Чем дольше шли, тем воздух становился слаще.

Золотая, охристая, красная пыль каньонов и земли Старшего Дома, земли, пропитанной кровью, яростным светом подземного солнца, звоном руды, способной навеки заковать сердце, – вся эта пыль развеялась, больше не искрила по ветру. Вокруг распахнулась цветущая степь. Пролились от моря и до горизонта оттенки Рассвета: лазоревый, бледно-жёлтый, фиалковый, серебристый. Анкарат не видел ещё никогда такой чистоты, многоцветья, свежести – во все стороны, свободно и ярко.

Чатри фыркала, взрывала копытами землю, рвалась в галоп. Близко был родной её край, тот, что не обжигал и не ранил, тот, где воздух пах жимолостью и мёдом, прозрачный и сладкий, сладкий. Анкарат натягивал поводья, удерживал её шаг, и Чатри обиженно фыркала, встряхивала гривой: сколько раз мы мчались по твоей раскалённой земле, в страшной чёрной тени твоего дома, а теперь по этой прекрасной степи помчаться не можем?

Анкарат хотел мчаться с ней вместе и вместе с ней тосковал.

От того, какой нетронутый, чистый, новый сиял вокруг мир, тоска становилась острей от привала к привалу. Даже покинув Дом, Анкарат не был свободен. И сейчас, в этом походе, в этой красоте вокруг, в этом Рассвете как будто забыл, какой у свободы вкус, на что она вообще похожа.

Эта потеря казалась ещё острее из-за того, что сказал Правитель после торжеств окончания Тьмы.

Впервые после казни Ариша он подозвал Анкарата. Впервые после Испытания заговорил с ним:

– Пойдёшь со мной.

В голове ещё гремел общий гул и грохот, рвался собственный голос, пока квадратный подъёмник нёс выше и выше по вертикальной шахте, и стены вокруг сияли закаменевшим светом, бежали вверх углы и клинья колдовских знаков, тянулся лязг цепей. Правитель не смотрел на Анкарата, не двигался – плоть от плоти этого света, знаков, камня и лязга.

Его покои пахнули лихорадочным, алым, почудилось: вновь вокруг горящая степь Испытания, червонное золото облаков. Но нет, всё краснее, жарче, словно вокруг – сердце, сердце в горячке боя. Огонь здесь не собирался в чашах, разбегался по стенным желобам – а те рвались вверх… не к небу.

Над покоями зияло окно – шестиугольное, во все стороны света, по всем направлениям Дома, и в этом окне вскипало, шумело пламя, перекатывалось волнами, расшвыривало искры. Беспощадное око огня, солнце, скованное камнем. Анкарат глядел в него, и тоска тянулась сквозь жилы – к жилам города, к самоцвет-сердцу, к подземному солнцу.

Я – такой же. Клятва – как этот шестиугольник из камня. Тюрьма для солнца, тюрьма для сердца. Держит, давит и не отпустит.

– Ошибаешься, – отозвался Правитель, и его голосом око огня примеркло, померкли и мысли. Удлинились тени, рдяные, словно напитанные кровью.

Стоило пройти глубже, и покои стали похожи на другие залы и комнаты дома. Грозный строй квадратных колонн отсёк балкон, больше напоминающий скальный выступ, за ним брезжит свет города и непроглядное небо. Рубленый брусок огромного стола с выбитой на поверхности картой, стол поменьше с кувшином и недопитым кубком. Барельефы на стенах искрили самоцветами, сюжетами древних легенд и сражений, безыскусных и честных: вот вспыхивают и струятся души спутников Черуты, вот первые люди Отряда бьются с Чёрным Огнём, а вот Вершина, ещё не Дом, только священная скала, облита кровью пленников и барабанным громом. «Вот как, – вспыхнуло самоцвет-сердце, – всё-таки правда. Значит, они заслужили».

Значит, заслужили? Анкарат смотрел и чувствовал, как собственное его сердце-камень давит сильней и сильней, и оно темнеет от остановившейся крови, от слишком горького чувства несправедливости. Сияющий город, золотой город, Город Огня и Солнца оказался построенным на крови.

Правитель в прижухшем свете огненного ока снова стал человеком. Рдяные тени изрезали лицо складками, серебра в жёстких волосах стало больше, чем два оборота назад, на Скале Правосудия, когда Анкарат увидел его впервые и впервые увидел эту его человечность.

Правитель приблизился к столу-карте, тяжело опёрся ладонями.

Перед ним лежал весь известный мир. Не только Город Старшего Дома и Сад-на-Взморье. Изумрудная Печать и Горький Прибой, Хребет земли, разрезавший мир, Город Чёрного Огня и Потоки Завета, Рыжие скалы и Россыпи – всё было здесь.

– Здесь, – Правитель постучал пальцем по знаку Вершины на карте, и око огня вспыхнуло вновь, осветило земли, заключённые в камне, – сердце мира. Суть солнца. И однажды оно взорвётся.

Прозвучало тяжело, отрешённо. Устало.

А потом он заговорил иначе – прежним голосом, полным немыслимой силы:

– Рамилат принесла клятву земле – и мне. Воля земли воплотилась в ней. И в тебе. В твоей особенной судьбе. Эта судьба – способ направить силу солнца верным путём. Твоя кровь дурная, ты не понимаешь, что делаешь, просто мчишься за голосом солнца. Не человек – воплощение её клятвы. Но я знаю, что будет правильно. Исполни свою судьбу. Делай то, что велю. И я освобожу тебя.

Анкарат совсем не надеялся, что этот человек, или не человек, – суть горящего камня, суть города, построенного на крови, воли жадной и жаркой земли, – признает его. Но когда прозвучало «дурная кровь», «не человек», потемневшее сердце упало.

Но только на миг.

Анкарат стиснул зубы, всмотрелся в карту. Сад-на-Взморье прорастал по ней белой костью и жемчугом.

Подошёл ближе, коснулся одной из жемчужин. Она оказалась прохладной на ощупь, чистой, словно слеза.

Взгляд Правителя давил на плечи, обжигал тяжёлым жаром огненного ока. Нет необходимости в ответе, Анкарат всё равно скован клятвой.

Но всё-таки он ждал.

А раз так – отвечу:

– Докажи.

Сквозь жар и тяжесть, сквозь взгляд, подавляющий волю, – Анкарат вскинулся, уставился ему в глаза.

– Что? – Ударило гневом, но Анкарат не дрогнул.

– Ты обманул меня на Испытании. Я принёс клятву, а ты сжёг моего друга. Я больше тебе не верю. Докажи, что освободишь.

Удар, ещё удар заключённого в камень сердца. Третий. Полыхало око огня, полыхали легенды и сражения барельефов, даже небо за строем колонн.

– Как ты смеешь, – сказал Правитель. Прозвучало знакомо, будто в собственной голове.

– Вот так, – Анкарат не отвёл взгляда, вздёрнул подбородок, – смею.

Пусть убьёт. Пресмыкаться не стану.

Правитель помедлил.

И усмехнулся:

– Ладно. Я вплету обещание в клятву. Будешь следовать моему плану, когда придёт время – станешь свободным. Ослушаешься – сгоришь.

В тот миг это казалось победой.

Изменённая клятва оставила след на ладони – золотую нить поверх шрама после всех тех надрезов, когда Анкарат звал огонь.

И теперь, когда по цветущей степи катился гул доспехов Отряда, когда близились хрупкие белые стены, потемневшее сердце всё сильнее давила тоска. Не тоска даже – что-то огромней, ужасней. Мелькали перед глазами расплющенные буквы: «Не знаю, что дальше. Будь осторожней», кружили чёрные хлопья сожжённой бумаги. Амия увидит его предателем, разрушителем, орудием чужой воли. Даже если не пострадает – вряд ли простит.

Невыносимо.

Хватит.

В лицо ударил сладкий ветер Рассвета, Чатри всхрапнула вновь.

Откуда-то издалека взметнулась непрошеная, необъяснимая радость – радость прежнего Анкарата: это моя судьба, и я исполню её, я буду сражаться, наша сила засияет повсюду. «Отбрось тоску, ты не такой, – вторил голос самоцвет-сердца, – Амия увидит тебя не предателем, не разрушителем, она увидит тебя победителем, она полюбила человека, которому покорится любая земля, это ты». Похожее говорил Иртрана – ещё в Доме, когда они ждали Рассвета и готовились к походу: все девчонки такие, любят сильных людей, вот увидишь, всё будет в порядке.

Анкарат спорил: Амия не просто девчонка, она принцесса, любит свой город, она не простит.

И всё-таки…

Это ты, – гремела земля под копытами, – человек Вершины, человек Отряда, осколок солнца.

Это твоя мечта, – сияло подземное солнце, – а впереди – свобода.

Этот последний голос, все эти голоса – подхватили потоком, утешительным, бурным, ярким.

Анкарат отпустил повод, бросил короткий жест своим людям – за мной – и отправил Чатри в галоп.

И чем быстрее он мчался, тем светлее, легче и ярче становилось это движение.

Когда-нибудь, – стучала, стучала кровь, – когда-нибудь солнце взорвётся.

Эти непонятные слова обостряли радость и скорость, и жизнь сияла в крови, жизнь и судьба, что вот-вот обещала исполниться.