Белые стены забрезжили впереди раньше, чем Анкарат ожидал их увидеть.

Путь в море помнился тягостным, долгим – не то что движение по цветущей земле, просторной, ничейной по-настоящему. Ничейной – пока её не касался гул доспехов Отряда, гром шагов пехоты.

Правитель выделил для похода четыре звена, в каждом по семь человек, за каждым – по сотне из узла-гарнизона, связанного с человеком Отряда.

Сам он из города не ушёл.

– Вашей силы хватит, – так он сказал на самой широкой Ступени, у подножья Вершины, – двигайтесь как Рассвет. Забирайте землю, как солнце.

Так и было.

С каждым шагом, с каждым рывком вперёд они присваивали всё, что прошли. Разливалась, сияла вокруг общая сила, да, такая же, как свет солнца, накрывающий мир на пути к полудню. За ними тянулась теперь земля Старшего Дома, разгоралась, звучала по-новому.

Анкарат мчался вперёд и прежде, чем в голове стрельнул сухой оклик Тэхмирэта, увидел: жемчужной пеной прибоя тянется Сад-на-Взморье, а за ним – полоса океана, отчего-то густого, тяжёлого цвета. Словно Тьма ещё не ушла из этого края, а погрузилась в волны.

Анкарат остановился на вершине холма. Город казался совсем беззащитным, ещё более хрупким, чем при первом визите: четыре изящные башни, луч дворца ловит солнце, и листва садов, прозрачная, обновлённая, в этом солнце как будто звенит. От города разбегались дороги, к его стенам льнули маленькие фермы. Тот, кто приручил силу этой земли когда-то, точно был человек беззаботный. В те времена, может, войн не было вовсе. Никто не мог вообразить, что чья-то земля захочет меняться.

Подарок Амии под доспехом холодил кожу, оплетал сердце золотыми побегами.

Анкарат прислушался.

Безмятежный свет, мерцавший над городом и вокруг, сладкий, медовый, как будто витал над невидимыми цветами.

Словно…

Нет, нужно проверить.

Иду вперёд, – бросил сигнал Отряду, – меня уже видели, будем ждать – потеряем преимущество.

Не смей, – откликнулся Тэхмирэт.

По плану должны были остановиться гораздо дальше от стен, удерживать общий строй, вступить в переговоры. Рванувшись наперерез ветру, Анкарат об этом забыл. А вспомнив, лишь разозлился. Что толку в разговорах теперь? Чего стоит их слово? Они пришли забрать город, и они его заберут.

Сила звена потянула назад, спутала ноги Чатри.

И сразу же расплелась, опала.

Он прав, – взвился голос Иртраны, – разведаем всё в бою.

Потянулась долгая тишина между ударами сердца. На стенах города рассыпались блики – это сверкают украшения или щиты, наконечники стрел?

Ладно. Идите вместе.

Город Старшего Дома славен многими чудными машинами.

Подъёмники и корабли, зачарованные портовые и ремонтные краны, машины, способные грызть землю и камень, линзы для наблюдений за магией и звёздами.

Но самая славная из его машин – живая. Та, в которую могут собраться люди звена, объединив несколько элементов – или все свои элементы.

Её удар способен уничтожить небольшую деревню, выжечь пространство на несколько тысяч шагов вокруг.

Это машина священного пламени.

Это машина смерти.

Сила звена разломилась неравными долями. За Анкаратом последовал не только Иртрана – ещё Башарэд и Карантера.

Камень, движение, опора, огонь и солнце.

Их сила не была больше гулом доспехов, эхом в земле. Она бежала волной, тяжёлой, горячей, – воля Вершины, воля Правителя в дрожащем мареве воздуха. Смела цветы и травы, скатившись с холма, закипела в полях вокруг ферм. Вода в каналах сменилась жидким металлом, высоким огнём горели деревья, прозрачное небо рассвета пятнали потёки дыма.

Потемневшее сердце саднило – даже сквозь яростный жар общей силы, – но Анкарат только отчаянней гнал Чатри вперёд.

Пусть всё быстрее кончится.

Общая сила пьянила, размывала границы сознания сильней, чем на тренировках, – не понять, где кончается собственная скорость и где – чужая, где то, что ты видишь, а где то, что видит другой. Видит и помнит – память прежних сражений текла здесь полноводно, одичавшей рекой, сливалась со сражением новым, новым пробужденьем земли, новым временем.

Скорость прорезал сигнал с белых стен – тонкий, как выклик птицы. Жалкий. Вспыхнули в воздухе стрелы – но сгорели на высоте. Иртрана расхохотался, вскинул лук…

Подожди

Что-то было не так.

Вода в каналах, дым над деревьями, огонь и горечь – но такая тишь.

Ни одного голоса.

Никого из людей, фермы стояли пустые.

Подарок Амии холодил сердце, и сквозь золотую его прохладу Анкарат услышал: вспыхивают на глубине под городом россыпи-завязи, открываются множеством глаз, движутся древние корни…

– Стойте!

Стиснул Чатри коленями, дёрнул повод. Она остановилась, зачарованная общей силой, только всхрапывала, жадно вдыхая родной воздух.

Стрела Иртраны сияла раскалённым лучом.

Тишина застывала вокруг, плотнела.

– Отступаем, – успел выдохнуть Анкарат, но больше не успел ничего.

Жемчужной пыльцой от земли поднялась белая пыль, едкий туман со сладким запахом рассветных цветов. Иртрана выругался, отпустил тетиву, но стрела в тумане истлела. Пыльца стыла, твердела, клейкая, как паутина, тянула к стенам – таким же белым. Вот что это за кость, вот что за камень! Все эти узоры, цветы и птицы, должно быть, когда-то жили.

Ближе, ближе, ваша кровь напитает землю, расцветёт багряными и солнечными цветами, навсегда застынете здесь. Лучник, копейщик, секироносец и мечник, сила Города Огня и Солнца, жаркая, глупая и хмельная.

Так звучала эта земля, голос её был дурманящий, сладкий, голос рассветных цветов, согретых солнцем садов, плодов, истекающих соком.

Нужно двигаться вместе – Анкарат рванулся, но туман словно разбавил общую силу, она стала разреженной, тусклой. На лицах Иртраны, Башарэда и Карантеры Анкарат видел общее выражение – оглушённое, лунатичное. Они отступали как будто в трясине – и та с каждым шагом тянула глубже, пожирала скорость движений, склеивала веки.

Медленно, медленно Анкарат потянул из ножен колдовской меч.

Посмотрел на ладонь, рассечённую линией клятвы, обещанием исполнить судьбу.

И надрезал её.

Слишком медленно. И слишком глубоко.

Белый туман расцвёл алым, алым налились стены города – словно бумага упала в кровь.

Яркие зрачки подземных россыпей все обратились к нему – единым движением.

Забрал наше.

Помним тебя.

Желаем тебя.

Иди к нам.

Сквозь эти чуждые голоса, не голоса даже – влажный шёпот земли, порождённый движеньем камней, – смутно звучала память.

Договор между землёй и кровью. Старая магия.

Когда-то, за гранью знакомого времени, наливались и зрели в земле семена. Поднимались с Рассветом дыханьем степи и её многоцветьем.

Когда-то над степью, над пением трав, над бескрайним сном пролилась усталость и голод, зов человеческих душ, голосов.

И кровь.

Сладкая, яркая, окрасила токи земли, стебли, прожилки листьев, напитала плоды.

Связала зёрна, обратила чем-то иным – очами. Сердцами.

И поднялся город – светлый и щедрый, плодородный оазис в огромном мире, где каждый шаг на пути даётся так тяжело. Город, где на месте упавшего плода расцветает новая завязь, лепестки опадают – и другие цветы распускаются рядом, за временем золотых плодов приходит время рдяных, потом тёмно-лиловых. Город, где всегда время Рассвета.

Пробуждённое кровью многоголосое сердце обещало людям защиту и беспечную жизнь.

Но кровь научила не только понимать, любить, защищать людей.

Научила их голоду тоже.

В белом тумане этот голод пульсировал, просачивался сквозь доспехи, опутывал паутиной.

Тишина. Воздуха почти не осталось. Башарэд рванулся – но взмах секиры увяз в белизне.

Вот как можно остановить эту секиру! Анкарат закашлялся смехом.

Карантера ругался – сипло, последним дыханием.

– Не думал, – сплюнул Иртрана, – что кончится так.

Анкарат стиснул клинок крепче.

Кровь впитывалась в землю, кровь, изменённая клятвой и волей Правителя, волей исполнить судьбу. Голос города становился отчётливей, ярче.

Иди, иди к нам.

…можешь изменить этот договор. Если коснёшься земли сквозь знаки.

– Я уже с вами, – зло выдохнул Анкарат. Знаков не было, его кровь проливалась впустую, но злость кипела сильней, жарче здравого смысла, в ярости белый туман вновь окрасился алым – я знаю вас. То, что забрал, – моё.

Что-то прошило запястье. И сквозь ярость, сквозь пятна, плывшие перед глазами от недостатка воздуха, Анкарат вдруг увидел нить. Нить тянулась обратно – к громаде холма, в тумане подобной Проклятью, свернувшемуся кольцом.

А внизу, на земле, сквозь белизну почти непроглядную, вспыхнула его кровь, свилась знаком металла. Размытый, нечёткий – но это был знак!

Рукоять меча обожгла ладонь – до кости, до сердца!

Нити, вплавленные в клинок, вспыхнули вместе со знаком в земле – и туман зашипел, отхлынул. Чатри взвилась, рванулась в освободившемся воздухе, ударила о вспенившуюся белизну копытами, грудью. Общая сила поднялась вновь, Анкарат стал её остриём. Рывками, неверными, дёргаными, они двинулись обратно, мимо смутных очертаний ферм, обгоревших деревьев, мимо пустых почерневших каналов – вода испарилась, жидкий металл исчез.

Не прошли и двух сотен шагов – со стен вновь посыпались стрелы. Доспехи защищали, но скорости не хватало. Туман спутывал ноги лошадям, забивался в глаза и ноздри. Земля не хотела отпускать, её жажда была саднящей и ненасытной, сила знака иссякала с каждым рывком.

Останься, и я отпущу других.

Сквозь белёсую муть Анкарат увидел, как покосился на него Карантера. Белки его глаз дико блестели. Слышал? Да, все они слышат одно и то же.

Анкарат стиснул зубы. Может, так правильно? Увязли здесь из-за меня.

Нет, – тряхнул головой Иртрана, – не смей.

Анкарат остановил Чатри. Она опустила голову, коснулась ноздрями жемчужной пыльцы.

И в этот миг белизну разметало в стороны.

На вершине холма застыл Тэхмирэт. Шкура его коня отливала сталью, меч, прямой, узкий, безжалостный, ловил свет солнца, впивался в небо. Его сила вспорола туман снаружи.

– Ну что, – крикнул сухо и зло, голос ударил в висок, – разведали боем?

Рядом с ним стоял Гриз – без лошади, в дороге исхудавший ещё сильней, он походил на одно из обугленных деревьев. От него к Анкарату, к открытой ране в ладони, к раскалённому клинку, к кровавому знаку в земле, тянулась нить магии.

Все знаки Гриза были с ним.

В этот вечер Гриза позвали пить в шатёр звена.

Эти шатры, высокие, в панцирях из таких же пластин, что составляли доспехи Отряда, рассыпались по холмам, в темноте похожие на стальные костры, а между ними протянулась россыпь костров настоящих, в любой миг готовых взвиться стеной до неба.

В шатре было шумно, каждый звук обжигал и катался в голове тяжёлым ядром – туман въелся в глаза, руки, кожу, путал мысли хуже вина и хуже, наверное, «чёрных травок» и «лунного жемчуга» – снадобий, которые Гиртарэм иногда приносил из свои вылазок, по его словам, волшебных и способных преобразить мир, по словам Тэхмирэта – дрянных и опасных. Гиртарэм и сейчас предлагал угоститься, Карантера согласился и сразу же рухнул в мертвецком сне. Анкарат не стал пробовать. Он и пить бы не стал, ушёл бы на воздух – но не хотел бросать Гриза одного.

В центре шатра стояла ритуальная чаша на врытом в землю стальном постаменте. Священное пламя Дома рассыпало вокруг яркие злые блики, каждое прикосновение жалило – но и уносило боль. Все сгрудились вокруг, галдели и пили.

– Что мы празднуем? – огрызался Гарджи. – Вашу глупость? А может, то, что вы опозорили звено перед Аметраном?

В городе и в небольших кампаниях у Отряда не было старших: звенья двигались единой цепью, единой силой, их вела земля и память битв прошлого.

Но для этого похода Правитель выбрал воплощение своей воли. Звали его Аметран, выглядел он ровесником Правителя, люди его звена тоже были старше других. Лица его Анкарат до сих пор не рассмотрел – ни перед началом похода, ни сегодня, когда он в тяжёлом молчании ехал мимо их спешившегося звена после провальной вылазки. Бросал медленные, гулкие фразы: план был несложный, что помешало исполнить? Тэхмирэт, ты всегда был благоразумным. Никто не откликался, а в голове Анкарата плыли обрывки тумана и плясали рыжие блики – такие же, как блики священного пламени, яркие, злые.

Потому, когда Аметран спросил, чья же это была идея, Анкарат вскинулся:

– Моя, – и махнул окровавленной ладонью. Рана уже затянулась, и нить клятвы сверкала даже сквозь кровь. Никак её не перерезать, жаль.

– А, – сказал Аметран без выражения, без интереса, – тогда ясно.

И повернулся к остальным:

– Непросто будет удержать ваше звено целым. Сложный элемент. Сгорит быстрее, чем предыдущий.

Как он смеет.

Иртрана втянул воздух сквозь зубы, эхо боли стиснуло сердце.

Пламя забилось жарче и злее, Анкарат рыкнул:

– Не сгорю, пока не исполню свою судьбу!

– Конечно, – снова без выражения, словно бы отмахнулся. И уехал. Когда мысли чуть прояснились, Анкарат пытался вспомнить его лицо – но помнил только широкий меч в потёках какого-то красного сплава, огромного вороного коня в чернёном доспехе, и этот лишённый оттенков голос. Но не лицо.

Впрочем, сейчас, в пляске бликов священного пламени, в тихом гуле пластин шатра, вливавшемся в землю, и лицо Аметрана, и его власть, и его недовольство – всё казалось просто тенями.

Вот и Иртрана воскликнул:

– Аметран слишком давно не был в походах! Что он понимает? Мы теперь знаем про их защиту, видели их магию. Да, Гриз? Что скажешь?

Гриз крутил в руках чашку. Чтобы его подбодрить, Иртрана плеснул ещё. Вино Отряда горело прозрачным золотом, в нём шипели, взрывались искры.

– Эта магия… – протянул Гриз задумчиво, – на нашу совсем не похожа.

– Уж это и мы заметили! – подошёл, пошатываясь, Карантера. Его смех, хрипловатый спросонья, забился о крышу шатра. Неужели это он на последнем дыхании ругался в тумане и белки его глаз блестели так лихорадочно и дико?

Гриз нахмурился, поставил чашку, продолжил:

– У этой магии нет видимых опор. Ни знаков, ни нитей, ни узлов. Я смог найти Анкарата, выплел знак и нить его кровью, потому что… меня предупредили: так может случиться, и научили, как это сделать.

Кто научил?

Ясно кто. Это мама. Анкарат глотнул вина – оно зашипело, вспыхнуло на языке. А Гриз продолжал:

– Так Анкарат смог вывести вас ближе к линии удара Тэхмирэта, а он дотянулся до вашей силы и разрезал туман. Но эта сила, окружившая город… она как дыхание. И границы её – как границы дыхания.

Это дыхание, белый жемчужный туман, накрыло город, оставив видимыми лишь очертания и огни. Не приблизиться ни землёй, ни морем. О переговорах можно было забыть. Город стоял такой тихий, что казался бы необитаемым – если бы сквозь туман не поблёскивали стрелы и копья, если б не резали ночь холодным и чуждым светом четыре башни и дворец.

Дворец, где из своей комнаты Амия смотрела теперь не на выдуманных чудовищ Тьмы и пыльные бури, а на костры в холмах.

Анкарат закрыл глаза, вновь пригубил вино, но не почувствовал вкуса. Сомкнул зубы крепче, погрузил потемневшее сердце глубже, глубже в злую пляску огня, в голос солнца.

Стало как будто легче.

– И как же пробиться к ним? – спросил Иртрана нетерпеливо.

– У них город-сад, – гулко бросил Башарэд, – осада получится долгой.

Гриз неловко пожал плечами – одно выше, другое ниже, потёр запястье:

– Ну… я поговорю с другими заклинателями… увидим.

И незаметно толкнул острым локтем.

Ясно.

Надо поговорить.

Поговорить сразу не получилось.

Возле шатра подкараулил Шейза, потребовал рассказать об атаке, перебивал всё новыми вопросами или присвистывал, когда не находил слов, потом сам принимался болтать: мы смотрели с холма, как вы мчитесь, и воздух вокруг кипит, горит, ничего себе, а потом навстречу – туман, как волна в бурю, сожрал вас в одно мгновенье, думали, всё – но нет, твоя удача выведет отовсюду!

– Нас вывела не удача, – отозвался Анкарат хмуро.

– Удача растёт, если на твоей стороне колдун! – Шейза хохотнул, ткнул Гриза в плечо кулаком – сильней, чем ткнул бы человек, давно забывший, как заставили признать поражение. – Ладно, может, и хорошо, что вы не смели этот город, там ведь твоя девчонка? Ждёт, наверное?

И снова присвистнул.

Анкарат процедил угрожающе:

– Заткнись.

Шейза ухмыльнулся:

– Ладно-ладно. Так что же, как нам пройти сквозь эту белую муть?

– Если б знали, не стояли бы здесь. Тебе нечего делать? Иди потренируйся.

Шейза сверкнул щербиной между зубами, отвесил шутливый поклон и отправился вниз по склону, раскручивая в воздухе копьё. Палатки воинов гарнизона располагались за цепью огней, на склоне холмов и у подножья. Ещё дальше полоскался по ветру бледный дым путевого госпиталя и костры заклинателей – Гриз ехал с ними. Мама достала для него коня, поджарого, нервного, караковой масти, – Анкарат так и не понял, посмеялась она над Гризом или правда хотела порадовать. В седле Гриз держался плохо, конь слушался его только под властью знаков – стоило начертить такой на лбу, и глаза животного мутнели, но зато уходили и резкость движений, и норов. Но стоило снять знак на привале, начинал кусаться и смотрел на Гриза с нескрываемым презрением.

– Даже не знаю, что хуже – это или корабль, – сказал Гриз как-то в пути, но Анкарат его не пожалел:

– Ты сам сюда рвался. Наслаждайся теперь.

Анкарат до сих пор не знал, рад ли тому, что в походе с ним друг. Понимание ребят из звена, сродство сил казалось одним из оружий, магической связью, но не совсем пониманием, не совсем дружбой. Друзья из квартала не могли отказаться, поход тяготил их, и эта тяжесть отдавалась в груди тяжёлым эхом.

А Гриз вызвался сам. И, что важней, Гриз его понимал – или хотя бы старался понять. С того самого дня, как впервые встретил.

Но он не боец. На войне ему нечего делать.

И всё-таки…

– Я ведь обещал, что смогу помочь, – Гриз улыбнулся усталой улыбкой-тенью.

– Да, – кивнул Анкарат, – спасибо.

Благодарность упала гулко и горько.

– И не только я, – выдохнул друг вполголоса, осторожно, – помнишь… мы хотели поговорить… про к-клятву…

Анкарат развернулся к нему. Не верил и не хотел понимать. Гриз ведь хотел помочь ему с клятвой? Понять, как от неё избавиться? Или нет?

Гриз опустил голову, говорил всё тише:

– Если бы не клятва… Я не нашёл бы тебя, там, в тумане… не смог бы помочь. Ты не думал, что она тебе помогает?..

– Нет, – огрызнулся резче, чем хотел, гнев обжёг, заколотился в горле, полыхнул перед глазами, – неправда.

Когда-то Анкарат сам сказал Гризу: «Клятва – золотая нить, переплетающая судьбу, магию и волю». Повторил слова Килча. Но тогда Анкарат не понимал правды! Не представлял, каково принести клятву на самом деле. Никакая это не золотая нить. Это силок, удавка.

Гриз сильнее ссутулился, стиснул запястье.

Позади бился высокий костёр, вниз по холму стекали длинные тени – и тонули в тумане. Близость его откликалась в голове тонким плеском, неразличимым отсюда шёпотом – зовом.

– Ты не об этом хотел сказать, – предложил Анкарат примирительно, – ты что-то понял про магию этого города?

Гриз кивнул. И продолжил:

– Эта магия – как дыхание, как растущая трава… но мне кажется, основа в другом. Здесь, как в любом городе, есть…

– Договор между землёй и кровью, – кивнул Анкарат, – преграды между землями.

– Да, да! – подхватил Гриз, глаза его впервые за время пути заблестели остро и живо. – И такой, как ты… ты…

– Могу всё изменить.

– Можешь! Мы можем. Я думаю, мы можем найти здешние знаки и расплести их – как когда-то лишали силы стены в квартале. Нужно попробовать, другого способа я не вижу.

Только теперь Анкарат заметил: сладкий запах Рассветного ветра прибило запахами лагеря, огня, лошадей – и густого дурмана, белизны, укрывшей Сад-на-Взморье.

А над белизной холодным лучом парила башня дворца.

В одном из окон вспыхнула и погасла золотистая искра.