ритуальная фраза, за века ставшая здесь единственной, главной правдой. – Твоя смерть будет этого стоить.

Нет, она не борется за свободу города. Она борется за его неизменность.

Ей всё равно, кто живёт здесь, кто возносит в этом Храме молитвы, служит ей, отдаёт жизнь.

Килч когда-то сказал: «Любите только свою силу».

И ради неё пожертвуете всем.

Хозяин каждого города был таким. Отец Амии пошёл против своих детей. Кила – против товарищей. А эта жрица готова убить тех, кто поклонялся ей много лет. Да, люди города от неё отвернулись – но было ли это предательством веры? Предательством сердца города?

Или они предали только женщину, возомнившую себя богиней?

Как когда-то на Скале Правосудия, вдруг словно сдвинулся свет. Неслышное и далёкое, подземное солнце прорисовало черты жрицы по-новому. Да, просто женщина, уже не юная – складки у губ и над зачернёнными бровями, седина в смоляных кудрях.

Она лишь человек. Провела жизнь в звучании здешней силы, пропиталась ею – и всё сделает, чтобы удержать.

Правитель такой же.

А сам Анкарат?..

Неважно.

Важно остановить волну.

Стиснул зубы, рванулся вперёд – но сила Храма сковала, давила толщей воды. Не двинуться и на ногах удержаться сложно. Преодолевая сопротивление волн, дотянулся до рукояти меча, стиснул её. Клятва драла ладонь, раскалилась до белой, оглушительной боли, боли, с какой обрывается Путь, обрывается навсегда.

Металл казался холодным – морская вода.

Только узел нового знака пульсировал, бился.

– Упрямый, – вздохнула жрица. Отстранилась – лицо размылось и смазалось. – Уверен, Кшетани, что вдвоём мы его удержим?

Кшетани откликнулся из-за плеча – где-то там прежде звучал голос Дарэша:

– Уверен.

И вышел вперёд, помахал перед лицом Анкарата растопыренной пятернёй. Кольцо на большом пальце поблёскивало тускло и мертвенно.

– Знаешь, я в чём-то тебя понимаю. Мне тоже не нравилось подчиняться, жить предназначенной судьбой. Когда я бежал из дома, украл знак нашей власти. Власти над гарнизоном. Обещал отцу, что верну, когда мы преуспеем. Я уже разузнал и про тебя, и про вашу компанию. Когда ты сказал свою цель, решил: как хорошо. Наивно, но хорошо. Мы могли бы помочь друг другу. С моей помощью… может, однажды ты занял бы место на Вершине по-настоящему. Мне казалось, твой характер тут только на пользу. Легко управлять. Но я ошибся. Так же легко управлять снарядом, что летит и на лету сгорает. Или взбесившимся Проклятьем.

Кшетани говорил, губы его кривила улыбка, сломанная, всё больше похожая на гримасу боли и ярости. Вся его жизнь превратилась в бегство, в пыль.

Как и жизнь Ским.

– Где… – Воздуха не хватало. – Она?

Губы Кшетани раздвинулись, улыбка исказилась сильней:

– Откуда я знаю? Бросил её, надоела.

Анкарат зарычал, но в лицо ударило новой волной. Последний вдох выбило из груди.

Храм задрожал. Что-то ворочалось в его недрах. А море всё поднималось вслед за движением жрицы.

– Хватит с него, Риллами. – Кшетани отступил, заговорил спокойней: – Убей и зови своих.

– Для ритуала, – откликнулась безмятежно, – он должен быть жив. Чтобы Храм устоял.

– Но ты говорила…

– Я помню, что говорила и что говорил ты. Но здесь не ваш гарнизон. Да и в гарнизоне – было ли заключённое силой сердце верным твоему отцу?.. Спасибо, что помог его заманить, но я поступлю иначе.

Раскачивались колонны, небо и горизонт, размытые силуэты Кшетани и жрицы дрожали, сгорали в белой, бессильной ярости. Осязаемым, настоящим оставался только металл в ладони – прохладный, далёкий.

Анкарат зажмурился и потянулся мыслью.

Помоги мне. Я знаю, ты можешь.

Клинок молчал. Молчал и Дарэш. И подземное солнце. Лишь пустота вокруг. Анкарат вспомнил рассказ Дарэша: вес земли, сотни лет погребения, грохот чужих шагов где-то там, где есть свет. Так случится и с Анкаратом? Его сердце забьётся где-то под сваями этого храма, под пустотой волн? А до того он увидит, как жрица обрушит море на город, погубит Отряд, и друзей, и всех, кто поверил…

Нет, нет, нет, нет!

Знаю, я преступил наш договор, позволил маме тебя изменить. Но я не ушёл с Пути, я не отступлю. Я хочу дойти до конца. Помоги мне.

Кшетани и жрица спорили, их голоса отдалялись. Без воздуха мир погружался во мрак.

Пожалуйста, помоги.

Верю – отсюда есть Путь.

Анкарат сам не знал, говорит ли с узлом клинка, или с Дарэшем, или с подземным солнцем.

Но кто-то услышал.

Через весь храмовый зал, сквозь колонны, к морю стрельнула нить – невидимая вода схлынула, отпустила. Анкарат едва устоял. Выхватил меч.

Знак Атши сверкнул, прошил воздух, умножился и задрожал вокруг, всевластный, налитый кровью, огромный.

Символ Пути, что нельзя прервать.

И Путь зазвучал, рассыпался на элементы – вода, глубина, море, соль, пустота – и другие, другие, они менялись, вторили резкому голосу, не бормотание, не испуганный шёпот – заклятье звучало в полную силу.

В полную силу звучал голос Гриза и его колдовство.

Гриз, Гриз здесь, отыскал, пришёл!

Мир разбился, замелькал осколками, брызгами.

Глаза жрицы расширились, луны зрачков стали огромны, наполнились ужасом. Ладонь её задрожала, и дрожью забилось поднятое над горизонтом море. Кшетани взвыл, закрутился на месте, рванул с руки перстень и отшвырнул – тот раскололся, из перстня хлестнул огонь и живая кровь, кровь только что принесённой жертвы, сила души, заключённая сотни лет. Сила помчалась по залу вихрем, яростная, похожая на Проклятье, нет, Проклятье это и было, воплощённый порыв, слепой, полный стремления. Огненный смерч настиг Анкарата, стрелой пробил грудь, прошёл сквозь сердце – но не смертью. Радостью.

– Хитро они нас поймали, – сказал Дарэш. Его голос звучал теперь ещё ближе, отражался в пляшущих знаках, гремел яростью. – Убьём их?

Но так волну не остановить.

Это важней гнева и мести.

Путь, как подводный свет, тянул и звал – течением, слитным с собственной волей, волей, что сильнее всего. Анкарат рванулся – мимо Кшетани и жрицы, мимо колонн Храма, оставляя позади возглас Гриза, всю свою жизнь.

Навстречу пропасти моря.

К его сердцу.

В сердце ударила пустота, побежала по жилам, заменила кровь. Солёная, тёмная, холодная глубина тянула, тянула вниз. Море шумело в висках, в запястьях, в груди, он стал морем – пугающим и прекрасным.

Пустота наполнялась движением, формами, жизнью.

Пересыпались песчинки где-то на дне, колыхались водоросли, скользил холодный прозрачный подводный свет.

Эхо блуждало по гротам храмового утёса, и одна за другой пробуждались белые, просоленные, древние тени. Длинные заострённые тела, дуги рёбер вдоль каждого борта. Проклятья, когда-то пленённые, иссушенные Храмом. Первые его жертвы. Теперь только соль, сила и память. Воля спит сотни лет.

Но Анкарат стал морем и слышал их прежние имена.

Стал морем, и в нём отражалось небо, огромное, полное звёздных дорог.

Стал морем – и мог коснуться другой земли, земли, непохожей на землю, земли, подобной живому течению, новой волне. И течение это бежало сквозь сердце света, сквозь восторг, сияние магии. Потянулся – но путь перехлестнули сплетённые ветви, невозможный, пронзительный холод, белая буря – растерзает, развеет над океаном.

Но что-то отбросило бурю, и ветви, и подводный мрак. Кто-то. Неразличимое сияющее лицо, глаза залиты чёрным. Кто-то коснулся его руки.

Очнись.

Если исчезнешь – то уже навсегда.

И Анкарат очнулся. Искры воздуха летели вверх от его губ, вверх, вверх, туда, где над городом поднималась волна. С этими искрами последние мгновения таяли.

Меча он не выпустил.

Сквозь сопротивление воды поднял перед собой – и вонзил в грудь.

Пустота расцвела алым.

И сердце города откликнулось, зазвучало, умножило его имя.

Анкарат, Анкарат, Анкарат.

Сердце Прибоя сияло, чистое, незнакомое, переливалось живым кристаллом. Осколок света с другого берега, потерявшийся сотни лет назад. Заключённый в каменной клетке Храма – как все другие сердца.

Живи, живи, освободи нас.

Кровь стала светом, рвалась из груди толчками, расцветала, искрила вокруг.

Анкарат видел – горизонт опал и разгладился. Море светлело, всё море светлело, полное его кровью, живое, звучащее чистым голосом, песней.

Очнись, – вновь приказал голос издалека.

И Анкарат услышал: Дарэш зовёт его, и сквозь сердце города звучит подземное солнце, звучит яростный голос Медного города, целительный голос Сада.

Голоса соединились, рана в груди наполнилась силой, боль – сиянием.

Живи.

Колдовская нить заплела запястье и дёрнула вверх – к воздуху, к новому времени, к Пути, который нельзя покинуть.

Жаль, нельзя задержаться. Остаться. Стать солнцем.

Мелькнуло – растаяло, как упавшая в море звезда.

Анкарат очнулся.

Мир пропах солью. Над горизонтом разливалось белое золото, показалось: вот оно, сердце моря, поднялось из глубины.

Но то был просто рассвет.

По-настоящему он очнулся лишь два дня спустя.

Поперёк рёбер лежала повязка, а рядом с постелью сидела Лати – дремала, обняв новую книгу, совсем как когда-то в лечебном покое.

Кровь казалась искристой, тело – чересчур лёгким. Должно быть, Лати потратила бо́льшую часть запаса живительных зёрен, чтобы излечить новую рану. Анкарат коснулся груди – и с ударом сердца ладони словно коснулась волна. Прохлада и соль, свобода, узел ветров. Да, город теперь слышал его.

Вокруг была знакомая комната в доме Сиулы: те же полосатые настилы, лёгкие занавеси взмывают как паруса, запах светлого дерева, песни цикад в саду. Море услышало.

По телу разлилась слабость, но Анкарат стиснул зубы, рванулся встать.

От его движения встрепенулась Лати: нет, нет, лежи, успокойся, нужно отдохнуть хотя бы несколько дней, хотя бы до вечера, Анкарат, ты чуть не погиб!

Лицо её заострилось, губы вздрагивали. Мелко постукивали нити ракушек в волосах. Теперь и Лати казалась чуть-чуть чужестранкой: морские украшения, лицо в золотых веснушках и глаза – огромные, серые. И в глазах плескалось отчаянье, страх, восторг – волна накрывала волну.

– Не погиб же, – Анкарат улыбнулся, – чего ты. Расскажи, что здесь было.

И она рассказала.

Страшная ночь, земля колотилась как в лихорадке, а та волна! Все думали, море вот-вот обрушится, разобьёт город. Но она не обрушилась, лишь затопила портовые улицы. Тоже плохо, но всё это можно отстроить, восстановить. Кажется, Гриз вовремя понял, что произошло, отправился в Храм со звеном Отряда и твоими друзьями. Когда ты… бросился в море, оно перестало слушаться жрецов. Храм удалось захватить. Жрецы в нашем плену. Что с ними делать? Уже решил? Наверное, нет.

Вдруг подалась к нему, схватила за руку – ладони горячие и сухие.

– Я знаю, я знаю: всё это – ритуальная магия, всё это нужно, но ты бросился в море, ударил себя в грудь мечом! Неужели нельзя как-то иначе? И что дальше? Гриз сказал, ты всех нас спас, всех в городе спас, но если умрёшь!..

– Я бы не умер. – Анкарат потянулся, погладил её по волосам как ребёнка – она плакала как ребёнок, всё-таки этот поход для неё слишком тяжёл, должен был приказать остаться, не потакать ей. – Море сказало: живи.

Лати вскинула подбородок, глаза сверкнули так яростно, остро, и Анкарат вдруг вспомнил: девчонкам о таком говорить нельзя. Рана и новый, волшебный свет в сердце сделали мысли слишком лёгкими, он забылся.

– Ты не понимаешь, – Лати стиснула его руку с неожиданной силой, – думаешь, я просто боюсь, просто слабая. Это не так. Я не слабая. И не глупая. Это ты глупый. Не думаешь дальше следующего шага. Каждый город хочет всё больше и больше крови. А знаешь, что будет, когда один из них захочет забрать её всю, забрать тебя целиком? Ты исчезнешь, и всё это рухнет. Всё, что ты изменил, станет прежним. Ты говоришь с землёй. Но вокруг тебя просто люди. Их ты не слышишь. Не понимаешь, что они если и меняются, то…

– Хватит.

Но Лати не остановилась, вскочила, выпалила:

– Хочешь изменить мир и не видишь, как калечишь себя!

– Хватит, – повторил Анкарат, и голос ударил набатом, забрал воздух комнаты, запах моря, песню цикад. – Молчи.

Всхлипнула, подхватила книгу, заслонилась. И всё-таки преодолела силу злого приказа:

– Когда-то я пришла в маленький гарнизон. Хотела помочь защищать наш город. Когда ты сказал о походе, захотела помочь… тебе.

– Теперь передумала? – рыкнул, но холодно, равнодушно. – Не держу тебя. Уходи.

– Нет. Просто увидела… ничьей помощи ты не хочешь. Не примешь. Никто не нужен тебе. Есть только ты и твой Путь. Он сожжёт тебя, и я не смогу помешать.

– Да. Не сможешь.

Снова всхлипнула. Звук этот, сдавленный, поднявшийся откуда-то из нутряной глубины, резанул по сердцу. Стукнула тростниковая дверь, шаги мелкой дробью просыпались по лестнице вниз.

Зря.

Зря проговорился, зря сказал правду. Лати с ним так давно. Она так старается. Каждый человек видит лишь то, что может увидеть. Изменить это сложней, чем изменить землю. Тут Лати, конечно, права.

Несправедливо быть с ней жестоким.

Но и лгать несправедливо тоже.

Да, Анкарату многие помогали. Гриз шёл с ним рядом. Атши напитала меч силой Пути. Мама провела чудовищный ритуал, чтобы создать эту судьбу. Отряд и Дарэш делили с ним силу и память земли, а Килч объяснял, как управлять её элементами. И Лати помогала тоже – не только лечением, но и той верой, что вспыхивала в глазах, тем, как спросила: «Это то, что ты хочешь, ты счастлив», – когда никто другой не пытался это узнать. Даже тем, как произносила имя.

Помогали и друзья из квартала, и те, кого он встречал в пути, все, кто готов был идти за ним, все, кто верил в новое время.

И Амия – пусть думать о ней становилось больней с каждым днём без ответа.

Все они были нужны Анкарату. Море сделало душу огромной, распахнутой, и он видел теперь, как любит их всех, как они ему дороги.

Но была и другая правда.

Та, которую увидела Лати. Та, о которой мама говорила ещё в первом доме. Та, которой он дорожил всю жизнь – на проклятой земле, в пещерах каньонов, в окраинном гарнизоне, на Вершине и в этом походе. Упрямая, цепкая, эта правда росла, с каждым шагом становилась сильней.

Никто его не остановит.

Никто не собьёт с пути.

Никогда.

Его воля сильнее любых препятствий.

Земля слышит его, земля звучит с его сердцем, земля хочет, чтобы он двигался дальше.

И он пойдёт дальше.

Анкарат поднялся – комната раскачалась, но лишь слегка. Неважно.

Подошёл к окну.

Вечерний сиреневый свет окатил холмы, мир дрожал в мерцающей дымке. По горизонту пролилась золотисто-алая полоса. В вышине небо стыло, чернело бездонной пропастью. Белыми искрами рассыпалось над миром плетение звёзд.

Море дышало. Бился в груди его глубокий, спокойный пульс. Осколок подводного света вспыхивал где-то под рёбрами, под рубцом затянувшейся раны.

А вдоль берега, на волнах этого тёмного пульса, лежали хищные светлые тени. Белые, словно кость. Переливчатые, как жемчуг. Голодные и смертоносные.

Корабли-Проклятья Горького Прибоя.

Они помнили его голос.

И ждали.