Снилось: город ещё не город, в одну сторону – море, в другую – рыжая степь. Горят открытые жилы земли, дышит солнцем гора, что однажды станет Вершиной, белеет клык Скалы Правосудия. А каньоны сочатся лихорадочным светом, воспалённым, как дурная, чёрная кровь, кровь, перекалённая колдовством, кровь, пронизанная чужой и собственной клятвой.

– Как моя кровь. – Высохли губы, ветер на вкус – песок и огонь.

– Всё с твоей кровью в порядке.

Голос самоцвет-сердца – но звучит по-настоящему, голос тяжелей ветра, голос, наполненный силой. Здесь он был не след памяти – человек, на полдюжины лет старше самого Анкарата, в лёгком плетёном доспехе, с чёрными задумчивыми глазами. Здесь Анкарат знал: его зовут Дарэш. Знал: в том времени, что пылало сквозь сон, взгляд его был другим.

– Эта новая земля даёт много сил. Питает и явь, и сон. Возвращает то, что потеряно.

Для Анкарата он всегда был человек или голос человека, просто очень далёкого. Но теперь, когда появилось его лицо, его меч с рубином в навершии, когда появилось имя – два слога, три элемента, металл, остриё, переход, – думать о том, что человек этот, Дарэш, лежит где-то под толщей земли, во дворе окраинного гарнизона, стало куда тяжелей.

– Ты жалеешь?

О том, что принёс себя в жертву. О том, что был верен городу. Помог ему стать таким, каким он стал, отдал сердце.

Жестокий вопрос. Как и всегда, Анкарат услышал свою жестокость после того, как она прозвучала.

Дарэш нахмурился:

– Не смогу тебе объяснить. Всё происходит одновременно. Я помню, как решился на это, и помню грохот шагов надо мной. Столетия в темноте. И твой голос. И всё, что случилось после. И даже…

Он сбился, задумался.

– Должен бы тебя предостеречь. Но всё равно сделаешь по-своему. Такая у тебя кровь. Изменяет мир. Из-за неё я не там, – усмехнулся, – не только там. Я с тобой. Здесь.

И земля посветлела. Поднялись, распрямились и зашумели травы, вкус песка и огня сменился вкусом Рассвета. Сад-на-Взморье парил вокруг, сотканный из первых лучей, мерцал, существовал и нет.

Сквозь волны цветущих трав навстречу шёл человек. Шёл ссутулившись, подволакивая ногу. Шёл так медленно, словно навстречу били настоящие волны.

Седой человек с крупными чертами, в лохмотьях парадного облачения. Грудь пробита, зияет влажным и алым – если внимательно не смотреть, там будто глина, живая почва. Кисти рук градоначальника тонули в траве, но Анкарат знал: ногти содраны, пальцы свело судорогой. С его приближением к сладости ветра примешался густой запах плоти.

– Ты, – выкашлял градоначальник, поравнявшись с Анкаратом, – и правда здесь.

Что с ним делать?

Добить, избавить от мук?

Пойти прочь?

Выслушать?

– Значит, ей всё удалось. Амия, – её имя он выдохнул почти нежно, но цветы вокруг окропило красным, – всегда искала силу. И получила её. Силу безмозглую, грязную. С тобой идёт разрушенье земли. Разрушение прежнего мира. Больше не будет прежним… Солнце… взорвётся.

Последние слова отняли у градоначальника дыхание и голос. Он рухнул в траву, и та его поглотила. Анкарат отвёл в сторону стебли – но градоначальник исчез. Мираж белого города на мгновение выцвел, окрасился смертью. А потом обрёл плоть. Взмыли ввысь узорные стены, зашумели сады и люди. Над Анкаратом плыл резной потолок спальни Амии. Смерть градоначальника влилась в силу города медленной тёмной водой, холодом не-жизни, и её уносило вглубь, уносило к корням. Рассвет ещё не закончится, когда она зацветёт, когда напитает плоды соком и вновь упадёт в землю.

Рассвет в этом городе не закончится никогда.

Амия тихо вздохнула, улыбнулась во сне и обняла крепче. Безмятежная, нежная, светлая, тени ресниц дрожат на щеках, губы приоткрыты, сердце бьётся чисто и ровно.

Пока Анкарат смотрел на неё, память сна развеялась, растворилась в крови. Только рубиновый свет забился под веками, стоило закрыть глаза.

Тория совсем не походил на человека, которому можно доверить город.

С праздника Жатвы брат Амии изменился. Худоба стала поджарой, подвижное острое лицо – хищным и злым. Повзрослел, но со своими надорванными, поспешными жестами, в своих вышитых летящих одеждах – рядом с Аметраном, среди людей Отряда казался заложником. Впрочем, заложником он и был. Воины окружали его постоянно. Никто в городе не оспаривал власть Старшего Дома, но здешних чиновников и чародеев держали под охраной людей гарнизона, а за самим Торией постоянно наблюдали. Ни заверения преданности, ни подарки и пиры, ни рассказ о том, как Тория расправился с собственным отцом, чтобы распечатать город и открыть ворота, не помогли.

За Амией так не следили – никто не хотел злить Анкарата.

После победы всё для него переменилось.

Все видели: Анкарат подчинил Проклятье чужой земли, все знали: он заключил с землёй договор. На такое способен лишь человек старшей крови.

Все помнили: Анкарат смог сопротивляться клятве, ослушался приказов Аметрана. Дыхание Проклятья, шёпот его сердец звучали, пульсировали – всегда где-то рядом с Анкаратом, всегда за его плечом. Невидимая, но всем внятная сила.

Людей гарнизона, квартала, да и тех, кто жил на Ступенях, подобное напугало бы. Но люди Вершины любили силу. Анкарат стал героем, а то, что девушка правящей ветви, девушка старшей крови полюбила его вот так – следовала за ним золотой тенью, не стеснялась обнять его руку при чужих, дразняще смеялась, когда он её целовал, – всё это вместе превращало поход в живую легенду. Гиртарэм, за время похода успевший об Амии позабыть, теперь расспрашивал о ней беспрестанно, а на очередное «заткнись» смеялся: брось, не стесняйся, у нас общая память, я и так всё знаю. Это было уж слишком, Анкарат всё-таки устроил драку, но вышла она недолгой: Тэхмирэт их разнял и сухо, но долго отчитывал.

Иртрана спрашивал:

– Если пойдём дальше, с другой землёй сможешь сделать так же?

А что там, на другой земле? Анкарат помнил уроки Килча, обрывки историй об элементах разных городов. Огонь и солнце Города Старшего Дома, живая вода Сада-на-Взморье, изменчивый и текучий металл Медного города, россыпи самоцветов Изумрудной Печати… Помнил карту, которую Килч показывал ещё в первом доме, бледные штрихи, множество мелких символов и простые рисунки: огромный круг солнца Вершины и множество маленьких солнц-сердец других городов, жилы земли и линии Пути, резко вычерченные границы городов. В каждом городе – сила Благословения, в каждом – сила Проклятья. Сейчас эту давнюю, первую карту подмяла, затмила другая. Каменный стол под шестиугольным пламенным оком, дороги, реки, горы и знаки, вырезанные в плоти Вершины.

«Эта судьба – способ направить силу солнца верным путём».

Нет, эти слова не важны, важно другое.

После договора с землёй мир Анкарата стал огромней, шире и ярче. Не знаки, не нити, не элементы – настоящая правда звучала теперь вокруг, голос солнца стал отчётливей. Дарэш вернул себе имя, вспомнил себя. Разумнее было желать, чтобы Правитель после этой победы счёл судьбу Анкарата сбывшейся, отпустил, позволил остаться с Амией или забрать её на Вершину.

Но сердце точила жажда. Хотелось узнать: что там, на другой земле? Что она скажет? Встретит ли золотым восторгом? Покорится или отвергнет? Как звучит её сила, что в её сердце? Эти мысли не отбросить, эту жажду не погасить.

Сможет ли Анкарат услышать её, как слышит теперь Сад-на-Взморье? Услышать, понять, заключить договор? Посмеет ли?

– Да, – отвечал Анкарат Иртране – и себе тоже, – смогу.

Посмею.

И слышал, как этот ответ откликается общим восторгом.

У воинов гарнизона восторг перемешался с опасливой насторожённостью.

С начала подготовки кампании Анкарат видел их не слишком часто и теперь жалел об этом.

Ещё до начала похода, чтобы вверить ему гарнизон по-настоящему, Килч провёл ритуал. Впечатал в знакомую пыль тренировочного двора имя Анкарата – впервые он видел это имя разделённым на элементы, ярким и страшным. Сияло, золотило пыль и песок, вспыхивало в огнях и линзах смотровых башен, нити кружили как смерч, а Килч замер в центре, совсем безучастный.

Завершив ритуал, Килч ушёл в сторону, ни на кого не глядя. Стражники квадратом выстроились вокруг печати и вокруг Анкарата. Анкарат вскинул меч к небу, поймал солнечный луч и позвал пламя. И в свете этого пламени увидел иссушённые, оглушённые лица. Воины окраинного гарнизона жили и тренировались слишком далеко от Вершины. Сила земли и крови здесь звучала тусклей из-за близости квартала отверженных. Связь с человеком Отряда оказалась слишком тяжёлой для этих людей.

«Я это сделал, – ударило эхом в виски. Решение Правителя доверить ему этих Стражников показалось ещё одной попыткой сломать, растоптать всё, что было в прежней жизни Анкарата. – Похода они не выдержат. Может, и того, что я здесь, не выдержат. Земля горит слишком ярко».

Но Шейза, Курд, Имра и Шид не зря прошли Испытание. Они получили искру силы Вершины, стали опорой для остальных. Вскоре след ритуала ушёл в землю, приблизил подземное солнце. Воины гарнизона пришли в себя – но, конечно, людей, привыкших тренироваться вполсилы, проводить время за игрой в бечет и патрулировать окраинные улицы, нисколько не радовала идея военного похода. Горел этой идеей только Шейза, постоянно рассказывал об Испытании, о Вершине, о Саде-на-Взморье и скорой победе – но вдохновить никого не мог.

Анкарат потребовал готовиться усерднее, показал то, чему научился с Отрядом, – и эти новые тренировки, изматывающие, жестокие, конечно, никому не понравились тоже. В пути Анкарат ловил короткие, но тяжёлые взгляды. А ещё тяжелей была новая связь. Совсем непохожая на связь звена, полную яростного света. Медленная, мутная, как застоявшаяся вода, связь с гарнизоном отдавалась в груди сгустками чужих сомнений и злости. Пришёл из проклятой земли, убил Ариша и нас всех заразил своим Проклятьем – так они думали. В общем потоке Анкарат не мог различить, слитны ли мысли его друзей с этими мыслями или всё-таки отличаются.

Однако теперь, увидев мощь Отряда, шквальную, несокрушимую, войдя в новый город, полный цветов, птичьего щебета, тихих, покорных людей, – теперь Стражники переменились.

Все видели: дочка чужого правителя, красивая девочка в золотом платье, открыла ворота, выкрикнула имя Анкарата, как испуганная птица, поймала его руку в свои ладони – и только когда он вошёл в город, вошли остальные.

Все помнили: военачальник Вершины, тип с неподвижным лицом и снулыми глазами, потратил время на бессмысленную атаку, сгубил гонца, весёлого парня, щедрого на истории, шутки и травы, меняющие свойства вина. А вот Анкарат – их Анкарат – вместе с другом-колдуном придумал план понадёжнее, справился быстрее, сделал так, что воинам гарнизона даже не пришлось сражаться.

Может, опасливый этот восторг был и несправедливым, но вместе с восторгом Отряда так шумел в голове, что о несправедливости этой оказалось легко позабыть. Шейза славил его удачу, Курд объедался незнакомыми фруктами, как голодный беспризорник, которым, наверное, до сих пор и оставался. Имра снова шутил, и даже Шид иногда улыбался этим шуткам. Как ни странно, Шид полюбил новые тренировки – просил Анкарата помочь, жадно следил за его движениями. Может, это ещё не прощение, может, прощения никогда и не будет – но главное, больше не бессмысленный взгляд в пустоту. Может, и не ненависть больше.

Аметран не разделял восторгов Отряда и гарнизона.

Через несколько дней после взятия города вызвал на разговор.

Поселился он в серых, холодных комнатах, наверное, самых тусклых во всём дворце. Свет в высоких окнах затеняло тяжёлое полотно, никакого вина, никаких россыпей фруктов. На стене – обновлённая карта, рядом – стойка с оружием.

А может, Аметрану было бы проще, если б Отряд оставался под защитой пластинчатых шатров и цепи костров, а не в этом хрупком дворце? Анкарат вдруг понял, что думает так же. Земля Сада-на-Взморье, её шелестящий голос, так часто сплетавшийся с голосом Амии, пьянящая сила – всё это Анкарату нравилось. А вот дворец, полный напуганных слуг, дворец, каждый настенный узор которого напоминал о застывших в не-жизни лицах, не нравился совсем.

– Не знаю, что с тобой делать, – привычный бесцветный тон Аметрана сквозил усталостью, – я слышал, что ты неуправляемый. Но подобного не ожидал. Если мы остановимся здесь – ладно. Но если двинемся дальше – так не пойдёт.

– Я же говорил, – Анкарат скрестил на груди руки, посмотрел исподлобья, – знаю, что делать. И я победил. В следующий раз слушай сразу.

Аметран смерил его блёклым взглядом. Ничто в этом взгляде не дрогнуло, как в застоявшейся воде. Повторил:

– Так не пойдёт. Тебе повезло, что эта девчонка так тобой увлеклась и что люди этого города так трусливы. Но поступать так же в следующий раз, идти вслепую, смешивать кровь с неизвестной силой – нелепо и глупо.

Анкарат вскинулся, рыкнул:

– Можешь считать удачей, плевать. Я был прав, я понял, что делать. А ты – нет.

Анкарат легко злился и знал, что и сам легко злит людей, но никогда не стремился к этому нарочно. Но этого человека хотелось взбесить. Его безразличный вид как будто превращал победу в пыль и случайность. И ещё – что-то в этих безжизненных светлых глазах, в голосе, лишённом оттенков, было неправильно. Неправильно – и словно знакомо.

– Найдём решение, – сказал Аметран, – когда появится Правитель.

Правителя ждали не только люди Отряда и гарнизонов, не только военные корабли в порту.

Ждали его и люди дворца, и люди города.

Ожидание это тянулось сумрачными тенями. Слуги на пирах подливали вина дрожащими руками, не поднимали глаз, двигались бесшумно, почти воровато. Город казался теперь не цветущим садом, а лесом, темнеющим перед Жатвой. Окна невысоких круглых домов забраны ставнями, двери затворены. Жители так боялись попасться на глаза людям Старшего Дома, что не успевали собрать урожай. Гнили на земле фрукты, сохли несрезанные лечебные травы. Время вечного Рассвета обратилось безвременьем. Общий страх, а может, слишком жестокая смерть прежнего градоначальника холодили, разбавляли золотистую силу, ядом смешивались с живой водой.

– Никто их не обижает. Аметран запретил мешать местным, сказал: «Узнаю, если кого-то тронете». Чего они так боятся? – спросил Анкарат у Амии однажды вечером. Ни её комнат, ни её самой этот общий страх не касался. Комнаты, как и прежде, днём парили в потоках небесного света, вечером расцвечивались тёплыми цветными тенями. Амия лучилась покоем и счастьем. Сперва не поняла его вопроса, потом протянула лениво:

– Того же, чего боялся… – запнулась, так и не произнесла «отец», – он. Перемен. Когда здесь будет Правитель, когда наши земли соединятся, город изменится.

– Он уже изменился.

Да, изменился.

В снах, ставших яснее и легче, Анкарат видел: живая вода в глубине земли становится гуще и горячей, торит новые, извилистые пути, свивается жадными узлами. Темнеет кора деревьев, стены, узоры дворца – всё подёрнуто солнечной дымкой.

И всюду звучала кровь Анкарата. Город стал его продолжением, и он стал продолжением города, пусть совсем и не знал его.

Амия улыбнулась, ткнулась губами в угол его рта:

– Тебе виднее.

С ней было так же, как с городом. Анкарат и Амия принадлежали друг другу и растворялись друг в друге, встреча переменила всё движение жизни – её жизни точно. Амия повторяла, что знает о нём всё, читала в сердце, доверила страшную тайну, и каждое прикосновение вспыхивало счастьем.

Отчего же казалось, что они до сих пор далеки, до сих пор остаются чужими?

Из-за предупреждений Дарэша? Слов отца Амии перед смертью? Но градоначальник давно исчез. Не слушать Дарэша теперь, когда он вернул себе имя, оказалось сложней, но Анкарат быстро понял, как отбросить его слова. Погрузиться в шёпот живой воды, стук тысяч сердец – и голос, твердивший «опасная девушка», – отдалялся и уходил.

Вскоре ушли и сомнения.

Гриз тоже следил за изменениями земли, но по-своему.

Устроил комнату в одной из каморок под самой крышей дворца, расчертил стены углём, подвесил под потолком амулеты. От стены к стене тянулись магические нити. Иногда гасли в порывах ветра, иногда загорались вновь. Ветер трепал их, взвывал в высоких окнах.

Когда Анкарат приходил, они с Гризом всё больше молчали.

Гриз несколько раз пытался просить прощения за малодушие возле ворот, и это звучало так жалко, что Анкарат только в третий раз смог вместо «хватит» и «прекрати» сказать то, что должен был:

– Главное, что ты мне помог.

– Я испугался…

– Да знаю я! Ты всегда боишься. Не понимаю, как можно жить, когда так боишься?

И не пожалел о жестоких словах. Если Гриз хочет остаться рядом, пусть победит свой страх.

А ещё – приближалась, мелькала память о других нитях, о дрожащих пальцах Гриза, о том, как на эту дрожь откликнулась клятва. «Ты себе навредишь, если не подчинишься».

Гриз втянул носом воздух, чёрный взгляд заметался.

А потом он договорил:

– Испугался, что тебя убьют. Они. Или клятва.

– Ты сам сказал. Ничего не случится. Если не веришь в это… лучше вернись обратно. Учись у Килча. Живи спокойно. А если хочешь и дальше идти вместе – не смей во мне сомневаться.

Хотя бы ты.

Гриз кивнул, и этот кивок больше походил на поклон:

– Я никогда не сомневался. И больше никогда… не проявлю такую слабость. Прости меня.

– Хватит.

Гриз смолк, стиснул печать Рамилат под рукавом. Побледнел. Не признавался, но Анкарат видел: печать мучает его сильней, чем в первые дни. Вытянуть из земли и распознать знаки чужого города оказалось непросто, какие-то важные связи, токи жизни в теле Гриза истёрлись и надорвались. Анкарат уже звал силу города, велел: «Вылечи Гриза», – но та отвечала: «Не в нашей власти». Помочь и освободить его могла только Рамилат. Или Правитель.

Ветер вновь раскачал нити, принёс запах пыльцы, бегущей воды, свежей травы.

– Красивый город, – вымолвил Гриз мягко. Мягче стало и его лицо – ветер развеял боль.

«Не могу вылечить, но могу сделать беспечней, счастливей, смотри, смотри».

Гриз улыбнулся.

С высоты Сад-на-Взморье зачаровывал плавностью линий. Окоём белых стен вычерчивал идеальный круг, дороги плавно, как широкие реки, текли среди деревьев – кроны их казались пеной волн, изумрудной, цветной и белой. Но, рассматривая вместе с Гризом город, Анкарат вспоминал другую высоту.

Заброшенный портовый рычаг. Шум моря и крови в висках, чёрные соты улиц квартала. Родной дом, дрейфующий в этой черноте – давно изменившийся вместе с землёй вокруг, больше недостижимый.

Потянувшись к солнцу, Анкарат видел то же, что чуял сердцем.

Новая сила золотила дороги, потоки на глубине и в садах, цветущие деревья. Город менялся.

Что станет с этим городом через оборот или десять? Кем станут люди этого города для людей Вершины? Как назовут эту новую землю?

И что произойдёт с договором, когда Правитель придёт сюда? В город, звучащий его, Анкарата, кровью.

Ждать ответа осталось недолго.