Ветер взвывал, баламутил пыль над землёй, в темноте, неотличимой от низкого, комковатого неба.

Судя по картам и чародейским приборам, они уже давно двигались мимо Хребта Земли – но в обрывках тумана, в загустевшем и мутном воздухе его было не высмотреть. Не высмотреть глазом, а прислушавшись сердцем, Анкарат различал грозную, густую тень, похожую и непохожую на тень Вершины. Тяжёлую, подпирающую небо. Различал запах металла, глубину и путаницу пещерных переходов, не раскалённых, знакомых, залитых багряным светом каньонных путей, нет – древних, гулких, высоких. Что-то пряталось там, в глубине, стоило бы узнать, приблизиться, послушать внимательней – Анкарат даже придержал Чатри.

Может, и правда свернуть, выяснить?.. Никто не остановит – он теперь остриё наступления, ближе к свободе, чем когда-либо прежде.

Хребет темнел за туманом, будто бы надвигался сам.

– Анкарат!

Мимо гарнизонного строя, взбивая туман и пыль, ехал Ритаим. Бег серой лошади казался замедленным, вязким – то ли из-за слишком густого воздуха Тьмы, то ли из-за того, что даже теперь, после Испытания, после всех тренировок такими же плавными и долгими оставались движения родившихся на земле Сада – и воинов, и их лошадей. Лишь живая серебристая цепь, оружие с пророщенным зерном Проклятья, сверкала, вилась вокруг Ритаима змеиными кольцами. Оружие новых соратников было умнее и яростней их самих.

Пустить бы Чатри в галоп, помчаться к Хребту – но Анкарат сдержался. Может, тут что-то важное. Жестом и мыслью остановил гарнизонный строй. Без движения тяжёлое небо навалилось, сдавило воздух.

Ритаим пустил лошадь шагом, сизый туман облепил её бока, ноги тонули в темноте. Воины гарнизона следили за ним – кто с интересом, кто презрительно, кто скучая. Пусть Ритаим и прошёл Испытание своего города, а значит, был крепче связан с силой земли; пусть он отвечал за собственное звено и сотню бойцов, люди Старшего Дома считали себя лучше воинов Сада. Вроде и несправедливо: никто из окраинного гарнизона до сих пор не сражался. Впрочем, за стенами никто из них тоже не прятался. Так что, может, и справедливо. Немного.

Наконец-то приблизившись, Ритаим коротко поклонился, попросил о привале. Конечно же. В чём ещё могло быть дело. Люди города, где каждое время года было новым Рассветом, боялись времени Тьмы. Кажется, даже сильней, чем битв.

Анкарат мотнул головой:

– Нет! – И объяснил терпеливо: – Нужно быть у Медного города прежде, чем там подготовятся к нашему появлению.

Ритаим то ли вскинулся, то ли вздрогнул из-за слов о приближении битвы, сильней стиснул повод лошади. Сын одной из семей старшей крови Сада, один из лучших его воинов – именно он сражался с Анкаратом в прошлую Сердцевину, на белом песке, среди плеска листьев ещё беспечных, неизменённых. Ритаим был старше – как и все другие главы сотен. И он не забыл своё поражение.

На излёте Сердцевины этого оборота, из сегодняшней Тьмы, похожей на перезрелый, знойный мираж, перед Испытаниями новых звеньев Сада Амия рассказывала: Ритаим всегда вызывался для таких поединков, до того дня никогда не проигрывал. «Старался меня впечатлить, – рассмеялась шелковистым, жестоким смехом, – надеюсь, пройдёт Испытание». Что-то было в этом смехе, в этих словах, Анкарат нахмурился, пытался спросить ещё, но Амия пришла в такой восторг от его ревности, что разговора не получилось.

Был ли для ревности повод, не было ли – но каково человеку стоять перед чужаком, помнить боль разрубленной ладони, ждать впереди новую боль, просить об отдыхе? Склонив голову в поклоне, не поднимая глаз? Анкарат не знал, сочувствует ему или злится на эту покорность.

– Приборы говорят, мы можем встретить бурю. – Мягкий выговор делал интонации ещё более просительными, почти жалкими. Прозрачные глаза подёрнулись мутью усталости, мудрёная коса растрепалась, дорогой доспех посерел от пыли, – или Проклятье. Аметран согласен подождать до утра.

Анкарат стиснул зубы. Как будто важно, что сказал Аметран!

Чатри поймала его настроение, коротко заржала, загарцевала – вперёд, вперёд! Но лицо Ритаима казалось совсем измождённым, полустёртым усталостью и Тьмой. Белые искры живой цепи потрескивали, но не отражались в глазах. Как поступить?

– Может, действительно отдохнём? – крикнул Шид. Он вышагнул из строя, коснулся плетёного браслета на запястье и вцепился в крестовую перевязь на груди – носил теперь два меча за спиной, новое оружие, созданное в Саду, стремительные, яркие клинки. Полгода в белом городе, может, не исцелили Шида, но точно ему помогли. Он вытянулся, смотрел и говорил твёрдо и прямо, научился сражаться, а если и замирал, уставившись в пустоту, то лишь на долю мгновения, чужой человек и не заметит. «Какой молодец, – говорила Амия – она часто приходила посмотреть на тренировки, – да, его старший брат погиб, но разве ты не лучше о нём заботишься?»

Старший брат…

– Ладно, – Анкарат придержал Чатри, та недовольно фыркнула, – отдохнём до утра.

Костры лагеря, свет и гул доспехов Отряда в густой ночной сизи казались отсветами ушедшего тепла.

В Саду-на-Взморье они провели остаток Рассвета, и всю Сердцевину, и первые дюжины Жатвы.

Медовый, распаренный воздух и время, в этом воздухе растворённое, как будто густели, застывали вокруг янтарём. Стремительны стали только встречи с Амией.

Стоило Правителю покинуть город, Тория явился в комнаты Анкарата – просторные, камень здесь словно впитывал солнце и морской ветер, цвет стен перетекал от оттенков речного песка к серебру – и спросил о ритуале. Он был трезв, говорил сухо, почти что резко. Анкарат понял: ответ уже известен, Амия рассказала. Не разозлился – Тория ведь беспокоился о сестре.

Сама Амия, услышав про разговор с Правителем, сперва взмахнула лёгкими ладонями, вспыхнула: ах, я просила совсем не об этом, ну что ты, нет, конечно, я рада, но…

Но когда Анкарат договорил, повторил вслух ответ Правителя – глухим, выцветшим голосом; когда повторил его объяснение: «Пока ты не свободен от клятвы, ритуал невозможен», – Амия словно погасла, уронила руки на колени, сцепила замком.

– Значит, – сказала тихо, голос сквозил зыбью белой не-жизни, – до тех пор ты принадлежишь только ему?..

Анкарат возмутился, стал спорить: нет, я твой, давай рискнём, давай проведём ритуал по вашим правилам, пусть Тория проведёт его или кто там ещё это умеет, хочешь, заставлю Килча, но Амия прижала палец к его губам:

– Скажи ещё: «Давай сбежим».

Она улыбнулась, и в тонкой этой улыбке сквозил яд, яд и холод. Анкарат замолчал, отвернулся – не хотел видеть её такой, нет, она не такая. Амия любит его, конечно, ей больно. Никакого яда в этой улыбке, лишь боль. Кажется, впервые они так долго молчали наедине. Сквозь молчание взвывал ветер, бесприютный и злой, ветер будущего похода, всех возможных опасностей, что ждут Анкарата в этом походе, ветер времени, что пройдёт до окончания кампании. Анкарат знал, что должен сказать. Если это слишком тяжело, не жди. Ты ничего не должна мне.

Должен был, но не смог. Это Амия, его Амия, солнце и золото, самая прекрасная девушка в мире, самая отважная и нежная, нет, он не может её отпустить, нет, ни за что. Чем дольше длилось молчание, тем сильнее шумела кровь, тем жарче, невыносимей, почему бы и не сказать: «Давай сбежим»? Почему не попытаться? Анкарат разорвал молчание, развернулся к ней, притянул к себе. Амия подняла на него глаза – сухие и ясные, прижала к его лицу маленькие ладони. Анкарат понял вдруг огромную власть этих маленьких лёгких рук: если захочет, сможет его удержать, вырвать из этой судьбы, вместе они отыщут другую, направят в другое русло, узнают землю иначе.

Амия прошептала:

– Если ты станешь моим, только исполнив судьбу – исполни её скорей.

Так они и решили.

Но оказалось, Тория не согласен. Когда Анкарат повторил ответ Правителя вслух, Тория выдохнул, заговорил – и слова шипели, как облезающая чешуя:

– Раз тебе не разрешили ритуал, никакого сговора между нами не будет, прости уж.

Так самодовольно, что захотелось ударить. Как он смеет, убил собственного отца, получил власть через сговор с врагами – может, и следовало всё это выплюнуть Тории в лицо, или ударить, или – лучше всего – позвать силу этой земли, напомнить, кто главный на самом деле.

– На самом деле, – сказал вдруг Дарэш, голос такой близкий, что по воздуху побежала рябь, – главный здесь – твой отец. Он отдал землю этому типу. Не забывай.

Да, отдал, но справедливо ли?

«Есть разница? Скорей бы отправиться дальше».

Анкарат не стал отвечать Дарэшу, а Тории сказал:

– Мы с Амией не расстанемся.

Тот развёл руками плавным, летящим движением:

– Ну, попытайтесь. В ближайшие дюжины это будет несложно, а когда ты уйдёшь?

После этого разговора Амия рассердилась на брата, клялась, что его решение ни на что не повлияет, – но открыто перечить не стала. Больше не обнимала Анкарата при чужих, не скользила с ним рядом по коридорам или дорожкам дворцового сада. Зато присылала записки, сперва похожие на первые письма, но с каждой новой всё более бесстыдные, страстные, назначала места тайных встреч – в утонувшем в цветах маленьком доме у городских окраин, в чайной возле резного моста над рекой, в одной из портовых лавочек, где можно было устроиться в саду на крыше, пить вино с цукатами и наблюдать за кораблями. Каждая встреча сгорала слишком лихорадочно, быстро, каждая приближала разлуку.

Рассвет отцветал, разгоралась Сердцевина, кораблей в порту становилось всё больше. Самый приметный прибыл из Изумрудной Печати. Крутобокий, огромный, борта украшены массивными сферами самоцветов.

– Как те, что в земле, – сказал Дарэш задумчиво, – и те, что идут из наших каньонов. Только молчат.

Печать покупала у Сада зерно, фрукты и овощи, вино и мёд, их дружба была тесной и давней. Аметран предупредил, что во время визита все должны быть осторожны, лучше всего – поставить посты во дворце.

– Будет выглядеть жутко, – возразил Анкарат. – Если Тория скажет, как собирался, что Сад-на-Взморье решил объединиться с нами, позвал нас по доброй воле, никто ему не поверит.

– Нам не доверие их нужно. Нужно, чтобы всё прошло спокойно, – возразил Аметран, – они уже всё знают.

Решение Правителя сделало его приказы необязательными для Анкарата, и в день прибытия гостей он отправился в порт вместе с Амией, первым увидел корабль и людей Печати. Амия смеялась: ваш военачальник боится зря, они не воины, а торговцы, волноваться не о чем. Но и корабль, и люди – всё казалось таким непонятным, чуждым. Жители Сада-на-Взморье будто продолжали движение ветвей, лоз, ветра над кронами и водой. Люди Печати же казались созданными из совершенно другой, незнакомой породы, вылепленными из широких брусков красной глины или вытесанными из камня. Степенные, тяжёлые движения, каждый шаг выбивает пыль, каждый взгляд – отпечаток. Это тревожило, и это будило жажду: какая она, их земля? Как звучит, что ответит на призыв крови?

Если, конечно, воля земли поведёт их так далеко.

В эти знойные дни, одновременно лихорадочные и безмятежные, полные ожиданием одновременно иссушающим и тревожным; дни, рассечённые тренировками Отряда и будущих новых звеньев – дворец для этих тренировок не годился, и места для них приходилось искать за пределами города; дни, переплавленные и размеченные знаками Килча, – в эти дни Анкарат слушал солнце внимательнее, чем прежде. Пытался услышать ответ: как далеко прольётся его сила, как долго продлится поход? Когда он исполнит судьбу и станет свободен? Но с каждым восходом голос солнца звучал всё слитнее с голосом Сада-на-Взморье, сотен и тысяч его сердец, и эти сердца стучали: «Останься, останься». Иногда эхо этого стука Анкарат слышал и в сердце Амии, видел отблеск Проклятья в её глазах – золотой и тоскливый. Но вслух она ничего подобного не говорила. Нет, Амия ждала исполнения его судьбы.

«Что за свободу ты ищешь? – спрашивал Дарэш. – Что сделаешь, когда получишь её? Женишься на этой девушке, станешь жить в белом городе, среди цветов, птиц, людей, которые тебя боятся? Сам знаешь, это не для тебя. Твоя судьба и есть наша свобода. Другой не будет».

Будет. Что-то другое есть, точно есть. А что – узнаю, когда это время наступит.

Люди Печати пробыли во дворце целую дюжину. Простились с прежним градоначальником в Святилище, поздравили Торию, ритуальные речи торговцев тянулись медленным, вязким бретением предназначенной власти – потоком. Привезли множество чудны́х даров – одежды и ткани, украшенные крупными самоцветами, расшитые металлической нитью и от того похожие на доспехи; механическая птица в шипастой клетке для Амии – умеет красиво петь, в горле прячет отравленную иглу (Дарэш бросил: «Подходящий подарок»); целые россыпи драгоценностей в узорных чашах. Почти так же церемонно, как с Торией, говорили эти люди и с Аметраном. Передали Правителю несколько запечатанных писем и громоздких тёмных сундуков с позолотой. Город Старшего Дома они называли Городом Огня и Солнца. Иногда Тория поправлял их: «Город Старшего Дома», – и смотрел то на Аметрана, то на Анкарата, то на кого-нибудь из Отряда – заметили? Услышали? Но чаще всё-таки забывал – наверное, такое название было принято между Печатью и Садом.

Визит прошёл спокойно. Если перемены и удивили послов, виду они не подали – или удивление это сложно было прочесть на их крупных, почти неподвижных лицах, в медленных глазах. Когда крутобокий корабль, груженный фруктами и зерном, отправился к Печати, Аметран вызвал Анкарата к себе. Сказал: не поверили, что это добровольный союз, что здесь мы остановимся. С этого дня будут готовиться к нашему приходу. Или готовятся уже давно. Знаю: ты волен поступать как хочешь, своей жизнью не дорожишь, но если тебе важны твои люди, не вздумай атаковать Печать так же, как этот город. Я подготовлю план, обсудим заранее.

Сердцевина тогда только разгоралась, Амия ждала, и Анкарат не стал тратить время на спор. А после Иртрана рассказал: кто-то из предков Аметрана пришёл из Печати, военачальник и правда немало знает об этом городе. Анкарат рассмеялся: вот, значит, почему у него такие застывшие глаза, такой голос! Но подумал: может, и стоит его послушать.

Слушать приходилось и Килча. Слушать, смотреть на знаки. Наблюдать, как вода в обрядовом круге меняет цвет на янтарный или кровавый. Как воздух плотнеет, струится плавленым оловом, как белая кость дворца за путаницей ветвей движется словно мягкая шкура, как в зрачках круглых окон темнеет небо, гремит сухая гроза. Только теперь, на чужой земле, изменившейся по их воле, Анкарат понял, как далеко простираются знания Килча, какой властью он обладает. Только теперь Анкарат начал осознавать, каково подобному человеку было оставить всю эту власть, оставить Вершину, последовать на проклятую землю за ученицей, искалечившей себя из-за огромной любви. Провести столько лет в безвестности, без надежды выбраться – кроме той, что осталась у Рамилат, той, которую она передала Анкарату.

Никого не найдётся сильней и отважней – до самого края земли.

Да.

Всё ради моей судьбы. Ради того, чтобы она сбылась.

Почему же Килч никогда не пытался приблизить эту судьбу, не говорил правды, почему же после того, как эта судьба прозвучала, стала известна всем, смотрел так безнадёжно? Тень того безнадёжного взгляда сквозила в глазах Килча и теперь, сквозила тоской, прощанием навсегда. Это злило. Словно всё предрешено, словно судьба Анкарата ведёт не к блистательной славе, победе, свободе, а к неминуемому крушению. Но тоска перемешивалась с гордостью, радостью передать знания, которые Анкарат столько лет отвергал. Это… нет, чувства, которое будила эта гордость Килча, его готовность терпеливо объяснять, снова и снова менять свойства воздуха, воды, металла, Анкарат не знал. Но оно было приятным. Тёплым.

Выучить знаки так, как учил их Гриз, Анкарат не пытался. Слушал их сердцем, запоминал форму и суть. Узнавал животное, глубинное, раскалённое эхо в голосе солнца, в сердцах Сада-на-Взморье, в течении подземных вод. Эти знания помогали и на тренировках: яснее и чётче стали движения ребят звена, голоса их оружий. Даже атаки Башарэда удавалось теперь отбивать, обойти его оборону, коснуться клинком стыка доспехов под рёбрами или шеи под подбородком – один раз из четырёх, но получалось!

Но главный смысл обучения был в том, чтобы понять знаки городов.

Города-сердца, говорил Килч, лежат на земле как цепь. Можешь представить, что это цепь Отряда.

В каждом – Благословение и Проклятье. Каждый город – осколок Пути древнего народа (на этих словах Гриз прятал глаза, принимался ожесточённо черкать в книге). И твой путь… попробуем сделать так, чтобы он соединил эти осколки снова. Для этого нужно понимать их суть. Каждый город прячет сердце тщательно и ревниво, но главное нам известно.

И Килч говорил о городах, а воздух, вода, камень, свет перед ним менялись, впитывали эхо слов, откликались на движения рук.

Сад-на-Взморье – плодородный оазис с множеством сердец. Ты уже знаешь. Благословение отгоняет голод и жажду, защищает жителей в скверные времена. Но сердце этой земли, её главный узел, порыв, из-за которого город возник, – страх боли и невыносимый голод. Земля эта только кажется безмятежной. Она жадная, ненасытная, её спокойствие, сладость воздуха, лёгкий золотой свет требуют множества жертв, у подземных вод здесь вкус крови. Ты смог заключить договор, Анкарат, потому что в кольце оазиса этой земле тесно, её корни подтачивает жажда, в глубине – кровь, а в жилах людей – вода. Город и его Проклятье слышат: ты пойдёшь дальше, дашь новых людей, утолишь жажду. Так и будет. Мы изменим границы, и жажда отступит.

Килч нахмурился на последних словах, договорил вполголоса: «Я надеюсь».

Медный город (Гриз вскинулся, вздрогнул) тебе, наверное, понравится. Там живут непокорные люди, каждый жаждет собственной судьбы. Там нет роскоши, богатства и красоты, ни садов, ни пастбищ, живут они торговлей, а чаще – контрабандой и грабежом.

– Почему это должно мне понравиться? – перебил Анкарат. Из-за Ариша решил так?! – Нет, мне совсем не нравится!

Килч улыбнулся тепло и устало, продолжил.

Всё, что мы знаем об изменениях металлов и механизмах, когда-то узнали там. Люди Медного города могли бы соперничать с нами в силе, оружии – но не могут. Они меньше других привязаны к родной земле, каждый в любую минуту готов сорваться, двигаться за собственной судьбой, и никто не станет его удерживать. Это ведь тебе по душе, правда?

Но это и делает их уязвимыми. Считается, что структура города слабая, магических опор в нём немного. Поэтому Аметран верит: хватит одной стремительной атаки. Будем надеяться, так и есть… но… ты помнишь? Каждый город прячет сердце отчаянно и ревниво. Мы не можем знать всё, пока не окажемся там.

Если Сад вырос из голода, а Медный город – из непокорности, Изумрудная Печать – порождение усталости от Пути. Один из трёх крупнейших городов, изобильный, незыблемый, похожий на лабиринт. Сущность его элементов нам неизвестна, броня, за которой прячется сердце Печати, несокрушима. Считается, Основатель Печати отверг Путь как явление. Это мешает развитию города. Жизнь его каменеет, замедляется с каждым оборотом. Говорят, горожан мучает какая-то неизвестная хворь – Печать это подтачивает, но не разрушает. Этот город настолько богат, что может в избытке добыть любые ресурсы, решить любые проблемы.

Но для победы в войне этого может и не хватить. Победу не купишь.

Потому что наш город – особенный. И наша сила, и ты – как её воплощение. Город Старшего Дома основали несколько людей старшей крови. У него несколько Благословений и Проклятий – без счёта. Все они заключены в сердце Вершины, с ними люди Отряда сражаются каждую Тьму.

В сердце Города Старшего Дома сплелось несколько сил, но главное для нас сейчас – связь с сутью земли, то, что ты зовёшь подземным солнцем. И…

– Сила изменений, – выдохнул Анкарат, а вдохнул, показалось, воздух каньонов. Так близко прозвучал голос Атши, впервые сказавшей эти слова. Килч кивнул, приготовился говорить дальше, но Анкарат его перебил:

– Ты говоришь, три крупнейших города. Какой третий?

Килч помрачнел, помедлил. Но всё-таки ответил:

– Город Чёрного Огня. Но туда вы не пойдёте. Надеюсь.

Рассказывать не захотел, но тут вмешался Гриз. Голос его, иссушенный печатью, с каждым словом набирал силу, словно память о рассказах Атши подпитывала его.

Чёрный Огонь – город самых искусных магов, колдовства, обретающего невообразимые формы. Единственный город, который создали не просто люди Пути, а их Путеводная. Она обрекла древний народ блуждать без направления. С тех пор их дороги расплелись на множество нитей, множество маленьких племён. Говорят, где-то эти дороги сходятся – но соединиться, как прежде, не могут. А Путеводная правит в Городе Чёрного Огня до сих пор, её сила и суть передаются новой колдунье раз в поколение так же, как суть Старшего Дома переходит с кровью и просыпается после особого ритуала. Как и у Правителя Города Старшего Дома, у Путеводной нет другого имени и другой сути. Отвергнув Путь, она смогла изменить магические законы возле сердца своего города. Нити силы, символы Сделок, клятв, элементов – всё это отголоски магии Пути. И всё это просто пыль в Городе Чёрного Огня.

– Не такая уж и пыль, – возразил Килч, – но в целом да, верно. Их магия очень отлична от нашей. Не знаю, услышит ли тебя солнце, если позовёшь его в той земле. И что случится, если услышит.

Он говорил ещё – о морской силе Горького Прибоя, о тайнах Хребта Земли, о Потоках Завета, чья воля переплеталась и пела множеством родников. Но Анкарат не мог сосредоточиться, снова и снова пытался представить город, где магия не похожа ни на какую другую, а клятвы превращаются в пыль.

– Ты об этом хотел рассказать? – спросил Гриза, когда возвращались по тёмному саду. Мерцание сфер-светляков вокруг становилось сочнее и гуще с каждым днём Сердцевины.

Гриз не спешил отвечать.

Как и прежде, печать выматывала его, и следить приходилось не только за знаками Килча, но и за тем, чтобы у Гриза не мутнел взгляд, а кожа не бледнела до синевы. Узнав о том, что Гриз сам просил о печати, а теперь отказывается её снимать, Килч сперва вообще не хотел учить его дальше. Таким злым Анкарат его прежде не видел. В те дни они с Гризом чуть не поссорились снова. Анкарат сказал: может, это и к лучшему, разве не должен Гриз прислушаться к своему наставнику? Даже произнося это, понимал, как глупо звучит, но и промолчать не мог. Когда Килч назвал Гриза сумасшедшим и прогнал, в потемневшем, тяжёлом сердце ворохнулась надежда: теперь Гриз избавится от печати, Килч простит его, они вернутся в лабораторию на Вершине, Гриз не станет больше рисковать, с ним всё будет в порядке. Но Гриз не дал договорить, огрызнулся сухо и яростно: серьёзно? Ты сам хоть раз в жизни кого-то слушал?

Это тоже было справедливо.

Через несколько дней оказалось, что обещание помочь Гризу Правитель не забыл.

– Ему нравится ваш союз, Гриз. – Килч произнёс это глухо, губы сломала мрачная усмешка. – Говорит, в твоей помощи часть судьбы, часть удачи, совсем как когда-то… не важно. Хочет, чтобы ты шёл за Анкаратом дальше. Я помогу. Но ты всё равно сумасшедший. И жалеть тебя я не собираюсь.

Гриз опустил голову, бросил под ноги короткую благодарность, заверил: жалеть не нужно. Но по коже снова рассыпались лихорадочные пятна гнева. Анкарат знал, о чём думает друг: чародей с Вершины, мастер над элементами, сможет понять его ещё меньше, чем Анкарат, которому слишком легко всё даётся. Но вслух Гриз ничего не сказал. Занятия продолжились. Гриз приходил раньше – помимо свойств элементов, умения распознать старые знаки, создать и выплести новые Килч пытался установить, как на всё это ответит печать, как добиться, чтобы она умножала силу, но не калечила. Медленно, постепенно, но это у него получалось. Через четыре дюжины Гриз выдерживал все преображения стихий, что показывал Килч, не терял сознания, не бледнел, мог подхватить магическую нить и доплести знак.

А сегодня даже вмешался в разговор, говорил с такой страстью. Конечно, Гриз давно думал об этом и хотел рассказать Анкарату, молчал, должно быть, из-за того, что тот вечно занят с Амией или Отрядом. Да, всё так.

Гриз кивнул, будто соглашаясь с этими мыслями, – но как-то неуверенно, смазанно:

– Да… и не только. Я всегда хотел увидеть Город Чёрного Огня…

Конечно хотел! В городе, где магия подчиняется иным законам, может, и печать не будет нужна, может, Гриз сумеет зачерпнуть чистую силу и сделать своей, стать таким, каким мечтает себя увидеть, а его страх тоже обратится пылью.

– И мы его увидим! – От возгласа с крон сорвалась птичья стая, Анкарат стукнул друга в плечо. – Будет наш!

– Подожди, – остановил его Гриз, – послушай. Я хотел увидеть его, потому что… это наша история. Место, где Путь оборвался. Но теперь… теперь, наверное, не хочу. Понимаю, почему ты так загорелся. Магия Чёрного Огня и правда может разрушить клятву – почти наверняка. Но точно ли это нужно? Ты обещал Вершине исполнить судьбу – и в этом обещании сила. Клятва делает исполнение неизбежным, помогает судьбе сбыться. Это твой путь. И мой тоже – потому этот магический город мне больше неинтересен. У меня есть путь, и он нравится мне. Разве для тебя всё иначе?

Опять он об этом! Смысл в этих словах был, но как же они злили!

– Всё так, как я и хотел, – процедил Анкарат глухо, – может, в чём-то ты прав. Но клятва, печать – только оковы. Мы бы справились и без них. Я сильный. И ты тоже.

В чёрных глазах друга блеснули благодарность и боль. Анкарат улыбнулся ему. И продолжил:

– А про этот колдовской город… разве мы можем знать, чего хочет земля? Куда нас направит?

Этого и правда не знал никто.

На исходе Сердцевины от Правителя пришла весть – приглашение на праздник Жатвы.

Звал он лидеров звеньев (а значит, и Анкарата), Килча, Гриза (если Килч это позволит) и старшую кровь Сада-на-Взморье. «„Нашего Сада“ – вот как он написал», – Амия узнала о послании первой, пересказала, когда они встретились в доме на окраине города.

Занавесь на окне колыхалась от ветра и прикосновений ветвей, прозрачный её узор переплёлся с живым узором цветов и листьев. Воздух звенел жарой, голосами цикад. Каждый вздох ветра подхватывал и кружил по полу лепестки. Дом пах корицей, апельсином и старой корой. Здешняя постель была тесной, укрытой линялыми тканями, зной Сердцевины делал кожу скользкой, поцелуи – солоноватыми. Амии это нравилось, она говорила: я представляю, твой поход уже начался и я с тобой, вижу твои сражения, вижу твои победы, а здесь наш шатёр. Говорила и распалялась, гладила его шрамы, и глаза её блестели золотом, жаждой. Анкарат слышал сердце Амии громче собственного.

Анкарату чудилось в этом доме другое. Будто он всё же сказал ей: «Сбежим», – и они сбежали, больше нет предначертанной судьбы, есть только дорога. Больше он не оружие, а она – не дочь голодного города, не сестра человека, убившего отца ради власти. Даже память об этом стёрлась, как отпечаток в дорожной пыли. Этот дом – приют на пути, и они остановились переждать самое знойное время, а когда это время отступит, пойдут дальше и дальше, и Анкарат услышит все земли, будет свободен и счастлив.

Глупость, бред.

Разве он не счастлив сейчас? Разве может человек быть счастливее?

Амия говорила о Городе Старшего Дома с таким восторгом – конечно, она отправится на праздник, и в этот раз на корабле они будут всё время вместе, а на Вершине снова поднимутся к той высоте, где виден весь город, шептала: ты помнишь? Конечно, конечно, помнишь! Нет, нельзя говорить с ней про жизнь без судьбы, даже в шутку. И нельзя говорить о тоске, взмывавшей в груди при воспоминаниях о Вершине, о прошлом празднике Жатвы («Испытание нас сожжёт, сожжёт, сожжёт», – повторял Китем), даже о поцелуе, о тех словах.

Новый корабль оказался крупнее Морского Клинка и как будто ещё свирепей. Обшивка сияла закатным золотом, знаки бежали по палубе и бортам заострённой чеканкой. От кормы до носа, вдоль железных мачт, вытянулись орудия, похожие одновременно на два исполинских гарпуна и два спящих Проклятья с заострёнными мордами.

– Вы совсем не умеете жить без войны, правда? – воскликнула Амия, увидев их, и в зрачках её мелькал знакомый голодный свет. Тория не хотел её отпускать, но страх разгневать Правителя оказался сильней. Сейчас вокруг неё вилась стая слуг ещё более многолюдная, чем в прошлый раз. Кроме того, чтобы выказать уважение Старшему Дому, в путь отправились несколько чиновников Сада – и несколько воинов нового звена. Ритаим тоже был среди них, ловил каждый жест Амии, когда она появлялась, щурился по сторонам, когда её не было.

В этом путешествии Анкарату не пришлось ночевать в трюме, но стальные стены каюты давили, сны приходили рваные, мутные и пустые. Он просыпался в качающейся темноте, вдыхал горячий, просоленный воздух, и чудилось: это чёрная кровь. Выбирался на палубу, запрокидывал голову к небу, слушал пустоту под кораблём. Сад-на-Взморье как будто оставил в сердце новые пазухи и ходы, и гулкое молчание моря, его глубина заполняли их, затопляли, не оставляли места для вдоха, для звука собственного сердца. Когда от звучания этой пустоты голова начинала кружиться, Анкарат доставал меч и принимался тренироваться – до тех пор, пока скорость движений и жар в мышцах не заглушали всё. Чаще всего кто-нибудь из Отряда поднимался на палубу, и корабль ненадолго превращался в один из залов Вершины. Его борта, мачты, живая руда, спящие орудия и каждый удар – всё обращалось огнём и солнцем, молчание моря отступало.

Эти тренировки притягивали и воинов Сада, но достать перекованное оружие они не решались. Решился только Ритаим. В последнюю ночь пути Анкарат поднялся на палубу и увидел, что тот ждёт его. Искры живой цепи вспыхивали в чёрной пустоте белыми звёздами. Ритаим смотрел так угрюмо – не понять, пришёл тренироваться или сразиться всерьёз. Анкарат решил: неважно. Они бились, пока небо не посветлело. Над горизонтом поднималась громада Ступеней, вспыхнул далёкий отблик Вершины. Ритаим отступил, цепь свернулась у него за плечами спящей змеёй.

– Ты стал лучше, – сказал Анкарат. Ритаим не ответил. Смотрел, как приближается Город Старшего Дома. Знакомый взгляд. Так смотрят на стихию, на стену огня, от которой не убежать и не уклониться.

Они уходили в первые дни Рассвета – небо над городом было чистым и новым, ветер – прохладным и свежим, улицы казались светлей, даже шаги – легче. Теперь же наступало время праздника Жатвы. Небо налилось цветом и тяжестью, воздух после сладкого воздуха Сада обжигал – сухой, пыльный, пряный. Но стоило коснуться земли, стоило зазвучать солнцу – всё стало так правильно, так хорошо. Родная земля согревала, бег силы в её жилах откликался в сердце. Анкарат понял только теперь, как скучал, как оторван был от себя самого. И в страшных сказках, которые Имра когда-то рассказывал в убежище, ожидая Рассвета, и в историях Килча изгнание из родного города всегда считалось наказанием хуже казни – и до сих пор Анкарат не понимал, отчего так. «Отчего, отчего, – отмахивался Имра, – уходишь из города – исчезаешь, никому ты больше не нужен и сам никто». Анкарат спорил: «Чего это я никто? Я – это я, приду в другой город, стану кем захочу». Имра сердился: «Так это ты, не все такие, не порть историю, слушай». Килч объяснял сложнее: казнь отдаёт твою кровь земле, ты становишься с ней един, и земля сохранит твою суть, её жилы принесут душу обратно. Как река, понимаешь? А если умрёшь изгнанником, ты просто умрёшь, чужой край твою кровь не примет, станешь пылью в степи. И, что важней, нет одиночества хуже изгнания, чужая земля не слышит, никогда тебя не поймёт, не ответит сердцу. Изгнание – движение в тишине, в пустоте, хуже только вечно странствовать в море. С этим Анкарат не пытался спорить – море он тогда представлял плохо, но знал, что с каждым вопросом объяснения Килча станут сложней и мудрёней.

Зато теперь – теперь понял.

Сад-на-Взморье принял его кровь, разделил с ним звучание сердец, сладость воздуха, целительные зёрна силы. Но он ещё не изменился достаточно, чтобы стать родным, – да и сможет ли так измениться? В Городе Старшего Дома каждое движение, каждый вдох – всё было правильно, всё как должно быть. Горящие стены Вершины, рубленые очертания домов, Ступеней и улиц, стальной лес мачт в порту, вышки и пыльный двор окраинного гарнизона, громадные тени строительных рычагов, уличный шум – всё было правильно, правильно, правильно. Вместо того чтоб отдыхать и следить за приготовлениями к празднику, Анкарат искал дела в городе: проверить, как идёт подготовка бойцов в гарнизоне, обсудить новое оружие в кузнях Ступени Мастеров, добраться до ферм и присмотреть лошадей для лучших воинов своей сотни. И город его узнавал, и всюду звучало солнце.

Добрался он и до каньонов – те проглотили прежнее имя квартала.

За время в пути всё здесь изменилось.

Улицы посветлели, сделались чище, люди не прятались от звука доспехов, глядели с пристальным любопытством – новые люди, незнакомые, шумные. Украшали к празднику дома – часть из них перестроили, часть выбелили, выровняли, изменили так сильно, что небо поднялось выше, ветер гулял просторней. Появилось несколько новых колодцев с механическими рычагами, на крышах плескалась листва новых садов – прежде у большинства жителей не хватало ни сил, ни воды, чтобы ухаживать за деревьями, настоящий сад был только у мамы, ну и у Ским. Теперь над её домом, чистым от копоти и украшенным, с новыми ставнями и ярким навесом у дверей, вскипала пышная листва, горели плоды и маленькие фонарики. Увидев издали этот оживший, радостный дом, Анкарат запнулся в шагах – и рванулся вперёд. Ским вернулась, теперь здесь всё так, как она мечтала!..

Нет.

Конечно же нет.

Возле дома, пританцовывая, позвякивая монетами в чаше, его окликнула незнакомая девушка – зайди к нам, путник, кровь каньонов такая жаркая, попробуй холодный чай, у нас новый шельф, совсем не горчит. Анкарат застыл, уставившись на этот новый дом, смотрел и смотрел, пока не стало казаться, что дома Ским здесь и не было никогда, всегда – только эта чайная. Прислужница щебетала, крутилась вокруг, звала заглянуть. Хотел уйти – но в дверях мелькнуло голубое платье, светлые локоны. Таэ! Квартал и Верхний город и правда смешались. Таэ переменилась, укрыла плечи узорной накидкой, волосы собрала в высокий пучок – всё ещё чужестранка, но совершенно иная, хозяйка своей судьбы, своего пути. Рассказала: всегда мечтала об этом, копила деньги. Здесь дома очень дёшевы, дело я понимаю. Когда открыли квартал, решила: рискну, чего ещё ждать! И не ошиблась, смотри. Шепнула со знакомой улыбкой:

– Ты меня вдохновил, – погладила по щеке, – заходи, расскажи, чем живёшь, где твои друзья?

Анкарат мотнул головой, рыкнул сквозь зубы:

– В другой раз.

Бросил монету в чашу прислужницы, пошёл прочь. Не будет другого раза. Это дом Ским. Почему так случилось?..

Ничего вокруг не узнавал – но земля его узнавала, пела, ловила шаги. Всё случилось так, как он и хотел: живая земля, свободные люди вокруг, люди, что сами могут выбрать судьбу. Смотрите, Имра, Курд, Шид… Китем – всё так, как я обещал! Но те, чью судьбу он хотел исправить, увидят эту землю нескоро… или уже никогда.

Анкарат навестил Юнман и Родра – лавка тканей и мастерская стали светлее, обросли пристройками, даже машинами для работы, – передал вести от их сыновей, отдал часть своего жалования. Ткачиха и кожевенник смотрели теперь иначе – яснее, спокойнее, прогнать Анкарата больше никто не пытался, но важнее было другое. Эти люди ожили, как и их земля, они свободны, больше не отверженные, не проклятые.

Этого он и хотел.

Хотел и сделал.

Всё было не зря.

Когда Анкарат уходил от Родра, из глубины мастерской выскочила Дели. Несколько раз попыталась заговорить, но путалась и теряла слова. В конце концов взяла его руку, вложила два плетёных шнурка с крапинами искристых камней – для братьев. Анкарат посмотрел на Родра, тот покачал головой: молчи.

Она ничего не знала. Думала, Китем на войне вместе с Шидом. Наверное, лучше так. Пусть думает, что брат погиб героем, чем узнает, что его сожгла родная земля.

Ладно.

Анкарат потрепал Дели по волосам:

– Я передам, – стиснул шнурки в кулаке, ушёл.

Больше не слышал ликования, света земли – камеры сердца снова заполнились морской тишиной.

Вернулся к родному дому – и не узнал тоже.

Обновлённый и посветлевший, полный людей, шумный – совсем чужой. Здесь поселилось несколько чародеев, работавших над движением силы, один даже учился у Килча, спросил о нём. Возле лестницы снова стояли чаши священного пламени, знаки древнего языка на стенах сменились знаками элементов, медными табличками со строками мелкими, угловатыми, словно птичьи следы. Чародеи спрашивали про поход, про Килча, даже про Гриза, про новый город и знаки новой земли. Сперва Анкарат, слишком потрясённый переменами, отвечал на их вопросы. Потом стал спрашивать сам: вы чего здесь? Где Атши?

– Так это ведь дом Килчета, – отвечали, – он всё здесь подготовил, ещё тогда, ну, тогда, ты знаешь. Когда вы здесь жили. Его наработки пронизывают дом, направлять силу намного легче. А колдунья… Атши… Она ушла. Может, вернулась в каньоны? Или ещё куда-то.

Анкарат не поверил. Как же так? Они выгнали Атши? Как посмели?

Перед глазами полыхнуло, разгромить это жилище, раз оно теперь неизвестно чьё, показалось вдруг так заманчиво – но Анкарат сдержался.

– Нет, нет, никто не выгонял. Она ушла сама, мы просили остаться, правда. А ещё она знала, что ты придёшь. Нет, передать ничего не просила. Сказала, ты сам найдёшь её, если захочешь, тогда и поговорите.

И Анкарат направился к ней. Всё равно он хотел увидеть каньоны. И поблагодарить.

А ещё у Атши всегда находились ответы на вопросы, ещё не заданные, и на те, что, может, и не прозвучат. «Каждый город – осколок Пути древнего народа», – сказал Килч. А кто знает о Пути больше?

Новая платформа, почти бесшумная, плавно падала, мимо по скалам катился ввысь свет золотой силы каньонов, крови земли. Скальные тропы выровняли, расширили, даже отгородили от пропасти. Отыскать путь к прежнему жилищу Гриза оказалось непросто.

Но, отыскав, Анкарат нашёл ту же пещеру. Узкую, как нора. По стенам рябят заклинания и обрывки слов, на полу – мотки верёвок, брошенные инструменты, обломки…

Сырой, застоявшийся воздух.

И никого внутри.

Дальняя стена – глубоко, как колодезное дно. Анкарат двинулся к ней – медленно, каждым шагом взбивая пыль и… что-то ещё. Что-то ещё здесь тревожили его шаги, золотой гул доспехов, катившийся следом.

Четыре шага спустя – стена как будто и не приблизилась – Анкарат понял.

Под ногами вспыхивали знаки. Каждый шаг, каждый знак – послание.

Разгоралось, бежало по жилам горячей и чёрной искрой.

Когда-то Анкарат решился ступить в глубину пещер, и с ним говорила земля, её вес, её воля.

А теперь как будто звучал Путь – хоть Анкарат и не понимал до конца, что это такое.

Суть земли. Жила, полная тёмной кровью, направлением судьбы.

И сквозь звучанье земли пробивался другой голос – человеческий, сорванный, но всё ещё полный стремления. Как земля квартала – знакомый и обновлённый.

Когда-то я смотрела на эти знаки, следила за тем, как уходит моя сестра. Поворот за поворотом, глубже и глубже во тьму, к новой жизни. Гриз свернулся в постели, как всегда тихий. А она уходила, и с ней таял наш Путь. Я думала: будьте прокляты, прокляты, прокляты, впивалась в ладонь ногтями, размазывала по камням кровь и слёзы.

В какой-то миг каньоны откликнулись. Атши… я потеряла себя.

Утром услышала про обвал и решила: из-за меня. Наши с ней пути оборвались вместе. Я окончательно уничтожила оба.

Но всё же надеялась… зря. Они никогда не вернулись. Гриз не задавал вопросов, но я видела: он тоже помнит ту ночь. Ему больно. Что хуже – сказать, что родные погибли, или сказать, что бросили словно сор?

Хриплый голос, взгляд разбившейся птицы. Перед Анкаратом как будто мерцал её силуэт.

Теперь сам реши, что ближе к правде. Что ему рассказать. Я так и не решила. Говорила по-разному. Но знаю, он поверил, когда говорила впервые. Погибли, исчезли. Тогда я подумала: мы с ним вместе на бездорожье. Я сохраню Гриза, помогу стать сильным. Но когда вы появились на моём пороге, решила: вот и он меня оставляет. Остаюсь без пути одна. Это было так больно. Ты слышал, как больно.

Потом поняла: мелко, жестоко… он не должен пропадать вместе со мной. Тогда, перед тем как ты позвал пламя, сказала то, что сказала… чтобы поверил: я это сделала. Убила их. Так ему проще было уйти. Хотя, когда эти слова появились… я думала о другом. Потом ты увидишь.

По пещере скользнул вздох ветра, как сиплый, сухой то ли смешок, то ли всхлип.

И всё стихло, даже тень Атши развеялась, исчезла как будто бы навсегда. Как будто тьма каньонов её поглотила.

Но она заговорила снова.

Мы верим: человек, покинувший Путь, навсегда исчезает. Когда-то я сделала это. Сошла с Пути, а здесь, в этой тьме, исчезла совсем.

Её голос набрал силу – так, должно быть, она говорила, пока ещё бродила по свету с древним народом.

Но правда – шире и больше. Правда в том, что Путь покинуть нельзя. Только остановиться. И сгнить.

Анкарат шагнул вперёд. В это звучание, в эту правду.

Ты услышал меня, Огонёк, или сквозь твою кровь услышало солнце. Сила изменений. Солнце двинулось к западу. Земля очнулась. Мой путь ожил, как другие жилы этой земли.

Новый удар сердца. Стены откликнулись, дрогнули.

Ты помог Гризу. Теперь у него есть Путь, которого не было в мире прежде. Тот, что ты создаёшь. Надеюсь… у него хватит сил дойти до конца. Ты помог мне. Я возвращаюсь. И теперь я помогу тебе.

Достань меч.

Анкарат послушался. Нити в клинке дрожали, рассеивали вокруг свет.

Новый знак – незнакомый, от резко очерченного узла разбегались лучи – отразился в металле. Отражение дрогнуло – и застыло, проникая глубже и глубже, как проникает под кожу печать клятвы.

Ты уйдёшь – и сюда не вернёшься больше. Ты пойдёшь дальше и дальше. Дальше, чем можешь представить. Помни: Путь покинуть нельзя. Не подчиняйся. И не останавливайся.

Голос Атши померк, померкли и знаки. Дальней стены теперь можно было коснуться. Чёрная, влажная, словно дно колодца. Сердце гремело жарко, стремительно, как во время скачки. От этого жара вздрагивали пальцы, клинок с печатью нового знака. Сохло во рту.

Но всё колдовство ушло, иссякло с этим посланием. Осталась просто пещера. Ещё одно брошенное жилище.

Но сердце гремело, гремело, не успокаивалось.

Он отнял руку от камня, вышел на свет.

Линию клятвы стало не различить под разводами на ладони – ржавыми, бурыми. Клейкими, как древесный сок.

И солёными, словно кровь.

Наступил день праздника, но Анкарат не видел его и не слышал.

Стены пещеры двигались за ним тенями, нависали, теснили воздух в груди. Атши ушла? Вернулась к своим? Или сделала что-то с собой, чтобы оставить послание? Мелькали перед глазами воспоминания об Испытании, о ритуальном круге, вычерченном маминой кровью, и воспоминания наслаивались на эту новую память, новую кровь, новые ритуальные знаки. Должен рассказать Гризу – но слова, слишком тяжёлые, давили на горло. Может, его родители живы! Но так ли хороша надежда на это, перемешанная с таким чёрным предательством? Что сделает Гриз? Как примет это? Атши исчезла, ещё один его друг лишился близкого из-за Анкарата. Зачем Атши это сделала? И что именно она сделала? И можно ли говорить о её поступке, её напутствии в стенах Дома? Да, Вершина может читать в его сердце, различит новый знак на оружии – но поймёт ли, если Анкарат сам не расскажет? Каждый из городов охотился за знаниями древнего народа, но добыть и сохранить удавалось только крупицы.

Шум и блеск Жатвы, вино, медная музыка – всё сливалось единым гулом, пещерными стенами, грохотом крови.

Не подчиняйся, не подчиняйся.

Хотелось поговорить с Амией, но за ней по-прежнему следовали люди Сада, словно держали под стражей. Джури передал от неё несколько записок: игривых, потом – рассерженных, затем – тревожных. Анкарат не помнил, как отвечал и что. Тосковал по Амии, но эта тоска звучала обрывочно, далеко, как будто тянулась от самых белых узорных стен, от комнаты, полной звенящим зноем, пеньем цикад, той, что превращалась в походный шатёр или приют на пути.

Уже на самом празднике Амия сумела сбежать от своих провожатых, нашла его, поймала руку в ладони: что с тобой?

Мягкие локоны возле лица, под узорной сетью с золотыми искрами; губы яркие, влажные, медовый свет глаз вздрагивает тревогой.

– Давай уйдём, – успел сказать Анкарат и успел представить: да, они сбегут, поднимутся над городом, как она и хотела, а потом спустятся к морю, и рядом с его бесконечным молчанием Анкарат всё расскажет ей, всё, о чём не говорил до сих пор.

Он и сам не понимал до конца в тот миг, о чём хотел рассказать.

О заклинании Атши, а ещё – о судьбе, о разлуке, о переменах в квартале, о двух плетёных шнурках, о грядущем походе…

Но Амия не успела ответить.

Медная музыка замерла, прозвучал горн, выше взметнулся огонь в ритуальных чашах.

Правитель собрался сказать о чём-то невероятно важном.

Амия стиснула руку Анкарата и потянула в толпу, ближе к возвышению, с которого Правитель к ним обращался. Хотела послушать, как и всегда.

Слов Анкарат не запомнил.

Ослепительные, горящие, они прокатились по залу, стены дышали волей Правителя, стены сияли солнечной рудой. Вершина, должно быть, полыхала над городом огромным костром.

Так же полыхала и общая радость.

Мама поднялась на возвышение, замерла возле Правителя, как и все, заворожённая его силой, властью, губительным, необъятным светом.

А потом обернулась к толпе.

В руках у неё был свёрток, багряный, с длинным, вышитым знаками шлейфом. В складках этого свёртка почти неразличимым казалось маленькое лицо с глазами золотистыми, жгучими – как у мамы и Анкарата.

– Мой Наследник, – сказал Правитель.

И назвал его имя. Акшарид. Толпа подхватила его, умножила, вознесла с ликованием. Имя ребёнка с сияющей, чистой кровью, ребёнка священного брака, ребёнка, незапятнанного ни запретной магией, ни проклятой землёй. Это имя однажды исчезнет, как и имя самого Правителя, – но в тот миг оно сияло ослепительней солнца.

Когда шум схлынул, Анкарат попытался поймать мамин взгляд, махнул рукой – но она ничего не замечала. Мама, Правитель, их новый ребёнок оказались теперь так далеко, за чертой огня, за кругом солнца. Настоящая семья – и совсем незнакомая. Анкарат радовался за маму, радовался тому, что теперь у него есть младший брат, и радость людей Вершины шумела в крови, делала это чувство огромней. Но что-то было ещё. Неясная стынь отчуждения, непонятная боль. Мама обнимала Акшарида, улыбалась ему ласковой, мягкой улыбкой. Такой её улыбки Анкарат никогда прежде не видел. Ему она никогда так не улыбалась.

Ну и пусть.

Главное, она счастлива.

Хотел подойти ближе, заговорить, но вдруг заметил: пальцы Амии похолодели, ослабли, заскользили из руки Анкарата. Он удержал, взглянул – лицо её сделалось восковым, светлым, жутко схожим с лицами из святилища. Наверное, шум, чад, толпа и тревоги её измучили.

– Уйдём, – повторил, – пока им не до нас.

Амия чуть заметно кивнула, взгляд её оставался растерянным и неподвижным.

Механическая лодка отвезла их в тихую часть города. Невысокие дома прятались среди апельсиновых и оливковых деревьев, совсем близко вздыхало море. Анкарат нашёл это место, следуя за светом жил. Не слышен шум города и порта, только свет Вершины окрашивал небо долгой зарницей. Но за деревьями весь Город Старшего Дома казался просто огромной угловатой горой.

Грохот волн, светлые камни над водой, ещё не истратившие тепло. И чёрная, молчаливая пропасть моря.

– В прошлый раз мы были так высоко, – вздохнула Амия, – а теперь… здесь.

Анкарат обнял её. Не стал ничего рассказывать.

А вот Амия вдруг очнулась и заговорила – и говорила много.

Ты победишь, победишь их всех, изменишь границы мира, твоё имя станет легендой, обещай, обещай, обещай, обещай.

И он обещал – снова и снова.

Всё это осталось так далеко и сейчас, в степи, укрытой временем Тьмы как плотным покрывалом, казалось отголосками сна. За пределами лагеря так черно – не различить ни горизонта, ни неба.

Анкарат протянул руку к костру и позвал огонь. Тот побежал от сердца к ладони, согрел. Вокруг запястья искрил второй браслет Дели. Получив подарок сестры, Шид недолго смотрел на браслеты в открытой ладони – пустым, невидящим взглядом. А потом, так же не видя, не глядя, без слов протянул один Анкарату, сам повязал на запястье. Как будто и правда простил. Память о Китеме тянула тоской сильнее клятвы, но это ведь было правильно. Справедливо. Нельзя забывать.

И нельзя подвести их.

И Амию.

И маму, и младшего брата – увидеть их снова удалось только в день, когда уходил корабль. Мама пришла на пристань вместе с Правителем, и пока тот вновь говорил о воле земли, о движении солнца, о том, что даже Тьма не станет преградой, смотрела на Анкарата. Взгляд её был спокойный и ясный, как будто ловил блик клинка. Акшарид в перевязи из ритуальной багряной ткани, переброшенной через мамино плечо, глядел вокруг с живым любопытством незнакомого с бедами существа.

Правитель договорил, а мама подошла ближе. Акшарид заворожённо уставился на золотой блеск доспеха. Золотой, как его глаза. А потом глянул в лицо Анкарату и улыбнулся. Анкарат улыбнулся в ответ.

Мама коснулась его щеки, и на миг они стали настоящей семьёй.

Стали вместе.

Чудно́ и тепло. Рядом гремело море, волны рябили бликами солнца.

А после она сказала:

– Ты помнишь? Помнишь, кто ты? И для чего?..

Тепло развеялось, свет померк.

Конечно, Анкарат помнил, кто он.

Оружие Старшего Дома.

Особенный элемент.

Остриё наступления.

И теперь, пока огонь костра бился в лад с огнём его крови, эта память, эти слова тяжело колотились в висках и в сердце.

Чернота неба медленно выцветала. Над пеленой тумана потянулся пыльный рассвет.

Время двигаться дальше.