Так и мелькали дни, из-за времени года слишком короткие и без того.

Медному городу и лихим его людям удалось то, что не получилось у Тории с его подарками и пирами. Воины гарнизонов и даже звеньев, особенно люди Сада, целые дюжины проводили в питейных домах, или со здешними девушками, быстроглазыми и шальными, или за игрой в бечет – вариаций его здесь знали множество. Аметран злился, собирал всех перед дворцом или за пределами города волей Вершины – та делала мысли слитными даже сквозь хмельной туман, а собственную волю, и без того размытую пьянством, глушила. Анкарат после той ночи в изломе Тьмы словно очнулся и впервые решил помогать Аметрану. Собрать собственное звено оказалось несложно – Тэхмирэт не рухнул в общий загул, всё время проводил в местных кузнях, изучая свойства металлов, остальным придало сил то, что очнулся и Анкарат. Даже Гиртарэм легко забросил увлечение местным вином и дурманной травой, говорил: дрянь, ни в какое сравнение с нашими, всё, что хоть куда-то годится, у нас и украдено.

Очнулись и воины Сада – хотя тосковали, может, сильнее всего. Помог Ритаим – за эти дни они с Анкаратом почти подружились. Анкарат пришёл за ним в тот же амбар-притон. Пахло зерном, золой, пылью. Сел возле входа, пытался найти правильные слова, но Ритаим сам его отыскал. Упал рядом – глаза масляно-мутные, лицо в поту, руки дрожат.

– Знаю, хочешь спросить – так спроси! Давай! – и стукнул кружкой о стол.

– Что спрашивать-то?

– Почему тебя спас.

Анкарат фыркнул:

– Не спас бы, взорвался бы вместе с городом.

Ритаим помотал головой:

– Не-ет. Думал сперва… пусть. Пусть всё взорвёт. А потом… она тебя любит. Пусть ты к ней вернёшься.

– Вернусь. Если она ждёт.

Как будто ткнул обугленной головнёй в открытую рану. Боль оглушила, и вот так, оглохнув, Анкарат рассказал о письмах, о молчании Амии. Ритаим отодвинул кружку, слушал серьёзно, взгляд прояснился. Зачем рассказал ему? Сейчас посмеётся или скажет: а мне вот написала, смотри. Придётся побить его.

Но Ритаим сказал другое:

– Напишет. Когда ты справишься, точно напишет. – Лицо его дрогнуло, губы сжались тоскливым оттиском.

Анкарат кивнул, заговорил о порядке, о том, что всем пора прийти в себя, вспомнить о дальнейшем походе, иначе – как справиться?

– Знаю, – кивнул Ритаим, тяжело поднялся и побрёл к своим. Цепь свернулась на его плечах спящей змеёй. Анкарат смотрел ему вслед и думал: очнётся? Сумеет? Можно ли требовать ясности от человека, из-за тебя потерявшего всё?

Очнулся, сумел. Следующим утром звенья и воины Сада собрались на построении. Их сила, светлее и легче силы воинов Старшего Дома, плыла над степью белым туманом.

Воины гарнизона слишком боялись Анкарата, чтобы перечить. Увидев его в настоящем бою, прорубающимся сквозь улицы, сметающим всё на пути стальным, огненным смерчем, люди окраин и люди квартала больше не смотрели на него прямо, всегда – чуть искоса, не в глаза, куда-то в край подбородка. Анкарат теперь был не легенда, а что-то чудовищней – тот, кто несёт смерть, тот, кто может швырнуть в её омут одним приказом. В смерть на чужой земле, той, что не узнает тебя, обратит степной пылью. Больше он не пытался понять, сколько в этом общем страхе страхов друзей, не присматривался к их лицам. Не изменился, наверное, только Шейза – ему и пить надоело раньше других, он желал новых битв и хотел скорее отправиться дальше.

Да, Анкарат заставил их очнуться, но эхо пьяных дней и ночей, дух пыльных притонов, зола сгоревших дюжин – во время каждого построения всё это давило виски, отдавалось ломотой в затылке. Аметран говорил о грядущих сражениях, об Изумрудной Печати, которую не взять так легко, в которой не стоит рассчитывать ни на безумство и неосмотрительность лидера, ни на сговор его детей. Медный город, говорил он, никогда ничьим по-настоящему не был, не знает, что такое власть. Человек, что встретил нас, сказал: если так пойдёт дальше, этот город разрушится сам. Всё выглядит так, что вас он разрушит тоже. Но такой путь для вас – не просто глупость. Это недопустимая блажь. Нам предстоит ещё так много. А среди вас есть те, кто не знает походной жизни и до сих пор не понимает общую силу, и те, кто в здешнем кумаре скоро всё это позабудет.

Его голос, бесстрастный и тусклый, катился над площадью или степью, и Анкарат понимал: люди не слышат. Воля, державшая всех вместе, выцветала, обращалась просто инстинктом, общая сила становилась общим похмельем. Но мешало не только это. Не разнузданность была всему виной, не характер Медного города. Сквозь мутный гул, эхо пьяных ночей сквозила усталость – и тоска. Звериная, бесприютная тоска по покинутой земле, солнечной, яркой, наполняющей жилы волей – жить, страстно желать, стремиться. Чем дальше они уходили от Города Старшего Дома, тем сильнее звучала эта тоска. Ничем не заглушить.

После очередной тренировки, оборванной, вялой – люди Сада уже позабыли всё, чему успели научиться, общая память им не давалась, – Анкарат сказал Аметрану:

– Им тяжело. Может, пусть веселятся хотя бы немного? Вино позволяет забыть тоску.

За спиной высились железные стены, впереди – степь, до сих пор клубящаяся взбитой пылью. Только что кончилась отработка новой атаки, попытка сплавить силу Отряда и новых звеньев с наступлением гарнизона. Но строй быстро рассыпался по степи, сила рвалась клочьями, тоска и усталость сжирали сосредоточение.

Аметран обернул мёртвый взгляд к Анкарату:

– Знаю. Но вино здесь не поможет. Пусть готовятся к осаде Печати. Пока не появится Правитель, им не станет легче. Или пока они не вернутся домой. Те, кто сумеет.

Помедлив, добавил:

– Такого никто никогда не делал. Не знаю, справимся ли. Я говорил, что ты быстро сгоришь. Не сомневался. Теперь надеюсь, этого не случится. У тебя получается. Получается хорошо. Сейчас кажется, всё вот-вот развалится. Но когда подойдём к Печати, ты сумеешь их вдохновить.

Эти слова зацепили что-то, высекли новую искру. Что толку вдохновлять людей под стенами города, который Аметран считает таким неприступным? И как долго сможет продлиться этот поход, если каждый шаг – тяжелей, всё дальше уводит от дома? Аметран закрыл глаза, и почти слышно было, как он перебирает в голове новые слова, словно плоские камни.

Когда звенья Отряда и гарнизонные сотни выстроились перед ними – измотанные, посеревшие, – Анкарат остановил Аметрана жестом, направил Чатри вперёд.

– Я помню времена подобных походов, – сказал Дарэш, – знаю, что говорить. Давай помогу.

Нет. Справлюсь сам.

Что сказал бы себе? Вспомнилась ночь, похожая на бездонный зрачок. Для чего идти дальше? Только ли из-за судьбы, из-за свободы?

Тогда мир молчал – но теперь что-то кольнуло в ответ, зажглось в сердце.

Какая-то новая правда.

Не только судьба, не только свобода.

Есть другая причина, важнее и ярче.

– Я знаю: вам тяжело. Слышу, и земля тоже слышит. Аметран говорит: общая память о прошлых сражениях нам поможет – но нельзя полагаться лишь на неё. Ведь мы делаем то, о чём никто прежде не мог помыслить. Да, такого похода не было никогда, но когда-то не было и городов. Когда-то силы, что властвуют в них, были лишь узлами пути, миражами усталости. А теперь? Есть город, сам воздух которого лечит, прекрасный и светлый, есть этот город, где жила может сделать сильней оружие, укрепить дом, переплести элементы – создать невозможное! Есть наш город, Город Огня и Солнца, город, где звучит сердце мира. И когда закончится наш поход, это сердце станет слышным везде. Мы изменим мир, создадим новое время, новую землю. Появятся силы, что мы пока не можем представить. Каждый край станет родным, и любая земля вас услышит.

Анкарат говорил, и голос его разгорался.

Среди людей гарнизона Анкарат увидел и местных, тех, кто присоединился ещё в день атаки и теперь желал отправиться в новый поход. Только теперь сквозь жгучую, злую землю Анкарат услышал: этих людей терзает та же тоска. Медный город вырастил их, дал ремесло, но никому не был настоящим домом. Они слушали жадно, как-то отчаянно. И земля слушала тоже, слушала – и зазвучала в ответ, открылась голосу солнца – пусть будет новый мир, новое время, пусть растёт из крови и Тьмы.

Анкарат произнёс это с ней вместе, и голос гремел металлом, горел белым безжалостным светом, и голос его подхватили, умножили, а потом над строем взметнулось его имя, покатилось над степью пожаром.

– …И тень Вершины больше вас не коснётся.

Ладонь полоснула клятва, но и без неё Анкарат знал, что заговорился – Тэхмирэт нахмурился, Гарджи фыркнул, пробормотал что-то неразличимое. Неразличимое в общем потоке – силы, надежды, голоса солнца.

Анкарат верил: сейчас это его голос.

Дни больше не сгорали. Тьма уходила, небо светлело и поднималось выше. Всё больше людей Медного города желало присоединиться к походу – и механиков, и посланников, и даже тех, кто прежде город не покидал. Всё это были люди без настоящих корней, но теперь Анкарат видел в них отражение собственной жажды, жажды, которую сам он сумел понять только теперь. Жажды новой земли, пристанища, нового времени. Когда-нибудь это время вольётся в общую память, станет легендой, но сегодня они – те, кто её сотворит.

Как ни странно, Аметран ничем его не попрекнул, не назвал слишком самонадеянным, ничего не спросил о тени Вершины – наверное, эти слова слышала только клятва.

Аметран сказал:

– Хорошо говоришь. Никогда не подумал бы, что умеешь.

И даже усмехнулся, в мёртвых глазах замерцала искра, словно бы общая жажда коснулась и его сердца.

После той речи Анкарата отыскал Шейза, ликующий, взмыленный: да, да, вот что мы должны делать, я уж думал, ты потерял хватку, совсем здесь расквасился, как остальные, сила не далась в руки, а всё не так! Но нужно двигаться дальше, удача иссякнет, если не двигаться, знаешь?

Беспокоился только Гриз. Через несколько дней вновь обходили город – кроме его узлов теперь нужно было проверять мощность новых атакующих машин, усиливать знаками. Машины эти походили на узкие лодки, лодки на суставчатых лапах, с орудием по центральной оси и длинной спицей тарана.

Гриз изучал каждый штырь и ворот, перевязывал белую нить Оплётки там, где не держала форму, – обращаться с ней научился удивительно быстро. И вот, остановившись возле одной из машин, Гриз взглянул на механиков – те таращились на Анкарата с тем же шальным восхищением, что и в степи, – и зашептал, поспешно и тихо. Сперва Анкарат решил: это заклятье, новая цепь знаков, но потом Гриз ткнул его локтем:

– Я серьёзно. Ты уверен?

– Ну да, – ляпнул, не переспросив, о чём Гриз говорит. – То есть – о чём ты?

– Уверен, что стоит обещать такие вещи?.. Новое время… Да, все тебя любят, все восхищаются, но где любовь, там и корысть, и з-зависть. Говорить такое опасно.

– А, – Анкарат фыркнул, стукнул его в плечо, – тогда точно да. Уверен. Новое время – это то, что всем нам нужно. Чему завидовать, если идём к одной цели?

И махнул механикам – те прислушивались к разговору, смотрели теперь внимательно, цепко:

– Машина – зверь! Да, Гриз?

Гриз бледно улыбнулся и закивал, но добавил тем же полуслышным бормотанием, как заклятьем:

– Будь осторожнее.

Весёлость Анкарата пригасла, искры в жилах вспыхнули больнее и ярче.

Взял Гриза за плечо, потянул в сторону, в гулкую тень машины, в урчащий гром двигателя.

– Что это? – Тяжело держать голос, говорить тихо, да и зачем, пусть гремит, так даже лучше. – Кто говорил про то, как мне легко всё даётся? Ты, не я!

Гриз вскинул взгляд, болезненный, почти виноватый:

– Прости. Я не понимал. А теперь вижу… Килч говорил: потеряешь себя, сойдёшь с ума, и теперь… Ты же помнишь: твой огонь я увидел прежде, чем увидел тебя и узнал. А теперь вижу, как все эти силы, сквозь которые мы проходим, сливаются с этим огнём, меняют его, твою душу, как… как кровь этого города перемешалась с твоей кровью, затемнила её. И как тебе больно.

– Со мной всё хорошо, – рыкнул в ответ. Гриз жалеет его! Как смеет!

– Подожди… Знаю, ты не признаешься, но… я спрошу снова: то, что ты говорил, – это твой голос? Твоё решение? Или голос этой земли?

Ясно.

Земля Медного города изломала путь Атши, и с каждым днём Гриз боится этой земли всё сильнее.

– Я уже ответил тебе. Много раз отвечал. Со мной ничего не случится. Я не изменюсь. Моя воля сильней. Ты всё повторяешь: у нас общий путь. Обманул меня, попросил Рамилат себя заклеймить, лишь бы следовать этим путём. Обещал: сомневаться не станешь. И на каждом шагу сомневаешься.

Гриз мотнул головой, на глаза упали рваные пряди:

– Никогда не сомневался. Если это твой путь, если выбрал ты сам – пусть сбудется всё, о чём ты говоришь. Я всегда помогу.

– А я всегда выбираю сам.

Гриз помедлил. И улыбнулся:

– Знаю.

Время, заострившееся клинком, побежавшее прытко и ярко, вдруг замерло, когда в город прибыл Правитель.

Прибыл в последние дни Тьмы, ненастные, душные. В этот раз к его появлению никто не украсил город, и сам Правитель выглядел сильней человеком, чем Анкарат запомнил: в тусклой походной одежде, в дорожной пыли, под глазами – сизые тени. Не было с ним ни слуг, ни колдунов Вершины, ни самоходных машин – ни, конечно же, мамы. Только Килч и пара звеньев Отряда сопровождали Правителя.

Но его сила поднялась над городом ещё выше, чем поднималась над Садом, его поступь впечатывалась строкой изменяющих знаков. Анкарат ждал на лестнице перед дворцом, и земля при каждом шаге шипела, ярилась, жглась. Люди Медного города смотрели на приближение Правителя пристально и угрюмо. Анкарат знал эти взгляды – звериные, диковатые. Взгляды людей, живущих без закона и власти, ничем не связанных, даже силу земли обративших просто Оплёткой, инструментом, скрепляющим несовместимое.

Правитель на них не смотрел.

В этот раз он не задавал ритуальных вопросов. Клятва полоснула ладонь, потянулась навстречу его движению, прикосновение обожгло яростью, ужалило сердце – как и сила Сада, сила этой земли не желала таких перемен, зарычала: вот зачем ты пришёл, предатель, предатель, обещал новое время, сожгу тебя, уничтожу!..

Мир побелел, выгорел.

Правитель сильнее стиснул ладонь Анкарата – и волна чужой воли вырвала из сжигающей ярости. Сквозь выгоревший мир проступило его лицо – черты прорисованы угольными тенями, вместо глаз – провалы.

– Непростой город, – нахмурился, но больше не по-человечески, так хмурится буря над степью. Сейчас, в этот миг их единства, Анкарат видел: Правитель узнал всё, что с ним случилось, услышал каждое слово – о новом времени, о новых силах, о тени Вершины. Узнал, услышал. И ему это не понравилось. – Но и ты не такой простой. Да?

И Анкарат тоже увидел – как горит силуэт Вершины над Ступенями, среди чёрного неба, как ветвятся и накаляются жилы Города Старшего Дома, как медной, ликующей музыкой бьются его узлы и сердца Сада-на-Взморье им вторят, как мама рисует новые карты подземных путей, изобретает новые элементы, те, что появляются в смешении сил, как она хороша, проницательна, как глупо было отпустить её так надолго; видел, как растёт младший брат, ясноглазый и любопытный… видел всю жизнь Старшего Дома глазами Правителя. Эта жизнь сквозь прикосновение тянулась к сердцу, обнимала и придавала сил – по воле Правителя? Или по воле солнца?

Не важно.

– Простой, – Анкарат оскалился, вскинулся, взглянул сверху вниз, – с такой задачей не справился бы.

Правитель помедлил.

И улыбнулся в ответ:

– Твоя правда.

Как и после прошлой победы, Правитель сразу пошёл к сердцу города, но в этот раз позвал с собой Анкарата, Килча и Аметрана. Обошёл машинный зал, изучил узлы и приборы, рёбра хранящего город чудовища. Надолго замер, запрокинув лицо к главному узлу, к сердцу белого света. Свет пульсировал, выхватывал закаменевшие черты, и Анкарату вдруг показалось: зверь, чьи кости пронизывают дворец, чьё сердце даёт городу силу и может этот город разрушить, – живее, понятнее мыслей Правителя, его настоящих стремлений. Почти увидел этого зверя: поджарого, с узкой мордой, проступающими суставами. Шкура усеяна знаками, полосами Оплётки, когти взрыхляют землю – сухую, каменистую землю Медного города, землю с крапинами руды и солёным привкусом крови. Ноздри зверя вздрагивали, глаза, пронзительные и шалые, уставились на нового человека – человека ли? Или идола, знак – знак всего огромного мира, простиравшегося отсюда и до страшной солнечной скалы? Посланники Медного города, маленькие искры дыхания зверя, исходили весь этот мир, но их следы заносило песком, смывало весенними разливами, стирало пыльными бурями. Также случилось и с их свободой. Она истончалась, теряла корни, развеивалась, пока город не потерял, не забыл своё первое имя.

И что теперь?

А этот, первый, тот, что привёл новых людей, золотые глаза, огонь в крови, взъерошенный, дикий, – стоит, смотрит, всё слышит и даже не шевельнётся. Жаждет свободы, нового времени, перемен – совсем как те, кто когда-то прислушался к голосу города, те, кому бесконечный Путь казался силком, неволей, те, кто остался здесь и превратил этот Путь в Оплётку.

И что они получили? К чему пришли?

О, если бы город мог коснуться прежних времён, вспомнить первое имя, до знаков, до человеческого колдовства, – он исполнил бы зарок старшей крови, просьбу маленького Килы, освободился бы, освободил бы их всех.

А теперь – поздно.

Старшая кровь стала землёй, искры дыхания тлеют, вот-вот обратятся пожаром, что пожрёт весь прежний мир, всю суть города, оторвёт от первого имени навсегда. Нельзя верить людям, даже если человеческого в них немного.

Город-зверь тосковал. Его злость и ярость отступали перед силой Правителя.

Анкарат стиснул зубы и кулаки, пообещал: сбудется всё, о чём я говорил, ты себя не потеряешь. Мы вместе. Просто услышишь солнце.

Как я.

Зверь не откликнулся. Может, не слышал. Может, поток его памяти и тоски был лишь миражом.

В следующий миг волна чужой воли ударила во всю мощь, затопила дворец, унесла и тоску, и ярость, и память.

Машинный зал провалился во мрак – сердце города остановилось.

Но через мгновение вспыхнуло вновь – светом ровным и потеплевшим. Боль, все эти дни тянувшаяся в жилах, такая привычная, что Анкарат перестал замечать, – ушла. Осталась лёгкость и пустота.

Правитель отряхнул руки, словно сбивая пыль, плечи его опустились, расслабились. Повторил глухо:

– Непростой город.

И вдруг шагнул к Анкарату, взял за плечо:

– Отдаёшь слишком много себя. Если продолжишь – что от тебя останется? Твоя задача в другом. Не забывай.

Можно было бы принять за заботу, если бы каждое слово не вколачивало волной в каменный пол, словно пытаясь ободрать с души всё, что не касалось задачи.

В этот раз им не оставили времени для новых Испытаний и подготовки.

Правитель сказал: берите машины, оружие, тех людей, кто желает идти с гарнизонами. Так будет больше толку. Даже Килчу не позволил задержаться и проследить за изменениями города: тебе здесь нечего делать, разберёмся после.

Но Килч не желал бросить город на волю неконтролируемых перемен. Работал с рассвета до темноты: усиливал знаки Гриза, искал места, где Оплётка связана с жилой, объяснял механикам, что может произойти дальше и что с этим делать. Боялся, что изменённая суть города взрежет землю, разрушит дворец, обещал прислать других чародеев на помощь.

И только в последний вечер пришёл к Анкарату, в его здешнюю комнату. Сперва Анкарат обрадовался: он и сам хотел пообщаться с Килчем, но тот заговорил первым.

Повторил то же, что и Правитель в машинном зале: отдаёшь слишком много, опасно, меняешься слишком быстро, – но совсем другим тоном. Так, словно Анкарата жрала лихорадка и на спасение шансов не остаётся. Приглушённый, встревоженный голос, участливый взгляд бесили сильней с каждым словом.

– Лучше проверь печать Гриза.

– С ним всё хорошо. Он справился. А вот ты…

– А я не справляюсь?! – полыхнул, взорвался, что эти колдуны видят, какую опасность, кто сильней Анкарата, кто бы справился лучше? Никто, нет во всём мире человека способного на то, на что он способен, и никто ему не помешает!

Последние слова бросил Килчу в лицо, усталое, затенённое грустью. Что-то мелькнуло в его глазах, показалось: сейчас взбесится, как тогда, схватит за плечи, встряхнёт, нет, не будет этого, он слишком измождён, давно и со всем смирился. Ну так пусть проваливает, если не верит! Кому легче от этих предупреждений?

Этого Анкарат говорить не стал. Лишь железные стены гудели, вздрагивали его гневом.

Но Килч не двигался с места, а когда заговорил, голос звучал совсем тускло:

– Совсем как она. Упрямый и безрассудный. И так же себя уничтожишь. Ради того же человека – вот что страшно. Зря я помог тебе тогда, зря показал, как изменить землю квартала… Казалось, всё это – неизбежность. Но неизбежности не существует. Мы всегда выбираем сами. Выбираем те же ошибки…

– Замолчи. Со мной всё хорошо. Не бывает лучше. Я счастлив. И мама счастлива тоже.

Килч осёкся, кивнул, бросил горько:

– Конечно. Никого не найдётся сильней и отважней. Я помню.

Ещё сильней захотелось прогнать его, но Анкарат снова сдержался. Завтра Килч уедет из города, кто знает, когда будет новая встреча?

Передал новое письмо для Амии, попросил проследить, чтоб она его получила. Килч покрутил шкатулку в руках, кивнул. Анкарат спросил, всё ли с Амией хорошо, Килч кивнул снова:

– Не беспокойся, – мягко, как будто хотел сказать: забудь. Анкарат нахмурился, собрался спросить ещё, выпытать правду, но тут Килч попросил:

– Будь осторожен. Насколько сумеешь.

Усталость и безнадёжность этих слов погасили злость.

Анкарат знал: Килч ждёт ответа, обещания, пусть даже лживого. Разговор этот возвращал под крышу другого дома, в другой воздух – пыльный, жаркий воздух квартала, в то время, когда Килч был единственным старшим, когда, может, и правда способен был что-то изменить. Но то время ушло, и зря Килч о нём горевал. Он был прав: неизбежности нет. Анкарат выбрал сам – и выбрал бы снова.

В Медном городе Правитель пробыл только несколько дней – не больше, чем нужно было для отдыха лошадям и сопровождавшим звеньям. Посмотрел на новые машины и чертежи Ширтэма, выслушал его рассказ о судьбе старшей крови, заверил: во всём разберёмся.

К жителям обратился только перед тем, как город покинуть.

Говорил коротко, резко – вздрагивала земля и зубастые крыши, нити Оплётки шипели искрами, словно в небе грохотала сухая гроза.

Говорил о неизбежности перемен и тоже – о новом времени, но совсем по-другому.

– Знаю: не видите над собой власти и не признаёте законов земли. Потому предупрежу. Один раз.

Обвёл площадь медленным взглядом.

Воля его не оставила воздуха, разлилась свинцовой тяжестью, тишиной абсолютной и жуткой.

Предупреждение прожгло тишину печатью:

– Те, кто не будет нам верен, – сгорят.

Он покинул город – но шаги гремели в земле, печать этих слов лежала над площадью.

После Гриз повторил:

– Видишь? Надо быть осторожным.

Анкарат не ответил. И сам слышал: предупреждение и для него.

Ну и что?

Обещая новое время, Анкарат сказал правду, говорил голосом солнца. Никто и ничто его не остановит. Его воля сильней.

Пришёл Рассвет, и дни вновь побежали стремительно, ярко. Всё оставшееся время уходило в отработке манёвров, подготовке людей и машин. Город лихорадило, он шумел, больше не спал.

Вечерами Аметран собирал старших в гарнизоне и звеньях, показывал новые карты. Карту изменённой земли: солнечные дороги бежали от Вершины сквозь степь и Сад к морю, к шипастому знаку Медного города. Вдоль дорог вспыхивали новые символы, новые узлы-поселения. Была здесь и карта Изумрудной Печати – путаная, собранная из лоскутов разных лет.

– Эта атака не будет простой. Правитель торопится, но Печать не взять быстро. Осада может продлиться год или дольше. Будем рассчитывать на это.

Его ровный, бесцветный голос катился мимо, а Анкарат всё всматривался в изменённую карту. Так сплетается новое время, да, оно уже здесь! Но было и что-то ещё. Подсказка, которая всё изменит.

Точно!

– Этого не будет, – перебил Аметрана, оттеснил от стола плечом, – мы не будем год ждать в осаде.

Аметран сложил руки на груди, вскинул брови:

– И что же мы сделаем вместо этого?

Анкарат улыбнулся – по-звериному, хищно:

– Ты отдашь мне половину Отряда. Я возьму Горький Прибой, – вспомнил зарок, данный себе когда-то над морской пустотой, – и сразу отбросил, то была слабость, а может, и страх, – и ударю с моря.

– Этого, – тихо сказал Аметран, – нам не приказывали.

Жар нового времени, жар свободы заколотился в груди.

– Мне всё равно.

Ведь я могу всё.