Издали Прибой и правда походил на кипенный гребень волны. Море простиралось за ним, бесконечное, сиренево-сизое, дышащее солью и пустотой. Но границей воды пустота здесь не обрывалась, продолжалась в земле, долгим эхом откликалась на стук копыт. Гул доспехов, грохот сердец, вся сила войска, лавой покрывшая степь, заполняли пустоту новым дыханием, новым движением. Город брезжил вдали, удивительный, хрупкий: улицы бежали по холмам солнечной рябью, светлый камень искрил морской пеной, рассыпанным среди зелени жемчугом, а Храм Соли на рукотворном утёсе ввинчивался в небо причудливой раковиной. Горький Прибой разделял пустоту моря и горячее, сокрушительное звучание войска. Дрожал зыбкой границей, разломом времени.

Килч рассказывал: Горький Прибой владеет магией моря, расколотые острова у его берегов – след давней войны с Изумрудной Печатью. Но ту войну никто уж не помнил, и теперь люди Прибоя были известны как путешественники, рыбаки, создатели самых быстрых и сильных лодок из кости морских Проклятий. И, конечно, известен был и Храм Соли. Воля здешней земли лежала где-то в волнах, в пустоте, а люди старшей крови даровали пустоте голос. Не правители, но жрецы. Аметран предупреждал: может, драться они не умеют, но они фанатики, мы не знаем их силы, как ты будешь сражаться с морем?

Но море, протяжное, бесконечное, молчаливое, лишь удерживало город, как на изгибе волн. Не вскипало и не ярилось, дышало гулко и глубоко – и когда приблизилось войско, и когда машины Медного города раздробили светлую стену – осыпалась ракушками и песком, – и когда Анкарат во главе звена ворвался в город. Та скачка – без сопротивления, мимо притихших домов, мимо бледных идолов и людей, настолько же бледных, над наступающей, давящей тишиной – казалась падением в пропасть. Но сила Отряда хлынула в город, и пропасть исчезла.

Прибой покорился бескровно и чисто. Даже Сад сопротивлялся больше. А этот город, когда истаяла первая оторопь, принял их так, словно здешние люди ждали Отряд из похода, словно отсюда они ушли, когда кончилась Тьма прошлого оборота, и вот вернулись, вернулись с победой. Анкарат предупредил: никаких загулов и пьянства, времени у нас не так много, привыкнем к здешним кораблям и отправимся к Печати. Но совсем без праздников не обошлось – весь город был словно праздник. Всюду звучала музыка, серебряная и лёгкая – бег воды, звон дождя в день слишком сухой и знойный. Люди подходили к ним, любопытные и бесстрашные, кто-то угощал слоистыми квадратами местных медовых хлебцев или вручал жестяную бутыль с йотакой, напитком прозрачным словно вода, но невероятно крепким и жгучим. Иртрана шутил: в честь этой штуки городу и дали название.

Некоторые, вручив подарок как подношение своенравным, непредсказуемым силам, спешили прочь. Но чаще всего люди принимались расспрашивать о дороге, разглядывали доспехи и лошадей, пересказывали байки о Городе Огня и Солнца, отсюда похожем на колдовскую легенду. Правда, что земля там сияет золотом, вот как ваши доспехи, и такая же ваша кровь? Правда, что вода в каналах – сладкая и колдовская, привязывает к городу навсегда? А верно ли, что ваш Храм – огненная гора и весь город тоже как Храм? Тэхмирэт поправлял их, Гиртарэм подхватывал разговоры, словно игру, перемешивал правду с новыми байками. Анкарат отвечал на всё: да, да, да. Он и сам помнил город таким: закаменевший огонь на золотой земле. На земле, по которой так тосковал.

В Прибое был огромный торговый порт, несколько маленьких гаваней среди утёсов, в пене садов, с множеством пёстрых навесов, светлых лестниц, маленьких чайных. Лодки дремали на спокойной воде, ледяной и тёмной, каждая гавань – как зрачок пустоты. Впервые здесь оказавшись, Анкарат разочаровался: все корабли были обычные, деревянные, под обычными парусами, вылинявшими на солнце, выбеленными солью. Зато среди этих лодок нашлась одна, с другой стороны моря. Совсем светлая, лёгкая меж остальных судов, напоминала сложенные вместе узкие ладони. Нос украшала фигура изящной работы: девушка, чем-то похожая на Таэ, тянулась к небу. Её слитные с кораблём бёдра опутывала лоза, вилась по тонкой фигуре вверх и на запястье обращалась змеёй. Гриз сказал тогда: в корабле – незнакомая магия, и Анкарат согласился: только магией можно создать подобное. Машины Медного города были живыми, корабли и механизмы Города Старшего Дома обладали собственными сердцами, дыханием, кровью – но эта девушка, оберег от бурь, смотрела в небо и ждала своей печальной луны так осмысленно, так вдохновенно – в ней таилась совсем другая, незнакомая жизнь и колдовство.

Чужаки, что прибыли на этой лодке, остановились в ближайшем приюте, собрались за круглым столом питейного зала. Небольшая команда, всего дюжина человек, все бледные и высокие, тонкие в кости. Говорили они свиристяще и быстро, превращая знакомый язык в чириканье, родниковый плеск. Их главарь обнимал за плечи лютнистку – та играла, переплетая местные мелодии с незнакомыми и далёкими, встряхивала рыжими косами. Музыка серебрилась, мерцала, казалось, струны вот-вот прольются из-под пальцев каплями, заструятся по воздуху новыми нитями, новыми знаками.

На Анкарата чужаки смотрели насторожённо и пытливо. Когда предложил выпить вместе, замерли, словно объединённые общей силой, общим дыханием. Когда сам занял место на изогнутой полукругом скамье и позвал Гриза сесть рядом, закивали – звериной какой-то, незнакомой манерой. Не испуг, дрожь напряжённой струны. В этом их единении, зыбком, стеклянно-хрупком, во внимательных взглядах, похожих то ли на взгляды пугливых животных, то ли на какой-то единый, изучающий взгляд, Анкарат вдруг увидел совсем новое своё отражение. Человек непредсказуемый и опасный, человек, что пришёл в мирный город с оружием, расколол его жизнь, пожелал изменить уклад по прихоти какой-то далёкой силы, а может, по собственной прихоти? Смотри, смотри, не повышай голос, не двигайся резко – а то ведь бросится, растерзает. Анкарат разозлился, хотел их прогнать, но раздумал. Думают так – ну и что? Сами здесь чужаки, что они понимают? Он махнул хозяйке приюта, рыкнул: всех угощаю, быстрее, ну! – и чужаки расслабились, посветлели. Рассказали про свой корабль: девушку на носу вырезали люди Гро, в бурю и штиль она поёт, море любит её и защищает. Нет, не торговцы, просто идём за ветром, только этот ваш город готов принимать людей из Истейна. Анкарат вспомнил рассказы Таэ, спросил о Проклятьях, но чужаки примолкли, переглянулись – снова с тем выражением, словно ступили на зыбкую землю, на хвост змеи! Главарь объяснил: про Проклятья мы не говорим, дурной знак, услышит – может коснуться.

– У вас-то это обычное дело, – девчонка с рыжими косами накрыла ладонью струны, – вы своим Проклятьям поклоняетесь, да?

– Не боимся уж точно, – буркнул в ответ Анкарат.

Главарь стиснул плечо подруги, шепнул ей что-то, она кивнула, заиграла новую песню. Песня струилась искристым вином, перемешалась с йотакой, всех развеселила. Чужаки сами принялись задавать вопросы – совсем непохожие на вопросы местных. Что же, теперь это ваш город? И что изменится? Можно ли здесь остаться? Вы такие простые, берёте подарки и выпивку, не боитесь яда?

Про яд спросила девчонка, стрельнула морским, неспокойным взглядом и рассмеялась зазывно – запрокинула голову, хлестнула косами по острым плечам, высокой груди. Главарь посмотрел на неё с кислым, совсем неглаварским видом, нехотя объяснил: она шутит. Анкарат фыркнул: я понял.

Да, никто не боялся ни яда, ни западни в городе. Не только из-за того, что гул доспехов заполнил каждый закоулок, дотянулся, кажется, даже до чёрной воды здешних заводей. Нет, была причина важней: новое время сияло над ними, над пройдённой степью, на глубине земли, простиралось вокруг. Новое время сделало их бессмертными. Но чужакам не объяснишь.

– А как поступите с Храмом? – не унималась девчонка. – Там, кажется, вам не рады.

Анкарат взглянул на неё внимательней. Она подхватила кубок из раковины, коснулась губами, пряча улыбку. Гриз заёрзал, забарабанил пальцами по столу. До сих пор неприметный, не задал ни одного вопроса, не сказал ни слова. Когда-то Анкарат считал это смущением, страхом, но уже давно знал: Гриз наблюдает и слушает, запоминает. А сейчас – предупреждает. Может, эти люди связаны с Храмом, шпионят для здешних жрецов. Может, музыка этой девчонки и правда волшебная. Ядовитая.

– Не твоё дело, – Анкарат поднялся, – в городе можете оставаться. Но уходить в море сейчас не советую. Даже если оно любит вашу лодку…

Сбился – как море, эта холодная пустота, может что-то любить?..

– …этого может и не хватить.

Что делать с Храмом, он и правда до сих пор не решил.

Храм оставался закрыт. На рассвете почти прозрачный, заключённый в четыре круга охранительных знаков, он сиял над городом скорбным символом отречения. Рукотворный утёс, пронизанный ходами, облепленный маленькими жилищами, увитый лозой, казался окончательно отколовшимся от остальной земли. Местные говорили: жрецы считают, будто мы предали их, угрожают обрушить на город море. Но вы же слышите – море и так здесь, сделаешь шаг, и шумит, шумит. Только когда вы пришли, земля наполнилась жизнью, огнём. Пусть злятся, пусть проклинают, мы устали от пустоты.

От пустоты, а ещё – от того, как много требует Храм, скольких людей забирает на службу и в жертву морю. Местные говорили: у моря здесь вкус не соли, а пепла из наших костей, вот почему наш Прибой – Горький. Говорили: хочешь соединить свою кровь с сутью города? А если станешь таким, как наши Старшие? И ещё говорили: подождите, жрецы всё обдумают и придут к вам сами. А если нет – ударьте, этот утёс не выдержит вашей силы.

Правы, конечно. Не выдержит. Но теперь Анкарат знал: именно Храм хранил сердце этой земли. Что случится, если сердце рухнет в тёмную пустоту, если волны его проглотят? Может быть, сила Дома, отсюда похожего на слепящий миф, край солнца над горизонтом, дотянется до этих мест. Может быть, кровь Анкарата окажется сильней морской соли.

А может, удар лишит город души, обескровит. Горький Прибой станет ещё одной безымянной стоянкой. Светлый камень домов потускнеет, разрушатся статуи, сухая трава и сор заворошат улицы. Тёмные зрачки гаваней затянет мутная пелена. Анкарат не боялся оставить Тории Сад-на-Взморье – с таким множеством золотых сердец, ярких, жадных до жизни, даже слабый градоначальник не навредит. Не боялся уйти из Медного города – даже если бы тот попытался себя разрушить, то было б решение его сердца.

Но лишить город сердца совсем Анкарат не мог. Не хотел. И земля, эта земля, гулкая, хрупкая, как скорлупа над провалом, равнодушная к чужакам, вбиравшая гул доспехов, как губка – морскую воду… Эта земля не желала лишиться сердца.

Кроме того, именно Храм владел вторым, настоящим портом. Портом с лучшими кораблями из кости Проклятий. Будут ли жить корабли, если растоптать сердце города?

И Анкарат ждал. Люди Медного города отпускали в небо механических птиц, следили за храмовыми дворами и жилищами слуг. Жизнь там как будто тянулась своим чередом: люди ловили рыбу во внутренних гротах, собирали фрукты в каскадных садах, на рассвете и на закате жрецы обращались к морю напевной, протяжной молитвой. Птицы бросали в ритуальные чаши послания, но их сжигали, не распечатывая.

Старшим над городом себя объявил Сиула, начальник верфи, ясноглазый и крепкий. Одежды Прибоя морских и песочных оттенков и жемчужная нить в пробитом ухе смотрелись на нём чудно. По духу он был настоящий воин – решительный, умный.

Сиула отдал Отряду свой дом, просторный, светлый, пронизанный духом моря, отдал карты города и Храма.

Он объяснил:

– Жрецы верят: любые невзгоды подобны штормам, ваше появление – тот же шторм. Переждут его, вымолят новую ясность у моря, и всё пойдёт так же, как прежде.

Анкарат злился:

– А что, если бы мы сожгли город, всех здесь убили?

Сиула развёл руками:

– Море берёт ту плату, что хочет. – И усмехнулся: – Теперь понимаешь, почему мы от них устали?

Ясные глаза потемнели, и Анкарат вновь услышал слова, что повторял каждый, кто решался с ним заговорить, вполголоса или громко, выжидающим взглядом или стиснутыми добела пальцами.

Ударьте, разрушьте Храм, сбросьте их в море.

И сейчас, не произнесённые вслух, эти слова звучали только отчётливей.

Другого выхода не оставалось – только штурм и надежда, что сердце города и корабли уцелеют, что маневр удастся. Время ведь уходило. Аметран поверил ему. Поверил так сильно, что решился действовать без указаний Правителя. Может, и вопреки им.

Вскоре в дом Сиулы примчался посланник. Степная пыль с его одежды, крошево рыжей земли с дорожных сапог рассыпались по полу из светлого дерева, полосатым плетёным настилам. Смотрел вокруг диковато, хрипло просил служанок Сиулы принести воды – и похолодней! Опустошал один графин за другим, потом объяснил: спешил.

Посланник принёс от Аметрана письмо.

«Ждём сигнала. Пока вы далеко, нет смысла приближаться к Печати. Наши разведчики говорят: там всё знают.

Поторопись».

Лист пах степью и дымом, узкие ровные буквы двигались стройной шеренгой. Только последнее слово смазалось, оборвалось в конце.

И пусть пустота земли за прошедшие дни стала казаться наполненной, напоенной новым смыслом, пусть совсем рядом брезжил какой-то другой путь – как родник, как подводный свет.

Анкарат не мог подвести тех, кто в него поверил.

Позвал Иртрану, сказал: завтра общий сбор. И штурм. Иртрана просиял: наконец!

Люди Анкарата ждали этого даже сильней, чем люди города. Неподвижность томила, как подступающий зной Сердцевины. Все жаждали новой победы. Нового времени, которое Анкарат пообещал.

Стоило принять решение – и под крышей сделалось душно, тесно. В самом большом зале дома разгоралась партия в бечет, кажется, там был даже Гриз – его спокойный голос иногда обрывал стук камней о доску и после тонул во взрывах смеха. В этом общем радостном шуме слышался гул доспехов, стук сердец, звучащих предвкушением битвы – гром барабанов, медная музыка.

Анкарат прошёл мимо. Покинул дом.

Зашагал по петляющей светлой тропе – к морю. Только сейчас, шаг за шагом ступая в гулкую пустоту, он понял, каким плотным коконом окружала мощь Отряда, сколько давала сил. Защищала от молчания моря. Вернуться? Обдумать атаку, провести вечер с ними, выпить?

Но море тянуло, как твердь тянет в падении. Пропасть. По бескрайнему горизонту пролилась светлая полоса. Волны шумели ближе и ближе. Поймали ритм сердца. Вспомнилась ночь в степи, её зов, полный жизни голос. Земля, ток её жил, звучание глубины на этом пути стали Анкарату понятней людей.

Объясни, как помочь тебе. Я хочу поступить правильно. Объясни.

Но море молчало. Молчала земля.

И таким же утёсом молчания на фоне отцветающего неба высился Храм.

Здесь Анкарата и нашёл Зодра. С первого дня он рыскал по городу, пытался найти Кшетани – но безрезультатно. Оборвавшаяся надежда увидеть Ским полосовала сердце. Анкарат знал: пора бросить эту затею, велеть Зодре прекратить поиски. Он ошибся, Кшетани здесь нет, и Ским, конечно же, тоже. Но надежда оказалась злей и настойчивей, чем Анкарат мог представить.

И всё-таки сбылась.

Ноздри Зодры хищно дрожали, зрачки расширились триумфом удачной охоты.

– Говорил же – найду его. Кшетани прячется в Храме. Проведёт тебя внутрь, устроит разговор со здешними главными. Две цели одним выстрелом, так?

Море молчало.

В Храм нужно было попасть как можно быстрее.

Анкарат знал: никто это решение не поддержит. Хотел предупредить Гриза, но представил, как задрожат его руки, как он снова забормочет об осторожности – заговором, заклинанием страха, как застыдится потом этого страха. И раздумал. К тому же Зодра торопил: утром они передумают, сейчас луна прочертила путь между знаками, на рассвете он снова замкнётся.

Анкарат шёл за ним, слушал. Тропа потемнела – каменистая, бегущая над водой.

Если сейчас есть просвет в обороне Храма, это лучший момент для штурма, – подумал, но не сказал вслух. Лицо Зодры, заострённое мраком, походило сейчас на морду дикого пса, взявшего след. Фразы рвались, оставались только клочки – рассвет, торопись, знаки, – а Анкарат вспоминал, что случилось когда-то в каньонах.

Как Зодра сказал про Кшетани:

«Если бы и встречали, тебе об этом не нужно знать. После того, что ты сделал».

Как скулил у ног, выплёвывая правду.

Вспоминал и первую встречу. Ту, что так и не вернулась ясно. Вспоминал, как земля впервые заговорила отчётливо, только с ним, с Анкаратом. Как пропустила его к своим жертвам, к тем, чья кровь и кости должны были стать частью каньонов.

Что помнит Зодра сейчас? Это спасение? Обещание нового времени? Или свой позор? А может, смерть Цирда?..

Да, не стоило предупреждать Гриза. Тот сказал бы, что это ловушка.

Анкарат понимал это и сам. Бросил мысль Отряду – иду к Храму, – пустота моря проглотила послание, заглушила тяжёлой волной.

Ловушка, ошибка.

Но всё-таки шанс. Шанс сохранить сердце города. Суть его жизни. Соприкоснуться с ней, понять до конца. Подводный свет истинного пути скользил рядом, прикасался прохладой к ладоням, к сердцу.

Я поступлю правильно.

Не остановлюсь.

И там ведь ждёт Ским. Если всё будет в порядке, Шид снова встретится с ней. Такая встреча никого не вернёт, но – вдруг поможет забыть? Вдруг станет легче?

И, конечно, если Ским в Храме, нельзя его штурмовать.

Лёгкий мост протянулся к утёсу Храма – прозрачный и светлый, как дыхание луны. И то же дыхание серебристой тропой бежало между окруживших Храм знаков.

Анкарат ступил на мост – и серебро словно качнуло сердце в прохладной ладони. Вот он, голос этой земли. Весь мир в этом звучании обернулся ночной, неведомой стороной.

Как думаешь? Правильно я поступаю? – спросил Дарэша, просто чтобы услышать знакомый голос.

Не откликнулся. Как будто их отделила друг от друга волна, глубина тишины.

Поднялась – и схлынула. Голос Дарэша вернулся:

– Тебе разве нужны советы, – шурхнула рядом усмешка, и сразу упало серьёзное: – Ты знаешь, что делаешь. Да.

Двери Храма приоткрылись створками раковины. Навстречу дохну'л запах водорослей и соли, впереди колыхнулась тьма, так похожая на тьму глубин. Анкарат обернулся на город. Белые домики и плетение улиц разбегались по холмам, по крышам рассыпались светляки огней, крапины голубого лунного масла. Зодра остался по ту сторону моста, в темноте помаргивала искра его самокрутки. На что надеется, если это ловушка?.. Наверно, как только двери затворятся, исчезнет.

Вновь потянуло запахом моря, голосом пустоты.

Двери открылись шире.

Анкарат шагнул в темноту.

Стены Храма, такого светлого издалека, внутри переливались оттенками морского мрака. Вдоль стен бежали линии света – холодного, фосфорного, ночного. Таким же светом сияли в стенах подрагивающие нити, плавно прорисованные знаки – вода, глубина, море, соль, пустота, – из всех этих элементов можно было собрать целый Отряд.

Ни жрецов, ни слуг. Ни одного человека. Анкарат шёл вперёд, и переливы на стенах качались как волны, и пустота моря, гулкая, плотная, всё надвигалась. Шёл и как будто погружался на глубину. Туда, где больше нет звуков, кроме звучания сердца.

Стиснул рукоять меча – металл привычно согрел пальцы, где-то в центре клинка пульсировал знак-узел. Что, если отдать свою кровь земле прямо сейчас, заключить договор? Тогда станет неважно, ловушка ли это. Да, так и нужно сделать.

Потянул меч из ножен – тонкий металлический свист побежал по воздуху рябью.

– Ну что же ты? – знакомый насмешливый голос разбил тишину. – Я за тебя поручился, а ты размахиваешь оружием. Нехорошо.

Из арки, похожей на раскрытую пасть, вышел Кшетани, преградил путь.

Лицо его стало злее и суше, длинные волосы потускнели. Суставы на пальцах набрякли, сквозь истончившуюся кожу виднелись вены. Прежним осталось кольцо, а взгляд жалил только сильней. Теперь этот взгляд остыл, усилилось сходство с отцом.

– Да, – Кшетани притворно вздохнул, – знал бы я, сколько перемен ты всем нам принесёшь. Даже не стану спрашивать, получил ли ты что хотел. Это никогда не случится. Таким, как ты, нет покоя.

Анкарат хотел огрызнуться в ответ, но память нахлынула, затопила. Убежище, первые обещания, дурная работа, чёрные соты квартала, магические преграды, что так легко таяли под рукой, и Цирд, и Ариш, и последняя встреча, когда рядом с Кшетани ещё была…

– Где Ским? – то ли хрип, то ли рык.

Кшетани вскинул ладони, перстень тускло блеснул:

– Подожди-подожди. Кажется, ты здесь для переговоров? Пойдём.

Мрак отступил. Кшетани привёл Анкарата в круглую открытую залу, снова светлую, облитую луной. Море брезжило сквозь ряд колонн, море дышало так свободно, так полно, чудилось: эти колонны – его белые рёбра. И где-то здесь, совсем близко – сердце. Сердце земли, которое Анкарат всё ещё не понял, но всё сильнее хотел спасти.

Даже если это ловушка.

Кшетани смотрел на него, прищурившись, помертвевший в холодном свете, непривычно сосредоточенный. Ветер взвывал, волны бились о сваи утёса, колонны мелко дрожали. Но Анкарату казалось: пространство между ним и Кшетани раскалено. Лазурь, жемчуг, оттенки луны и волн между ними менялись. Пульсировали красным.

Лихорадочной краснотой святилища Сада-на-Взморье.

Красным пятном крови Ариша.

Конечно, это ловушка. Как иначе.

– И? Что теперь? – Анкарат оскалился: – Давай быстрей, у меня мало времени.

И правда, что Кшетани собрался делать? Сразиться?

– Ты всегда был ужасно нетерпелив. – Кшетани в ответ улыбнулся, но взгляд оставался змеиным, недвижным.

– Раз всё равно ждём, говори, где Ским? Она в этом Храме?

– Трогательно. Для чего тебе Ским? – Кшетани склонил голову к плечу, забавляясь. С каждым словом он отступал, а голос его поднимался, рос, пронизывал залу, и невидимое пятно крови тоже росло, билось, билось. – Тебя так полюбила дочка правителя Сада-на-Взморье, разумнее было бы забыть о других девчонках, до конца жизни целовать ей ноги, если сумеешь вернуться. Или нет? Принцесса узнала правду? Что ты никакой не наследник, что власть передадут чистому ребёнку, рождённому на Вершине, а ты – просто ублюдок, кусок породы, чтобы разжечь огонь ярче, заставить машину мчаться быстрей? Узнала – и разлюбила?

Как он смеет! Откуда знает про Амию, про Акшарида!..

Анкарат зарычал, рванулся – и захлебнулся солью. Знаки Храма вскипели на коже холодом, заплели железной сетью. Жглась, грызла ладонь клятва – мучительно, безнадёжно. Воздух сочился по капле, рывками – оставаясь на месте, Анкарат словно погружался под воду.

Потянулся к Дарэшу – но там, где звучал его голос, распахнулась пропасть.

Лишь пустота и лихорадочный алый пульс.