Распутать заклинание и отворить двери дворца оказалось непросто. Это потребовало чуть ли не больше времени, чем взятие города: нити искрили, незнакомое заклинание оказалось смазанным, сбитым в белый клубок. Гриз злился, даже ругался шипящим шёпотом, потом обрывал себя, встряхивал обожжёнными пальцами и возвращался к работе. Анкарат накрыл узел белой жилы ладонью и слушал город. Его ярость, металлический лязг, угрозы – всё уходило на глубину, уступало жару и свету силы Анкарата, но вместе с яростью таяла и ясность сознания. Хмельная радость зёрен Сада отступила, мир снова туманился, темнел по краям. Огромный знак города на железных дверях дворца расплывался, шум площади за спиной колыхался волнами – то ближе, то дальше, не разобрать, сражение или праздник. Да и нельзя было отвлекаться. Рядом стоял Аметран, отслеживал каждый жест. Молчал, но Анкарат и без слов понимал: представляет, как Гриз ошибётся, выпустит нить или Анкарат вложит больше силы, чем нужно, и оборвавшееся колдовство вновь оживёт, сметёт и дворец, и город.

Но ничего подобного не случилось.

Двери скрипнули, со стрекотом разъехались в стороны. Открылся сводчатый тёмный зал, располосованный светом – в расплывшемся зрении не разобрать, бил ли этот свет из чересчур узких окон или из прорех меж пластин дворца.

В нескольких шагах от порога замер высокий человек с рвано остриженными, прибитыми сединой волосами и рябым от ветра лицом. В грубой одежде, на руках – громоздкие стальные перчатки. Он куда больше походил на рабочего из квартала, чем на знатного человека. Держал сложный прибор с острым клювом: множество дуг, штырей, скоб, соединённых белой искрящей нитью. Гриз посмотрел тревожно, чиркнул воздух защитным штрихом. Анкарат кивнул другу: да, вижу, это оружие.

За спиной его толпились угрюмые люди, похожие не на рабочих даже – на настоящих бандитов. Анкарат видел их впервые – но всё равно казалось, каждого знает. Вон тот бритый скуластый тип с двуручным мечом за спиной стиснул зубы, выдвинул широкую челюсть, хмурится совсем как Цирд. А этот, со змеиным взглядом и перстнями на узловатых пальцах, похож на Кшетани. А вот тот, справа, щурится, жадно глядит на доспехи – совсем как Зодра… Чудно́ было видеть таких людей в самом сердце города.

Молчание, загустевшее и тяжёлое, длилось и длилось. Аметран скрестил руки на груди, неподвижный и мертвоглазый. Его воля вливалась в это молчание, желала примять людей к полу, прогнать – но люди не склонялись и не отступали. Анкарат хотел сказать: успокойся ты, не дави, мы победили, – но мир и собственный голос то отступали, то чересчур приближались. Битва, ранение, эхо зёрен Сада в голове, похожее на похмелье, злой и жгучий голос здешней земли – всё это измотало. Гриз кашлянул, Анкарат поймал его встревоженный взгляд, кивнул снова: всё хорошо.

А потом человек в тяжёлых перчатках направил остриё механизма в пол:

– Ну, чего стоять-то. Пойдёмте, поговорим.

Он назвал своё имя – Ширтэм, – и люди его отступили. Аметран подал знак Отряду, и в зал хлынул гул доспехов. А Ширтэм махнул рукой в перчатке – за мной – и зашагал в тёмную глубь дворца.

Изнутри он походил на машину, собранную из обломков других машин. Потемневшие копотью стены пахли доро́гой и пылью, как будто дворец не рос вокруг сердца города, а шагал сквозь степь. Эти шаги даже слышались – скрипучие вздохи невидимых механизмов, скрежет металлических суставов, шипение белой колдовской нити. Называлась она Оплёткой, и то была главная жила здешней земли. Оплётка соединяла любые детали, разрозненное делала цельным, помогала оживить даже самые дикие изобретения. Оплёткой Кила, всадник с символом города на доспехе, запечатал дворец перед сражением. Запечатал вместе со всеми своими людьми – чтобы никто не помешал, не сорвал его план.

Всё это Ширтэм рассказал по пути. Говорил грубовато, но совершенно по-свойски: чего ты? Глядишь на мои перчатки? Без них к Оплётке не подступиться, прожжёт до кости, зря ты её руками-то трогал. Ничего, нормально тебе, говоришь? Может, и нормально, а может, и нет, я здесь старший механик, знаю, как всё работает. И как ваша старшая кровь работает – тоже.

На этих словах разомкнулась створка новых дверей – и открыла зал, полный белым режущим светом Оплётки. Она текла по трубам и колбам, обвивала детали какого-то исполинского механизма, похожие на гнутые рёбра, свивалась пульсирующим узлом-сердцем под этими рёбрами и множеством узлов поменьше. Помещение походило на внутренности чудовища, истекающие светом как кровью.

Свет обжигал не только глаза.

Его сухой пульс бился в груди, запястьях, висках, в располосовавших лицо ранах.

– Чувствуешь, да? Наше сердце. Вот это всё Кила и хотел подорвать. – Ширтэм развёл руками, прицокнул, вздохнул: – Зря. Предупреждал его: давай договариваться. Не послушал. И что теперь? Теперь нет в нашем городе старшей крови. Разве что вы.

Оказалось, родители Килы, здешнего лидера, давно умерли, а братья пошли искать счастья в дороге, грабежах и лихих делах. Зачем привязывать себя к одному городу, когда вокруг столько путей, когда мир так огромен? Ширтэм произнёс это со смутной тоской, и в его голосе, и в биении света Анкарат услышал: власть над этим городом – несчастливый жребий, может, из-за такого жребия Кила здесь и остался, может, из-за него так легко готов был всё уничтожить. Аметран задавал вопросы, Ширтэм отвечал, Гриз заворожённо озирался, зарисовывал узлы и колбы, а мир всё белел, выгорал, пульсировал резче, больней. Но сдаться усталости, уйти – нет, нельзя. Да, этот механик говорит с ними словно знает всю жизнь, усмехается, открывает секреты, но как только почует слабость, как только почует кровь…

– И что, – собственный хриплый голос прозвучал издалека, – вы правда готовы отдать нам город? Без обмана? Я знаю таких, как вы, и вы…

– Тихо, – предупредил Аметран, но Ширтэм хохотнул, отмахнулся:

– Да порядок. Я тоже таких, как ты, знаю. Работал с вашим Правителем, продавал орудия для кораблей. Скоро увидишь, что здесь творится. Кила решился уничтожить город, лишь бы не подчиняться… но, может, не только поэтому. Если всё дальше пойдёт как сейчас, город и сам себя уничтожит. Попробуйте удержать, если сумеете.

Узел под рёбрами машины сверкнул, ослепил, и мир снова заполнился шумом кузнечных мехов, лязгом, рычанием здешней глубины. Остаток дня смазался и сгорел.

Как и следующие дни, и те, что пошли за ними.

Мгновения, когда время чуть замедлялось, обретало ясность, выстужали сердце, позволяли вдохнуть, очнуться – но таяли слишком быстро.

Вот его комната во дворце, тесная, с узкими окнами-створками, листами стен, скреплённых грубыми скобами, – не жилище, а полость огромного механизма, камера стального сердца. Зато сколько вина – всё из разных краёв, в кувшинах глиняных и железных, в стеклянных пузатых бутылках. Освещала комнату вязь Оплётки, в её жёстком свете Анкарат писал письма Амии – угольные строки прыгали по листу, шипящая боль в жилах не отступала, но Анкарат рассказывал о городе и его порядках, о непокорном нраве и о том, как зёрна Сада помогли ему победить. Писал: теперь у меня новый шрам, не пугайся, когда мы встретимся.

Шрам этот, резкий росчерк через скулу к краю губ, так опечалил Лати – вот ещё один ясный момент. Анкарат утешал её: ну, успокойся, если бы не твоё мастерство, мне всё лицо бы перекроило, нормально, не смотри на меня, если страшно, но она не слушала, мотала головой. Светлые волосы, снова остриженные в походе, вихрились во все стороны, а Лати причитала: почему ты не носишь шлем, тебе могло выжечь глаза, могло убить. Анкарат смеялся: нас защищает сила Отряда, шлемы для тех, кто в себя не верит. Лати сердилась: дурак, дурак, – и снова пыталась обработать шрам маслом из перетолчённых живительных зёрен. Анкарат был ей благодарен: следы щепы больше не разъедали кожу, а прохладные ладони Лати и сила Сада ненадолго отгоняли бродящую в жилах злость города.

Город, чужой, растущий из жёсткой, бесплодной, непокорной земли, захваченный и всё равно ничейный, шумел день и ночь. Как и тогда, на площади, шум этот походил и на праздник, и на сражение, и на возведение новых орудий и улиц. И ещё – на ярмарку, пёструю, хмельную, зловещую среди времени Тьмы. На такой-то ярмарке Атши и потеряла когда-то свою судьбу.

Ясными были и моменты, когда Анкарат вместе с Гризом обходил узкие улицы, изучал знаки в земле и на стенах. При приближении те жалились, плавили кровь, рассекали дыхание, но рядом с Гризом, наблюдая, как тот сосредоточенно чертит в путевой книге, ищет плетение в воздухе, обжигается, пробует снова, – постепенно и Анкарат учился понимать эти знаки. Понимать – и черпать в их воле новую силу. Такую же злую, жгучую, непокорную, как будто созданную в лад с его сердцем.

Гриз говорил:

– Пытаюсь представить, как это было. Когда Атши и… ну, она, – сбивался, мотал головой, губы кривил болезненный излом, – этот город и правда – как злой дурман. Может разъесть судьбу словно ржавчина.

И смотрел на Анкарата, хмурился, щёлкал пальцами в новых перчатках, защищающих от Отплётки. Будто и теперь искал нить, нужный знак, который оградил бы от этой ржавчины, от перемены судьбы. Взгляд его был таким же, как когда-то перед Испытанием, и эхо слов, сказанных тогда, звучало так отчётливо и близко, что Гриз мог и не произносить их вслух. Тогда Гриз боялся, что Анкарат не вернётся из Испытания прежним, а теперь – что город, отнявший судьбу его матери, изменит и Анкарата.

Зря. Килч был прав: Анкарату нравился Медный город, свободный и бурный, полный изобретений и новостей. Даже с бандитским его населением оказалось легко подружиться – может, и слишком легко, но какая разница? Каждый здесь умел веселиться и драться, каждый знал и прожил столько историй – о лабиринте улиц Изумрудной Печати, о разбитых островах возле Горького Прибоя и кораблях из кости Проклятий в его порту, и даже о земле по ту сторону моря, земле влажных лесов, печальной луны Таэ, земле разлитого в воздухе колдовства, земле без власти над людьми, городами и их сердцами. Людей, искавших счастья в дороге, но возвращавшихся из самых опасных странствий, звали посланниками, и они вместе с механиками заменяли в Медном городе колдунов и, кажется, вообще всю знать.

Истории посланников Анкарат пытался рассказать Амии в письмах – получалось сбивчиво, плохо, ещё хуже из-за того, что Амия не отвечала. Анкарат помнил: среди Тьмы письмо доставить непросто, но помнил он и о том, как быстро они добирались к Вершине после праздника Жатвы, после Испытания, после первого расставания. Впрочем, медленно двигались и все остальные вести: никто точно не знал, когда приедет Правитель, когда объявит следующий шаг.

И Анкарат погружался в жизнь города, срастался с ним, позволял его знакам прорасти в сердце, Оплётке – обвиться вокруг костей. Обжигающая боль, постоянная кусачая злость как будто проявляла в нём что-то новое или звала что-то, всегда звучавшее в глубине потемневшего сердца.

Знакомую жажду – свободы, новых открытий и битв.

Стремленье… к чему-то, для чего пока не было слов.

Шид однажды спросил: как думаешь, если бы всё случилось иначе, может, здесь бы мы и оказались?

Они только закончили тренировку и шагали к месту новой пирушки – какому-то притону, похожему на амбар, почему-то выстроенному совсем недалеко от дворца. Город тонул в красном вечернем свете, длинные тени Анкарата и Шида пересекались с угловатыми тенями машин. Шид сегодня выучил новый удар, почти выбил меч у Анкарата из рук. Шид так вырос, собрал себе новый доспех навроде других здешних доспехов, чудно́й и пёстрый. Шид смотрел так пристально, живо. Ни следа Испытания и потери. Анкарат им гордился, хоть и не знал, имеет ли право.

– Да, – кивнул Шид сам себе, – наверняка оказались бы. Вместе.

Сердце полоснула вина, а потом – злость. Анкарат стиснул зубы: разве? Разве вы решились бы покинуть квартал, разве хотели куда-то идти? Нигде бы мы вместе не оказались, вы так и перебирали бы безделушки на чердаке Ламта и были бы этим счастливы, а я…

Да, может быть, если б судьба повернулась иначе, здесь я нашёл бы другую свободу. Может, она оказалась бы сильней похожа на ту, которой я так желал.

Ничего этого он, конечно, не сказал вслух. В этот вечер они с Шидом напились до беспамятства. Под утро, кажется, Шид даже плакал, как в детстве, когда боялся, что Тьма никогда не уйдёт. В ту ночь и Анкарат готов был в это поверить – так низко она припала к земле, так безраздельно властвовала в Медном городе.

Увидел это, очнувшись на пустой улице. В амбаре-притоне стоял густой винный дух, перемешанный с запахом машинного масла, тяжёлый, мутящий. Нужно было растолкать Шида, отвести назад во дворец, но до того – отдышаться, прояснить мысли.

Резкие очертанья домов, тут и там обвитые белой лозой Оплётки, чёрная земля, чёрное небо – всё замерло. Даже злое шипение глубины стихло. Город рухнул в глубокий сон. Тьма как будто вращалась вокруг, вращалась тёмным вином в чаше. Прошедший вечер гремел, колотился в висках. Сейчас в этой тишине, в этом вращении Анкарат знал: Шид плакал не только о неслучившейся судьбе брата, но и той судьбе, которую не мог теперь покинуть, и о той, которую выбрал на Скале Правосудия и которую Анкарат отобрал, а теперь не мог возвратить. А что думают остальные?

Имра совсем оправился, нашёл в Медном городе девушку – скуластую, мрачноватую, угол рта прошит вертикальным шрамом, на одном плече – тяжёлая коса, на другом – механическая птица. Её звали Ану, она смеялась новым имриным шуткам – надломленным, всегда отдающим казнями, увечьями или смертью. Имра даже поселился с ней вместе, говорил: клянётся, что отправится в путь с гарнизоном, когда придёт время. Только ты уж береги её от Испытания, ладно? Забились? Попросив об этом, смеялся, и теперь, среди Тьмы, среди молчания земли и солнца, Анкарат слышал, какой это исковерканный смех.

Курд ворчал: как бедно живёт Медный город, жрать нечего, вино горькое и дурное, хоть оружия навалом да и с местными есть о чём поболтать. Он добавил к своей цепи металлический клюв: пусть будет не хуже, чем у хлыща из Сада, правильно? Так? Никакие чудеса, никакая магия, никакой подземный огонь больше Курда не волновали. Он стал таким только теперь? Или Испытание его изменило?..

Китем не ошибся. Испытание их сожгло, покалечило. А что не смог выжечь Дом, теперь заберёт война.

И зачем всё это? Ради чего? Только чтобы исполнить судьбу? Только ради собственной свободы?

Анкарат прислонился к стене амбара, стукнул её затылком, ещё, ещё раз. Мир молчал, молчали земля и солнце. Всюду Тьма. Как огромный чёрный зрачок.

– Эй!

Рядом стояла девчонка, совсем малявка. Бледная в синеву, как луна, зрачок затопил глаза. Голову склонила к плечу, смотрела так, будто узнала.

– Не успокоишься, – голос струился издалека, – пока всё здесь не разрушишь?

Чудно́й вопрос. Ну да, Анкарат захватил её город. Убил человека правящей ветви, последнего, кто за них отвечал. Или спрашивает про другое? Про мир за пределами? Про судьбу, исполнение которой этот мир разрушает?

Какая разница.

– Может, и так.

– Ладно.

Она кивнула, зажмурилась – и глаза её посветлели:

– Я передам.

– Что?

Анкарат встряхнулся. Теперь девчонка казалась совсем обычной: взъерошенная, курносая, на поясе связка кинжалов. Вроде знакомая даже – кажется, видел Шейзу с её старшей сестрой.

– Твой друг спрашивал, куда ты делся, просил найти. Передам, что ты здесь.

Вдохнула глубже, словно хотела спросить ещё что-то, но не решилась.

Отступила на шаг – и исчезла.

А Тьма осталась.