Письмо от Амии так и не пришло.

Теперь память о ней казалась прекрасным сном. Сад-на-Взморье, его узорные стены, сладость воздуха, капли росы на листьях и комната где-то посреди неба, полная любви, света, дразнящие прикосновения, запах жимолости и мёда, шёпот: знаю, уйдёшь, но пусть мы встретимся снова, – всё казалось теперь миражом. Память таяла, отдалялась, и сквозь потемневшее сердце бежала не кровь – сыпался чёрный песок тоски.

Лишь последняя ночь на берегу оставалась пронзительной, близкой. Грохот волн, тонкий апельсиновый дух, ногти, впившиеся в кожу, – и разгорячённый, солёный, бьющийся в тон сердцу голос: обещай, обещай, обещай.

Обещание это солнцем поднималось над степью, когда Анкарат покидал Медный город.

Армия разделилась. С Анкаратом – половина Отряда и треть воинов гарнизона, Ритаим и люди Сада, изрядно всех удивившие этим решением. Присоединилась и бо́льшая часть бойцов Медного города: ваш Правитель нас не признал, пусть мертвоглазый забирает половину машин и механиков – тех не оторвёшь от механизмов, как мамку от ребёнка, а мы пойдём за тобой, поглядим, что за новое время. С каждым днём их становилось больше, а в последнюю дюжину, обходя строй, Анкарат увидел Зодру и его людей. Тот снова сказал: высоко поднялся, ярко горишь, – но больше не скалился. Жадность их вела или тоже – жажда нового времени? Больше не важно. Стремление этих людей заглушает любой их страх, они любят свободу. Это главное.

Анкарат усмехнулся:

– Я ошибся тогда, в каньонах. Всё же нашлось для вас дело. – И Зодра хмыкнул в ответ, прищуренные глаза сверкнули голодно, остро.

Уходили среди Рассвета. Сухая, злая земля Медного города отступала, степь вновь горела потоками цвета, духом пыльцы, новой травы и нового оборота, светом огромного неба. Поворачивали к морю, и грозный излом Хребта Земли отступал, бледнел в золотистой дымке. Бледнел и Медный город, словно развеивался ветром. Издалека алебарда дворца показалась вдруг такой хрупкой. Отступало отчаянное, жалящее колдовство города, после ухода Правителя снова кусалось, жглось – а теперь ушло вглубь души, отдалилось. Анкарат вдруг понял: полюбил этот город сильней, чем мог представить. Жаль покидать его, жаль не увидеть, как прорастут перемены, как свет подземного солнца наполнит силой, как Оплётка из белой станет огненной, золотой. А если сбудутся опасения Килча? Если город себя разрушит?

Нет, ничего подобного не случится.

Новое время, пленительное, прекрасное, звало вперёд. Образ его разгорался: земля без границ, общая сила и память, любой город может стать тебе домом, и каждый из них забудет о голоде и одиночестве, разорванный Путь соединится вновь!

«Обещай, обещай, обещай», – шелестело возле виска и сияло над степью.

Обещал, исполню, всё сбудется – и мы встретимся снова.

Как огромна, как прекрасна земля!

Простор во все стороны, разлив Рассвета, нет дорог – только реки торят серебряный путь, вода ловит россыпи солнца, шумит, поёт, бежит рядом. Голос этой воды, голос этой земли и даже голос подземного солнца здесь звучали иначе, не похожие на голоса городов и Проклятий. Те возникли по воле людей, вышли людям навстречу, ответили на призыв их крови, за века жизни рядом срослись с теми, кого защищали, обрели души, похожие на людские, голоса, звучащие почти по-человечески, человеческие слова. А у этой степи не было слов, люди не были ей нужны, не нужны города и дороги. Степь не звала, лишь жила и дышала – рассветным ветром, переплеском трав, песней рек и эхом её в высоте небес. Чудилось: Анкарат и вся сила, вся воля людей за ним – тоже дыханье степи, тоже ветер и свет, одно из движений природы, вольное, неостановимое, лава, поток.

Совсем рядом билось и сердце Дарэша. Он молчал, но Анкарат всё-таки слышал ток его мыслей: как хорошо, мне казалось, я видел так много, но не представлял, как огромен мир, как он красив, как же тесен наш город, вес земли – давящий, тёмный, столько лет, столько лет в узком квадрате двора, как в клетке, даже если мы не вернёмся – пусть. Пусть так.

– Мы вернёмся, – повторял Анкарат – вслух, чтобы не раствориться в степи, – и новое время – с нами.

– Когда-то, – откликнулся Дарэш, – я тоже звал новое время, когда-то принёс его людям.

В его голосе перевились гордость, радость, но и тоска – и что-то, чего Анкарат не мог и не желал понять.

Через дюжину дней – полпути до Прибоя – над волнами цветущей степи закачались шатры.

Ворохнулось сердце, упало и взмыло вверх – неужели кочевье? Древний народ! Анкарат стиснул рукоять меча, словно тот мог подсказать, узнать своих, – меч привычно согрел ладонь, возвратил голос Атши: теперь я могу вернуться.

Может быть, она здесь?

Бросил знак остальным:

– Остановимся. А вы, – крикнул людям Медного города, – спокойней.

И пустил Чатри в галоп.

Нет, не кочевье – поселение, затерянное в степи.

Верхушки шатров связывала волшебная нить – блёклая, но прочная, древняя, даже издалека звучащая силой. Нить поймала ветер, рокочущий гул доспехов, сыпучий топот копыт – предупредила людей о приближении войска, и люди вышли навстречу. Анкарат увидел их первым: скуластые, с недвижными тёмными глазами, хмурыми узкими ртами. Одежда из кожи и шкур, шнуры в волосах напоминали не об удачной охоте, не о давней встрече с колдуньей – но о какой-то бездомности, бедности. О том, какой была Атши, когда Анкарат впервые увидел её в каньонах?.. Нет, она и тогда горела, злилась, билась от боли. А эти люди словно давно потеряли всякую боль и радость. Ни оружия, ни колдовства – только дух степи вокруг, вдруг похолодевший и стихший.

Люди стояли не по-человечески. Как деревья и камни. А смотрели ещё равнодушней. Вот стихия, поток, стена огня, что сметёт нас. И пусть. Нет смысла бежать.

Анкарат помнил взгляды людей квартала, помнил его землю, закаменевшую, тёмную от проклятья. Почему же здесь, в этой живой, вольной степи, люди смотрят так… как будто их нет? Смотрят на войско как на избавление?

Удержал Чатри, пустил шагом. Вскинул руку:

– Не бойтесь!

Сперва не откликнулись. Но потом ветер раскачал нить – и наважденье ушло. Люди оказались обычными, зашумели, кто-то шагнул навстречу, кто-то поспешил к центральному костру. Анкарат решил: усталость пути и голос степи перепутали мысли.

Солнце покатилось к едва различимой тени Хребта. Вокруг встал лагерь, люди Отряда и гарнизона шумели, смеялись, счастливые отдыхом. Люди Медного города болтали с местными – оказалось, посланники не раз останавливались здесь. Да, тут жили потомки древнего народа, но покинули Путь так давно, что совсем его позабыли. И совсем не похожи на древний народ. Тихие, смирные. В память о прошлом – лишь короткие звонкие имена, костистые лица и тусклые амулеты да последний обрывок прежней магии над шатрами.

Анкарат шагал среди блёклых полотен, мимо загонов, где вздрагивали пугливые лошади и коровы, к общему костру. Тот чадил, вокруг растекался дух горечи, пыли. Волшебная нить в подступающем мраке как будто потяжелела, выкрученная, жуткая – зачеркнувшая небо мёртвая пуповина. Рукоять меча кольнула ладонь, вернулись слова Атши:

Правда в том, что Путь покинуть нельзя. Только остановиться. И сгнить.

Конечно, среди этих угрюмых, захлопнутых лиц её не оказалось.

Не сдержался, спросил: видели? Знали такую? А древний народ – что же, ни разу не проходил мимо?

Круг костра из-за этих вопросов обратился в круг отчуждения. Огонь забился как в лихорадке, выплёвывая алые искры – словно кровавый кашель. Воздух остыл, потянуло подземной сыростью, мертвенной зябью.

Старик с жёлтым лицом и кривой трещиной рта ответил:

– Мы здесь о них не говорим.

Осуждающе, хрипло. И так безнадёжно. Как будто признался, что все здесь похоронены заживо. Отблески болезненного огня метались в глазах, и Анкарат вновь поймал то же общее, равнодушное выражение, с каким они ждали приближения войска. Сейчас, вблизи, выражение это читалось ещё отчётливее. Ещё понятней.

Они ждут: мы сотрём последний их след. Они этого хотят.

Анкарат стиснул зубы. Может быть, Ским спросила бы: зачем обязательно что-то менять?

Может, сказала бы: брось, оставь людям ту жизнь, что у них есть. Ты ничего не знаешь о них.

Но Ским исчезла, ушла, бросила дом, ни с кем не попрощалась. Не увидела сад, о котором так долго мечтала.

Не увидела: Анкарат был прав. А она ошибалась.

И значит, нет смысла слушать её советы.

Потянул руку к огню, позвал – костёр налился пьянящей силой, рванулся к небу ровно и высоко. Люди отступили на шаг – бездумно, одним движением. И замерли. Лица обратились к нему – что-то новое в них прорастало. Любопытство. И тоска, тоска огромней степи.

– Завтра – уходим, – сказал Анкарат. Тень его, огромная в свете высокого пламени, потекла сквозь поселение чёрной рекой. – Кто хочет – пойдёмте со мной.

Никто не откликнулся. Наверное, ждали: Анкарат всё здесь сожжёт, таким будет новое время. Наверное, как и в тот миг, когда крикнул: «Не бойтесь!» – разочаровались.

Не оборачиваясь, Анкарат пошёл прочь от костра – тот опал, вновь заплевался дымом. Взять бы Чатри, помчаться в степь, потонуть в её голосе, слушать радость Дарэша, новый голос земли, видеть, как с каждым рассветом приближается новое время – дальше, дальше отсюда. Но Чатри нужен был отдых после многодневного перехода и перед Прибоем.

Остановился в железном шатре звена, выпил с Иртраной, послушал, как Гиртарэм помогает Карантере сочинить письмо для невесты, а Гарджи их перебивает, бросает едко: не трудитесь, когда мы ещё вернёмся, сестра найдёт в городе кого-то получше! Гарджи до сих пор не принял этот союз, но ссорились они с Карантерой гораздо меньше, дорога и битвы спаяли звено крепче. Башарэд точил секиру, Тэхмирэт изучал длинный свиток с множеством закорючек и схем – что-то из старой библиотеки Медного города? Описание одной из новых машин? То и дело Тэхмирэт поднимал голову, шикал: тихо! – но остальные только больше шумели.

Свободные, смелые люди, как и Анкарат, горящие светом Вершины. Сразу поверили в новое время. План, который Аметран сперва обозвал безумным, приняли легко, как общую силу в бою. Иртрана всё повторял: надеюсь, мы всегда будем в пути, и сбивался, только когда Анкарат напоминал об Амии. Неужели старшая кровь даёт эту искру, это стремление, смелость жить?

Нет, так не может быть. Так не должно быть. И если земля изменится, так не будет – в конце концов, ведь очнулись люди квартала, очнулся Шид. И люди этого поселения тоже очнутся.

Степь вновь позвала, потянула – Анкарат вышел в ночь. Миновал лагерь – поляны костров среди густой тьмы, запахов цветенья, росы, горьких трав; шатры в жёстких панцирях стальных пластин, лязг оружия, ржание лошадей, и над всем этим, волнами – гул доспехов, единая сила, накалённая подземным солнцем. Безымянное поселение казалось полосой пустоты, провалом в земле.

Анкарат отвернулся, пошёл дальше, дальше – бесцельно, позволяя голосу степи затопить потемневшее сердце, и тоску по Амии, и даже нежное её имя, и голоса городов, и жжение клятвы в ладони, предупреждение Правителя… всё исчезало, а мир становился как будто ещё огромнее. Не различить горизонта, всюду тьма, полная силой жизни, грустная луна-Таэ сеет свой чистый свет, звёзды яркие и такие близкие, кажется, не роса блестит на траве – опрокинулось небо. Искры жизни животных и насекомых, может, и жизни Проклятий, духов текли вокруг, слитные с голосом солнца. А солнце близилось, казалось: вот-вот Анкарат что-то услышит, поймёт. Может, вот его путь – без дорог, во все стороны света, начинается здесь?

Очнулся, увидев Гриза.

Острый его силуэт, неподвижный и устремлённый к небу, как из чёрного камня, наполовину потонул в волнах трав. Анкарат ускорил шаг, хотел позвать – но запнулся.

Вокруг Гриза вились и кружили нити, расцвечивали темноту узорами, переплетались с голосом степи и меняли его, ловили рисунки созвездий. Колдовство искрило, колюче потрескивало, холодило воздух.

Столько прошли вместе, Анкарат столько раз видел его магию, но понял только теперь: мальчишка из каньонов, готовый на всё, лишь бы сохранить связь с волшебством, повторявший знаки, чтобы прогнать страх; мальчишка, в которого Килч так долго не верил, теперь мог изменить силу, разлившуюся вокруг. Мать Гриза не была связана с древним народом кровью, но выбрала этот Путь однажды – и сила Пути проросла в её сыне, ведь он так страстно этого желал.

Да. Так и должно быть. Не кровь и не воля Вершины должны определять, на что способны люди, а их стремления. И Анкарат сделает так, чтобы люди могли их увидеть – даже если сами в себя не верят. Таким будет новое время. Все, кто идёт за ним, все, кто в него верит, стали сильней. Так будет и впредь.

Гриз обернулся, вздрогнул. Но магия не развеялась, мерцала вокруг, сделала усталое лицо друга спокойней и мягче. Гриз приветственно поднял ладонь – нити завихрились прозрачными водоворотами, заструились меж узких пальцев.

Смутно, издалека потянула знакомая боль клятвы. Анкарат стиснул кулак, задушил её, отогнал.

– Ищешь новые знаки?

Гриз улыбнулся рассеянно:

– Нет… просто думаю. Про всё это… и про них. Про этих людей, в поселении. Про их землю.

Нити таяли, и темнота вытёсывала, заостряла его черты. Глаза, только что быстрые и живые, обратились провалами ритуальной маски. Выражением, которое Анкарат видел совсем недавно. Неподвижным. Ожидающим. Мёртвым.

Гриз вздёрнул плечами, мотнул головой, отогнал наваждение. Анкарат разозлился, что увидел друга таким. Это неправда, неправда, только усталость, слишком долгая скачка в степи.

Но Гриз подхватил его мысли. Сказал:

– Я такой же, как и они, – спокойно и безнадёжно.

Что за бред?

Анкарат задохнулся, шагнул к нему – зашумела трава, с выкликом бросилась ввысь птица.

А Гриз продолжал, словно не видел его:

– …Люди, утратившие Путь, связаны магией, которую давно позабыли, не понимают. В поселении без имени, совсем рядом с самой живой землёй – но на полосе земли мёртвой. Ни Благословений, ни Проклятий. Только последняя нить… не Оплётка даже, что-то выродившееся. Что-то жуткое. И вся эта сила вокруг – не слышит их, не понимает. Ты ведь тоже видишь? Здесь как в каньонах. Так жила Атши, и так жил я. Я знаю… ты тревожишься из-за Атши. Не надо. Что бы она ни сделала, ты изменил её жизнь к лучшему. И мою. Если бы мы не встретились, я стал бы таким же, как и они. А теперь у меня есть…

Он запнулся, не договорил, но сквозь бессловесный голос степи, сквозь голос солнца, совершенно иной здесь, но такой близкий, Анкарат услышал его и понял.

Теперь у меня есть ты. А Благословение или Проклятье – земля не знает различий в этих словах.

– …есть мой путь, – договорил Гриз наконец, – наш.

Эти слова ударили в сердце. Да, Гриз повторял их, как повторял знаки – оберегом от страха, узлом решимости. Но никогда не отступал. И верил так сильно… сильнее всех.

– Да, – Анкарат хлопнул его по плечу, – но ты не такой, как они. Это бред. И не стал бы таким. Ты искал магию и нашёл. Скоро обгонишь Килча. Это было твоё желание, и это важнее всего.

Гриз взглянул вдруг так открыто, так изумлённо – так смотрят, получив нежданный подарок или удар. Выдохнул что-то – кажется: «Всё-таки ты понимаешь», – но поднялся ветер, унёс его голос во тьму.

Утром, перед самым отходом, когда лагерь уже свернули и часть гарнизона ушла вперёд, Анкарат вернулся к черте поселения. То безмолвно тонуло в тумане, казалось: ещё порыв ветра, и ничего здесь не останется. Земля молчала. Анкарат знал, что никого здесь не встретит.

Но ошибся.

Их было немного – а может, и много для такой небольшой, истлевающей, вечной стоянки. Не больше двух дюжин. Старший из них или просто главный – возраста здесь было не различить – на пегом мосластом коне подъехал ближе, ближе, слишком близко, на расстоянье удара. Чатри дёрнула ушами, взбила копытам пыль, принялась отфыркиваться от запаха – пыли, пота, усталости, неподвижности. Конь степняка её словно и не увидел, мутно смотрел вдаль. На лбу темнел знак подчинения, вычерченный золой.

Степняк уставился на Анкарата в упор. Выждал, как будто всё так же желал последнего удара.

И наконец заговорил – разрывая, дробя слова:

– Мы пойдём. С тобой – смерть. Но и жизнь – тоже.

Невозможное, чудо, они очнулись, пожелали очнуться сами! Жаль, Гриз уехал уже, не видит, или не жаль? Опять начнёт повторять: «Я как они», – но они, оказывается, не совсем пропащие!

– Что же, тогда не отставайте! Нас ждёт новое время.

И уже на скаку, обернувшись в последний раз, увидел, как качается на ветру перекрученная чёрная нить.

Ничего.

Всё здесь оживёт.

Нагнал своих, бросил Отряду весть о новых людях, предупредил гарнизон. Пока люди поселения приближались, искали место в строю, к Анкарату подъехал Зодра:

– Ты ведь искал Кшетани, правильно помню? – Смотрел голодно, жадно тянул воздух. – Если хочешь, найду его для тебя. Устрою вам встречу. Он сейчас где-то в Прибое.