Встречи с Проклятьем избежать не удалось.

Выжидая и двигаясь медленней, лишь потеряли время: в середине следующего дня, больше похожего на разбавленную кислым молоком ночь, степь словно расслоилась. Над туманом и пылью взмыло существо, подобное морскому скату, но в кайме стрекочущих молниями шипов, тенью своей способное укрыть небольшую деревню, а тушей, наверное, и раздавить. Проклятье плыло навстречу медлительно, будто бы даже сонно, тянуло запахом грозы и сожжённой травы. Молнии били в землю, и каждый удар покалывал пальцы – всё больнее и ближе. Ритаим сказал тогда: давайте его объедем, безымянные Проклятья, Проклятья без городов никого не жалеют. Гарджи вдруг взорвался: трус, как ты вообще прошёл Испытание? Для чего было звать это Испытанием? Вы просто ещё один гарнизон! Ритаим откликнулся сухо: просто щажу людей, – ну а Гарджи его послал.

Анкарат оборвал их спор, подал знак звену, и они обогнали строй, объединили силу, ударили. Сражение с этим Проклятьем походило на сражение со штормовым морем. Чёрное тело било волнами, шипами целилось в сердце, обжигало молниями. Но земля – ещё ничейная, земля без дорог, земля времени Тьмы, отвыкшая от людей, лежащая вдали от караванных путей, – земля говорила Анкарату, что Проклятье скорей удивлено, чем яростно. Такая далёкая сила, сила изменяющей крови, раскалённой земли – что делает здесь, так далеко от своего сердца? Проклятье как будто видело сон и не понимало этого сна.

Его время, – бросил Анкарат Гиртарэму, и замешательство Проклятья сделалось темнее и глубже, волны тела потяжелели, замедлились, молнии били реже и невпопад. Их время, время их схватки, замедлилось тоже, сон чудовища затягивал зыбким песком. Анкарат позволил этой силе подхватить себя, потянуть сильней, под непроглядную тень, – теперь отпусти.

Мгновения вновь заструились свободно.

Проклятье колыхалось над ним, пахло солью, полынью, горечью и грозой – давящий, плотный дух. Анкарат задержал дыхание, кольнул шпорой Чатри – та лягнула землю, взлетела – и ударил. Незнакомый знак на клинке сверкнул, нашёл огромное, растекшееся в теле чудовища сердце.

Сейчас!

Общая сила разорвала Проклятье в клочья. Туман почернел от его крови.

Гриз попросил задержаться, чтобы вместе с другими чародеями собрать шипы и обрывки шкуры для амулетов. Анкарат разрешил, поблагодарил вполголоса – теперь он успеет стереть кровь и запах Проклятья. Ритаим и другие люди Сада к месту сражения старались не приближаться. Анкарат видел: их страх – не тот, что мучает Гриза из-за высоты или опасности. То был страх из-за совершённого на глазах преступления. Эти люди привыкли к защите одного из Проклятий, веками приносили ему жертвы. Такую жестокую расправу им непросто было принять.

Ритаим опустил голову, ветер принёс обрывок, тень слов: подло, бесчестно…

– Вот бы с городами было так же легко! – воскликнул Иртрана – кажется, специально, чтобы его подразнить.

– Ну, – откликнулся Анкарат задумчиво, – Килч говорит, все они в чём-то похожи, Проклятья городов и безымянные.

Но разница всё же была.

Это Проклятье с Анкаратом не говорило.

Земля, забывшая людей, а может, и вовсе не знавшая, теперь молчала. Как будто бы опустела.

Но через мгновения наполнилась силой и гулом армии, зазвучала грозным золотым гулом.

Изменилась.

Медный город приблизился несколько ночей спустя.

Сперва изменился голос земли – каждый шаг Чатри разбегался звоном по мёртвой траве, гулким, глубоким. Анкарат снял с пояса походную линзу, настроил оправу. Сперва та ловила только туман.

А потом сквозь дымные его волны забрезжила медь – стена как обитый металлом борт корабля, ещё дальше блеснул силуэт – шипастый, скалящийся в небо. Словно алебарда, вонзённая в землю лезвием вверх. Должно быть, дворец, или Вершина, или – как зовётся здешний доспех для сердца земли?

– Вижу город! – Анкарат крикнул и бросил сигнал – он ехал впереди гарнизона и впереди звена. Мгновением позже из тумана вырвался Гриз – петляя, с трудом удерживая нервного злого коня, до сих пор нисколько к Гризу не привыкшего.

– Дай взглянуть, – попросил, отдышавшись. Приближение города – значит, приближение их настоящей задачи. Гриз должен держаться рядом. Всё правильно. Анкарат передал линзу.

– Совсем близко… – проговорил Гриз.

Даже издали Медный город ничем не походил на Сад.

Это была крепость, ощерившаяся и грозная.

Вижу тебя, – звучала земля, – слышу тебя. Уничтожу тебя. Лучше вернись. Беги, беги, беги.

– Мало времени, – предупредил Анкарат.

– Да, – откликнулся Гриз рассеянно, – это ведь здесь…

– Что – здесь?

– Здесь они встретились. Атши, моя мать и отец. Здесь оборвалась их судьба. Их Путь…

Гриз выталкивал слова с усилием, словно горло ему забили комья чёрной земли. Он стиснул губы, но Анкарат услышал непроизнесённое. «Здесь оборвался их путь. Значит, может оборваться и мой».

Атши…

– Я был у Атши. – Анкарат знал: не время, но голос не слушался, попытки сдержаться, заткнуться только кромсали рассказ. – До праздника. Был в твоём первом доме. Она оставила мне послание.

Гриз очнулся и распрямился, впился пристальным птичьим взглядом. Теперь остановиться было совсем невозможно, и Анкарат рассказал всё до конца. Про символы на стенах и ржавые следы на руках. Про ночь, когда родители Гриза шли прочь. Про её напутствие.

Показал знак на мече.

– Не знаю, что она сделала… не знаю, где она. Но она сказала: «Теперь я могу вернуться». Значит, её Путь не оборвался.

Глаза Гриза сделались непроницаемы, серая бледность сошла. Он молчал. Анкарат будто слышал, как в душе друга рушатся и вновь выстраиваются преграды – линии знаков, опоры, которыми Гриз окружил сердце.

– И ещё, – Анкарат выдохнул громче, хотел тряхнуть за плечо, но сдержался, – тогда, перед пожаром… Это неправда. Она отчаялась, но не делала им никакого зла. Сказала, будто заколдовала землю, чтоб тебе легче было уйти.

Взгляд друга блеснул, Гриз уронил голову, волосы упали ему на лицо. Прошептал:

– Знаю.

Ветер взвывал над ними. Давил невидимый силуэт Хребта в темноте.

Гриз вернул Анкарату линзу, проговорил глухо:

– Об этом ритуале она мне не рассказывала. Не думай об этом сейчас…

Хотел добавить что-то ещё, но вдруг уставился в небо:

– Там знак. – Гриз вскинул руку, попытался выхватить из воздуха нить и сразу отдёрнулся. – Ищет Аметрана, или…

Что-то падало с неба – кинжал, нет, что-то хищное, с ярким стальным оперением, острым загнутым клювом – медная птица! Анкарат спрыгнул на землю, хлестнул коня Гриза ножнами по крупу – тот метнулся в сторону, умница Чатри – в другую. Птица падала всё быстрей, слепила, и Гиртарэм не мог дотянуться, поймать её вовремя. Анкарат выбросил вверх руку с мечом – сталь врезалась в сталь, полыхнуло медной щепой, искрами, паром, и мир погас.

В темноте всё гудело, давило, где-то рядом и всюду вздыхали кузнечные меха – с шипением, с хрипом. Вместо подземных вод или солнечных жил на глубине тёк жидкий металл, торил новые русла, звенел, звенел. Образы смешивались, толклись, давили на кости черепа – словно взрыв ошпарил не медной щепой и огнём, а дурным вином или ядом. Туман, чёрный от крови растерзанного Проклятья, густел смолой, не давал вдохнуть. Уничтожу тебя, станешь моей землёй, опоздал бежать. Анкарат зарычал, под рёбрами заклокотала ярость, горькая, чёрная – словно лопнуло потемневшее сердце и его чернота перемешалась с кровью. Как смеет мне угрожать, моя воля сильней! Но тьма наваливалась, гасила последние искры сознания…

– Очнись, – Дарэш встряхнул, вернул ощущение тела, запах земли, боли в располосованном лице.

Ощупью Анкарат нашарил на поясе сумку с зёрнами сада. Зерна выскальзывали из окровавленных пальцев, но несколько удалось прожевать.

Сладкий вкус прогнал гул и тьму, слипшийся мир вновь разделился на небо, землю и ломаный контур Хребта. И туман вокруг оказался вовсе не чёрным – кипел движением, силой окружившего Анкарата звена. Замерли полукругом, поодаль. Тэхмирэт стиснул повод Чатри, Гиртарэм удерживал время, Иртрана стрелял – каждый выстрел бил волной общей силы. Железные птицы взрывались в ночном небе, рассыпались снопами искр. Каждый взрыв выхватывал из темноты золото доспехов и неподвижные лица. Анкарат не хотел всматриваться – не желал увидеть в глазах этих смелых людей, тех, кем восхищался, даже отблеск страха.

– Отступаем. – Приказ Аметрана пробил спицей висок. Но слушать эти приказы Анкарат больше не был обязан – их связь осталась теперь только связью Отряда.

Анкарат встряхнулся, бросил в рот ещё одну горсть зёрен, и мир вспыхнул, зазолотился, пронзительный, яркий, словно не Тьма лежала вокруг, а новый Рассвет. Засохшая кровь скреблась на лице, но раны больше не болели, только тянули издалека. Анкарат выхватил повод у Тэхмирэта, вскочил в седло.

– Нет. Мы идём. Они этого не ждут. Держите строй, двигайтесь следом – но не слишком близко. Прикройте нас, если сможете, если нет – обойдёмся.

Аметран не ответил, но Анкарат ждать ответа и не собирался. Сила Сада щекотала сердце, гнала вперёд. Ярость, полыхнувшая в темноте, раздутая шумом невидимых кузнечных мехов, зачернила эту силу, обжигала.

О чём он думал до того? Атши? Опасность? Гриз?

Да, Гриз! Гриз где-то здесь, Гриз поможет ему победить!

– Направь Гриза ко мне, когда мы будем у ворот.

Хлестнул Чатри и рванулся вперёд.

– Ты сам как Проклятье, – бешенство Амтерана звучало чёрно и ровно, – безмозглый. Сдохнешь там.

Но сила Отряда медленно поднялась, покатилась следом – волной, лавиной, набирающей мощь.

Медный город походил на огромный ощерившийся механизм. Звено мчалось в молчаливой, как будто мёртвой степи, и общим их зрением, одновременно смазанным и обострённым, Анкарат выхватывал детали. Стена из металла, окованные цепями ворота, зияющие бойницы в остроконечных башнях, на стенах – орудия и наблюдательные линзы. Анкарат слышал и рябь за спиной – Аметран направил за ними следом воинов Сада, их сила дрожала, рябила страхом – нас раздавят, раздавят. Эта рябь только заостряла решимость, общую злость звена. Да, этот город – железная крепость, но мы пробьём её как таран, прогрызём, наша воля сильнее, сильнее, сильнее всего.

Посмел угрожать мне, посмотрим, кто здесь станет землёй!

Железных птиц становилось всё больше, силы звена не хватало, чтобы разбить всех, воздух горел, сыпались жалящие осколки – но в потоке общей воли звена, слитной, кипящей, не существовало ни боли, ни осторожности.

Одно из орудий поворачивалось навстречу – но медленно, слишком медленно.

Анкарат позвал огонь, и поток пламени поднялся, ударил ворота штормовой волной, полился по железной стене, оплавил перья механических птиц. Орудие замерло, воздух подёрнулся запахом жжёных волос, кожи, горящей плоти – металл раскалялся, белел. Вместе с пламенем выгорало дыхание – никогда Анкарат не удерживал такую массу огня, никогда не забирал у солнца так много. Как долго получится её удержать, сколько осталось ударов сердца? Даже сила звена, прежде казавшаяся безграничной, выгорала сухим листом.

Что делать?

Ждать, пока приблизится Аметран, зачерпнуть силу Отряда?

Ворота открылись, и сквозь пламя прорвались всадники Медного города – двадцать человек, пятьдесят? Высоту разметал вопль рога, резкие, отчаянные приказы. Кто-то пытался их удержать, как Аметран пытался удержать Анкарата. Неважно, всё это неважно, рукоять меча прикипела к ладони, к линии клятвы, и движения направляло кипение крови – собственный гнев, и сила Сада, и голос солнца, слепящий, разгорячённый. Машина смерти разметала чужих людей, искры их жизней падали в чёрную землю, гасли, и земля шипела, ярилась.

Когда вокруг стало больше воздуха, рядом заметалась тень, длинная, с узким пятном лица, кто это, враг, чужой колдун, нет, пальцы чертят знакомые символы, земля, медь, прорыв, яркие нити – Анкарат едва успел остановить клинок.

– Сейчас, – выплюнул Гриз, задыхаясь.

В этот раз не пришлось полосовать ладонь, чтобы отдать земле кровь. Кровь Анкарата горела всюду, становилась чёрной землёй, и сила этой земли, раскалённая, шипящая, буйная, злая, хлынула навстречу, побежала по жилам, стиснула сердце новым узлом.

Ни договора, ни ритуальных слов, ни обещаний.

Анкарат ворвался в город, а следом ударила волна силы Отряда.

Улицы блестели металлом, узкие, зажатые между домами с зубчатыми крышами. Земля шипела разгорячённо, как будто Чатри не пыль взбивала копытами, а обжигающий пар. Медный город обратился плавильным котлом, с высоты летели копья, раскалённые стрелы, нет, клыки здешних орудий, в чаду скачки похожие на град разрушительных знаков. Знаки эти спорили, перебивали друг друга: одни горели, другие гасили огонь, и так же – люди. Здесь не было ни Отряда, ни звеньев, город защищали маленькие разобщённые группы. Доспехи, оружие – всё словно надёргано из ящиков контрабандистов, да и сами воины походили больше на Зодру и его подельников. Одни бросались наперерез и сражались, другие замирали, решая, отступить или биться, а потом кто-то восклицал: я с вами! – и рядом с воинами гарнизона вставала новая дюжина. Воля города дробилась и рассыпалась.

Сутолока лиц, голосов, выстрелов, кто-то преградил путь – и одним ударом Анкарат выбил его из седла, рядом с Чатри помчался конь без хозяина, с белёсыми, дикими глазами, залитой кровью спиной, Чатри куснула его – отстал. Город пульсировал грохотом сердца, гром и лязг взрывающих землю знаков лопался в голове, каждый скачок отзывался болью, каждый вдох – раскалённым металлом вместо воздуха, углём, раздирающим жилы. Эта земля не хотела их, не хотела его, она злилась, желала стереть, испепелить, но их воля и пульс уже переплелись и стягивались всё туже, новой уродливой клятвой, узлом на клинке. Посмотри на своих людей, они – пыль на ветру, моя воля сильнее всего, что ты знаешь, крепче всего, что здесь есть, они отступают, гибнут, они тебя предают, а я не отступлю – никогда, никогда, никогда.

К центральной площади прорубился под посветлевшим небом, шум боя кипел позади. Шрамы от медной щепы снова жглись, мир плыл, раскачивался, рябил. Сквозь эту рябь к облакам поднималась острая пядь, разветвлённое лезвие огромной алебарды. Медный дворец даже вблизи не походил на жилище, нет, то было оружие, накалённое гневом земли. Стены скрыты литыми пластинами, размашистыми символами, башни-лезвия скалятся, в окнах-бойницах мелькает пламя.

У подножия крутой лестницы замер всадник – как и сам Анкарат, без шлема и такого же, кажется, возраста, но в доспехе, как будто собранном в грабежах. Нагрудник с размашистым знаком города, оплечья, наручи, перчатки – всё из разных металлов и кож, всё подогнано кое-как. Вместе этот доспех держала живая нить – сперва показалось, стальная, но приблизившись, Анкарат увидел: колдовская, полная силы.

Всадник отрывисто рявкнул на местном наречии – и стены дворца, и земля дрогнули, зашипели жаром и злобой. Чатри жалобно заржала. Жидкий металл в жилах накалился сильней, боль стрельнула сквозь лёгкие, вырвала из груди дыхание.

Но и себя, и Чатри жалеть было поздно. Анкарат вскинул меч, отвёл в сторону, рванулся вперёд.

И позвал огонь.

Новый город, объяснял Килч когда-то над чёрной водой, среди сладких запахов, белых стен, новый город – как чужой колдовской круг. Пока вы не станете с ним едины, огню сложно будет тебя услышать. Лучше выбери другой способ для битвы.

Анкарат спорил: огонь всегда меня слышит, всегда приходит. Солнце земли одно, откликнется везде. Килч вздыхал: да, ты прав. Делай как знаешь. Просто запомни, что может случиться иначе.

Кровь кипела, рукоять меча жгла ладонь, но огонь не откликался. Чужой всадник сражался отчаянно и подло, метался и отступал, легко отбрасывал удары, словно угадывал заранее. Анкарат знал эту манеру боя, так дрались контрабандисты: ловко, стремительно, но никто из них не был так хитёр, не чуял следующее движение так точно.

Его город, сказал Дарэш, он слышит, как движется твоя кровь.

Мир качался, оплывал и темнел по краям.

Анкарат стиснул зубы, позвал огонь снова, обрушился градом новых ударов – смазанных, расшатанных, будто пьяных.

Солнце звучало в чёрной земле, земле обозлённой и непокорной. Искра его побежала вверх, вверх, ближе, ближе, сквозь застывшую степь, сквозь узкие улицы, кипящие боем, по площади, ближе, ближе, вспыхнула в сердце, и кровь, загустевшая медью, вспыхнула, разгорелась, огонь полыхнул в ладони, расцвёл на клинке, взметнулся, усиленный знаком-узлом…

– Стой! – Всадник рванулся в сторону, вскинул руку. Анкарат не стал слушать, хлестнул огненной плетью – снова мимо. – Да остановись ты! Этот город вы не возьмёте!

Живая нить его доспеха сияла белым, возле ладони – ослепительная.

И такая же белая нить оплетала дрожащие стены дворца.

Анкарат остановился, пламя плясало на клинке, рвалось вверх, сжигало кровь и дыхание.

– Понял? – Угол рта чужака дёрнулся, лицо, белки глаз, волосы, зубы – всё казалось перекалённым, выгоревшим. – Я всё здесь разнесу, уничтожу город. Всё лучше, чем…

Анкарат не успел ни о чём подумать.

Со стрекотом, рассыпая искры, воздух пробила молния – и сшибла перчатку врага, оторвала руку до локтя. Он согнулся и взвыл, конь поднялся на дыбы, сбросил всадника. Новый шквал белых искр ужалил, добил – и смазанный мир остыл, сделался чётче. Анкарат увидел: не молния, нет. Это цепь. Ритаим застыл напротив – лицо совершенно бескровное, глаза остекленели. За спиной – толпа местных в их дурацких доспехах.

– Не очень-то честно, – сказал Анкарат, – бить в спину.

И рассмеялся – хрипло, надорванно. Ритаим посмотрел на него как на безумца – такой чудной, такой ошарашенный, что остановиться было никак невозможно. Наконец Ритаим улыбнулся тоже. С узких улиц на площадь съезжались воины Отряда и гарнизонов, усталые, измождённые, и только увидев своих людей, Анкарат смог прогнать рваный смех и вдохнуть ровно, без боли.

Они победили.

Снова.