– Бессмысленный риск. – Аметран не оторвал глаз от карты Сада-на-Взморье, план даже не дослушал. – Я сказал, что ты сгоришь быстро, но это был не приказ.

Шатёр Аметрана был выше других и просторней, главный узел лагеря, маленькая Вершина. Вокруг – несколько ритуальных цепей: вырезанных в земле, выложенных камнями из рыжей живой руды, рассыпанных цветным песком – тот тихо тлел, изредка вспыхивал и шипел. Круг за кругом элементы усиливали звено, всю цепь из звеньев похода.

Карта лежала на низком столе – грубая, частично истёртая. Анкарат её узнал: сестрица этой карты завела их в подвалы дворца вместо святилища.

– Это наш лучший шанс. Я знаю, как это сделать. Уже делал. Я изменил землю в квартале.

– Как будто кто-то об этом не слышал. Изменил землю, на которой провёл всю жизнь. Землю, до которой никому не было дела. Молодец.

Анкарат задохнулся от злости. Издевается. Как он смеет!

– …А потом, когда ты попал на землю, которой по-настоящему управляли, – напомни, что случилось с тобой? Я вижу истории всех наших звеньев, но могу ошибаться. Ты попал в гарнизон, тебя через рану связал с его сердцем контрабандист и заставил подчиняться. Потом ты попал на Вершину и запечатал себя клятвой.

Издевается, точно. Рукоять меча обожгла ладонь. Анкарат щёлкнул гардой о ножны. Проговорил сухо и зло:

– Когда мы были здесь, я забрал силу этого города и дал ему свою кровь. Этот город знает меня и покорится.

Аметран поднял взгляд. Теперь Анкарат мог рассмотреть его лицо. Лицо, слишком бледное для воина. Тяжёлые черты, выступающие скулы. Жёсткие волосы с проседью, несколько прядей собраны узлом на затылке, сцеплены серебром. И глаза – светлые, как будто привычный чёрный, карий или золотой выгорел до пепла.

– Не понимаешь. Ладно. Скажу иначе. Ты правда веришь, что земля под властью врага подчинится тебе? А не наоборот?

Кровь отхлынула от лица.

Клятва впилась в сердце. Этот человек – воплощение воли Правителя. Нельзя ударить.

– Подчинится, – выплюнул Анкарат.

Аметран усмехнулся, коротко и бесстрастно:

– Проверять мы это, конечно, не станем. Если ты ошибёшься, эта земля подчинит тебя, направит против нас или поглотит. Во всех случаях ты умрёшь. Бессмысленный риск. У нас другой план.

Анкарат не сомневался: возвращаться к первоначальному плану после атаки на город – вот бессмысленный риск, но Аметран решился на это. Гонцом стал один из младших заклинателей, ровесник Гриза, веснушчатый высокий парень с множеством амулетов на шее – сталкиваясь при движении, амулеты потрескивали, как угли в костре. С холма заклинатель спускался широкими, но медленными шагами, чуть петляя, как будто просто прогуливался, наслаждаясь утренним воздухом. Спускался по гладкой земле, выбеленной вчерашней атакой, под прикрытием лучников Отряда. Над головой держал медный посох, навершие которого сияло магической вязью: нити рисовали знак переплетённых ветвей, символ переговоров, понятный жителям Сада-на-Взморье.

Анкарат наблюдал за ним, всё в голове кипело от злости. Как же тупо. Жестоко.

– Как тупо, – не удержался, выдохнул.

– Тихо, – предупредил Иртрана. Тетива лука сверкнула, скрипнула в побелевших пальцах. Стрела горела ярко, как и вчера, – но Анкарат помнил, как этот свет превратился в прах. Иртрана, конечно, тоже помнил об этом. Стрелы Отряда усилили заклинаниями, накалили связь лучников с новой землёй – но Анкарат не верил, что это поможет. Поможет только его кровь, все это видели. Правитель отдал свою волю мертвоглазому идиоту. Как тупо.

Возле кромки тумана заклинатель сбавил шаг, как возле глубокой воды. Знак ветвей задрожал солнечной рябью под ветром. Анкарат хотел крикнуть: «Вернись», – но туман медленно хлынул обратно к городу. Сотня шагов, другая. Вот показались обгоревшие фермы, пустые каналы, деревья – отчасти чёрные, отчасти цветущие, уже излеченные дыханием магии. Заклинатель двинулся вперёд, свободной рукой выплетая новые, новые знаки – совсем как Гриз в моменты страха, но от этих знаков воздух вокруг кружил, плавился, точно стекло.

В военных походах магов обычно было немного. В этот раз взяли дюжину – больше, чем в любую из прежних кампаний. Задачи магов касались в основном защиты, усиления звеньев, поисков воды под землёй. Для любых боевых задач хватало умений Отряда, магия Города Старшего Дома была скорей наукой об элементах, ритуалах, связях мира, чем боевым искусством. Но, может, этого искусства и хватит, чтобы защитить гонца.

Туман отступал, белые стены вбирали его, становились отчётливей, ярче. Чем ближе к городу, тем меньше оставалось следов разрушений: качались волнами по ветру посевы, вскипали душистым цветом сады. Анкарат поднял глаза к башне. Амия смотрит? Сможет простить?..

И, словно в ответ, туман хлынул обратно – бесшумно, стремительно и смертельно. Всё как говорил Шейза: белая буря клочьями морской пены укрыла всё, проглотила человека, превратила стрелы в дым. Земля ослабела, остыла, свет подземного солнца подёрнулся тенью. Похолодели ладони: общая сила развеялась. Там, где исчез маг, недолго кружился поток его заклинаний – а потом туман расцвёл алым. Утреннюю тишину распороло шипение, сиплые крики, запах жжёных волос. Через несколько ударов сердца мягкие белые волны выкатили к подножью холма человека с содранной кожей, обглоданной плотью, словно вываренной в ядовитом соке.

Он был ещё жив.

Но недолго.

Лекари и заклинатели спустились, стараясь не смотреть на близкое мягкое колыхание кромки тумана, положили тело на носилки, оплели усиливающими нитями, положили на грудь сверкающий самоцвет, полный крови каньонов, отдающий жизнь. Но это не помогло. На заговорённой, напитанной знаками земле Отряда сердце гонца уже не билось. Нет, просто его больше не было. Самоцвет провалился сквозь рёбра и сверкал вместо сердца.

Потёки крови растаяли в белизне, и город, окружённый туманом, показался ещё светлей, ещё безмятежней.

Анкарат сломал линию звена, рванулся к Аметрану. Тот стоял возле шатра, на погибшего не смотрел. Застыл, впившись взглядом в башни.

– Сделай, как я говорю! – зарычал Анкарат. – Мне эта земля подчинится! Всё другое – вот бессмысленный риск, тупость!

Аметран обратил к нему выгоревший, мёртвый взгляд:

– Много ты знаешь. – Теперь его голос окрасился гневом, ровным и чёрным. – Вернись на линию.

Анкарат задохнулся от ярости, хотел ударить – но клятва с той же силой отшвырнула назад.

А человек, наделённый волей Правителя, вышел вперёд – перед цепью Отряда, перед воинами Города, замершими за ней. Возвращаясь на место, Анкарат взглянул на шеренги своего гарнизона и на друзей. Курд вцепился в перекалённую цепь, не мог отвести глаз от погибшего, его явно мутило. Имра глядел в другую сторону – лицо его, хоть и зажившее, казалось скошенным страхом, болезненной усмешкой. Шид не смотрел никуда – может быть, снова рухнул в беспамятство Испытания. Только Шейза улыбнулся щербатой улыбкой, вскинул копьё.

Гриза здесь не было.

И хорошо. Хотя бы его не было.

– Да уж, – процедил сквозь зубы Гарджи. – Что там говорил тот контрабандист? Тебя не исправить, подчиняться не станешь? Можно его понять. Только клятва нам и поможет.

Анкарат щёлкнул мечом в ножнах:

– Могу сделать так, что поймёшь контрабандиста ещё лучше.

Тэхмирэт шикнул на них как на детей.

Аметран заговорил:

– Мы исполнили волю Правителя. Направили в Сад-на-Взморье человека с предложением наших условий. С возможностью обойтись без разрушений. Эта возможность была отвергнута. Значит, они желают войны. Значит, есть только один путь. Пойдём вперёд и возьмём эту землю. Будем двигаться, как солнце. Сад-на-Взморье держит суть своей силы корнями. Мы их сожжём.

Анкарат вслушивался в память Отряда – но не мог отыскать, когда подобное было прежде. Наступление целой цепи, объединённая сила звеньев обрушится на город.

– Мы сожжём туман, – объяснял Аметран, – ударим вглубь, чтобы они не могли защищаться. Дальше взять его будет несложно. Без колдовской защиты они не станут упрямиться. Главное – вовремя остановиться.

Аметран не хотел дальше рисковать людьми. Сила Отряда имела множество форм. Обрушивала скалы, разламывала землю, заставляла кипеть облака. В этот раз она покатится впереди волной, так, чтобы задавить и развеять туман, сжечь летящие стрелы, обрушить белые стены. Отряд войдёт в город, следом войдёт пехота – чтобы удерживать улицы, пока Отряд проберётся к дворцу.

Весь день они провели на гребне холма, в полосе раскалённого воздуха.

За границей его мелькали силуэты заклинателей, вспыхивали и отдавались в сердце знаки. Камень, металл, движение, время, опоры, огонь и солнце. Снова, и снова, и снова. Мысли плавились, перемешивались с чужими. Анкарат слышал, с каким жадным восторгом и острой тоской ждёт атаки Иртрана, мелькала у сердца память о Рыжих скалах, о крови, почти неразличимой на красной земле, такой, словно вся земля стала кровью.

Слышал воспоминания Карантеры о девушке, оставшейся на Вершине, – дождётся или забудет? О прощальном взгляде старшего брата – не понять, чего в этом взгляде больше, унижения, облегчения? Кто хотел бы увидеть войну, подобной которой никто не помнит? Точно не тот, кто не способен пройти Испытание Отряда.

Анкарат слышал, как мечутся мысли Гарджи, стремительные и злые – насекомые в зной. Гарджи считал: план Анкарата лучше ещё одной глупой атаки. Гарджи считал: всё катится в пропасть, суть этой магии нам неизвестна, зачем нам этот город, зачем нашей земле эта сила? Здесь всё чужое, зачем? Гарджи злился, гнал эти мысли, но они жалили только сильней.

Башарэд жалел о том, что не успел посмотреть на город в прошлый раз. После того, что случится сегодня, смотреть на него вряд ли захочется. Башарэд не сомневался в победе.

Гиртарэм жевал «чёрную травку» – та щекотала его смелость, толкала в бой. И ещё, конечно, в голове у Гиртарэма звучала песня – такая же прилипчивая и глупая, как обычно. Белые стены, цветы и птицы, мёд и вино, праздники Сердцевины. Песня сластила шум общих мыслей, как шельф, но никто Гиртарэма не останавливал.

Тэхмирэт ни о чём не думал. Смотрел над туманом на башни, на город, на полосу моря за городом. В нескольких часах пути стояли корабли Старшего Дома. Им подадут сигнал в момент атаки – раньше нельзя, но и оставаться вдали от земли дольше нельзя тоже. Но что, если атака не будет успешной? Нет, она должна быть успешной.

Но Тэхмирэт не думал об этом. Пустота его мыслей лежала над шумным разноголосьем звена, гасила слишком жгучие всполохи. Где-то за пределами силы их семерых текла, шумела река душ других звеньев – их Анкарат не различал, слышал только тяжёлый гул, слитный с гулом доспехов.

Сам он тоже старался ни о чём не думать. Слушал стремительный стук самоцвет-сердца, разгорячённый, жадный: наконец, наконец, наконец всё сбылось, ты сдержал обещание, и я своё тоже сдержу, помогу тебе, ты станешь легендой, исполнишь свою судьбу, исполнишь свою мечту!

В этом восторге, пришедшем издалека, из времени, которого нет в памяти Отряда, собственное сердце Анкарата, потемневшее и тяжёлое, ворохнулось несколько раз памятью о тёплых глазах Амии, о том, как она коснулась губами имени Анкарата, о поцелуе над городом… каждое воспоминание прошивало болью, и сердце померкло совсем. Онемело.

Исполнить судьбу – значит стать свободным, это обещание скреплено клятвой. Нельзя сомневаться. В сомнениях только боль. В воспоминаниях только боль.

В какой-то миг, ближе к закату, Анкарат увидел Гриза за пеленой раскалённой, зачарованной силы Отряда. Гриз поднял открытую ладонь, овитую золотыми нитями, что-то сказал. Не разобрать слов – но Анкарат понял. «Если будет нужно, я помогу тебе снова». Анкарат вскинул руку в ответ. Линия клятвы, зачеркнувшая линию жизни, вспыхнула и обожгла.

Они ударили ночью, и ночь стала ярче Рассвета.

Волна силы прокатилась вниз по холму кипящим золотом.

Отряд ринулся следом, скорость, невозможная прежде, обжигала.

Туман загорелся. Сила четырёх звеньев, двадцати восьми магических элементов, двадцати восьми Испытаний – накрыла его и поглотила. Ярость и мощь этой силы озарила небо, высота окрасилась червонным золотом. Все они были одно движение, одна страсть, безжалостная и жадная, все они горели, как солнце, шли, как солнце, забирали землю, как солнце. Близился Сад-на-Взморье, не белый теперь – золотой, стены его и башни стали подобны закаменевшему свету Вершины.

Подарок Амии бился о сердце – холодный, холодный, холодный, и лишь в этом холоде Анкарат ещё различал себя.

Теперь на стене не было лучников, словно город уже отдали. Главное – вовремя остановиться, но разве это возможно?..

Аметран мчался в центре цепи, впереди – чёрный снаряд среди кипящего золотом мира. Его воля сияла в этом потоке, воля Вершины, отблеск воли Правителя, узел воли всего Отряда. Не существовало человека сильнее.

И этот человек замер – резко, коротким и властным жестом остановил всех.

Чатри взвилась на дыбы, забила о воздух копытами, Анкарат едва удержался в седле.

Что там?

Отряд остановился, но волна силы по-прежнему двигалась.

Но двигалась не вперёд.

Над раскалённой землёй, у самых стен Сада-на-Взморье, поднимался золотой шторм.

Шторм с клубящейся шкурой – она и правда казалась мягкой. С множеством плетей-лап и сотнями, тысячами глаз.

Двигался медленно, словно с ленцой. Приближался.

Все его глаза смотрели на Анкарата.

Помним тебя.

Желаем тебя.

Иди к нам.

– Это Проклятье, – выдохнул Анкарат, против воли заворожённый, – как во время Ритуала Тьмы.

Так и было.

Они стали Тьмой для этой земли, и её Проклятье проснулось.

Теперь Анкарат осознал: всё, что случилось во время первого их визита, – обман. Люди этого города и правда не нуждались в умелых бойцах. Их плавные движения, медленные голоса, стража, не способная к настоящему бою, – всё это были ловушки, дурман хищного цветка. Люди здесь верили: земля защитит их. И земля защищала. Об этом звучало эхо в белом тумане. Голос сотен сердец. Сотен зёрен, зревших в земле. Пробуждённых кровью. Голодных.

Биться с Проклятьем, закованным в стены Вершины, – совсем не то, что сражаться с ним на свободе.

У Проклятья ритуала было лишь одно сердце, а у этого их оказалось без счёта.

Пот заливал глаза, свет Проклятья слепил, Анкарат рубил плети-лапы, колол россыпи алых зрачков – они меркли, и сразу вспыхивали другие.

…здесь всегда время Рассвета, – шелестел голос Амии, нежный, напевный, сладкий. – Лепестки опадают – и другие цветы распускаются рядом, за временем золотых плодов приходит время рдяных, потом тёмно-лиловых.

Так же меняла цвет шкура Проклятья, переливалась от золота к красному, от красного – к цвету ночи. Не рассечь, не добраться до настоящего сердца – золотой, красный, лиловый обращались туманной зыбью, растекались и смыкались водой, тянули меч из руки.

Иди к нам.

Помним тебя.

Хочешь нашей крови? А мы желаем твоей.

Иди к нам.

«Попробуй, – взмыл голос самоцвет-сердца, – это защита города. Если соединимся с ней, поймём, как преодолеть».

– Да, – ответил Анкарат вслух, – знаю.

Проклятье зашипело волной по песку, откатываясь и расступаясь: иди к нам, иди к нам, кровь, полная солнца, сила изменений, желаем тебя. Грохот боя растворился в звучании этого зова, Анкарат крепче стиснул колдовской меч, вдохнул запах жимолости и мёда…

– Анкарат! – стрельнул оклик Тэхмирэта, разметал мысли. – Держись рядом! Мы отступаем.

И они отступили.

Сад-на-Взморье вновь потонул в тумане. Сейчас этот туман серебрился в предрассветных лучах, казалось – вот-вот он схлынет, засверкает росой трава, ветер тронет цветущие ветви… Но после сражения вокруг города ничего не осталось. Проклятье и шквал силы Отряда пожрали всё.

После сражения голова гудела, словно гул доспехов забился в неё и звучал, звучал. Звучал и зов, вспыхивали голодные глаза города. Иди к нам.

Всё, что происходило после возвращения в лагерь, потемнело и смазалось. Стоило спешиться – подбежала Лати, ещё испуганней и бледней, чем после первой атаки. Просила: отдохни, пожалуйста, отдохни – но все знали: отдыхать некогда. В пустоте моря, отрезанные от света подземного солнца, ждали их корабли.

– Всё нормально, – Анкарат пытался утешить, но получалось плохо – может быть, потому, что сквозь гул и немеркнущий зов никак было не разобрать лица, – никто даже не ранен. Нормально. Ну. Не суетись.

Шейза пытался выяснить, когда начнётся настоящая битва: мы же должны были двигаться за вами, так? Зачем вы отступили? Давайте ударим вместе!

– Иди, предложи это, – огрызнулся Анкарат и махнул в сторону Аметрана, – может, послушает.

И осёкся.

Аметран поймал его взгляд, подозвал коротким кивком.

Рядом с ним стоял Гриз.

– Ты утверждаешь, – теперь Аметран смотрел по-другому, внимательней – но и мрачней, – что понимаешь эту землю. Ты понял, что произошло?

Анкарат нахмурился. Прислушался.

– Проклятье сожрало нашу силу. Так было и в первый раз, – вскинулся, рыкнул со злым торжеством, – и я не говорил, что понимаю эту землю. Я говорил: она мне покорится. Но и понимаю тоже, да!

Потемневшее сердце вспыхнуло солнцем – да, да, это моя судьба, – заколотилось восторгом, сжигая усталость. Аметран смерил ещё одним долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Гриза – и восторг сразу померк.

Гриз смотрел перед собой, и глаза его были черны блёклой, мёртвой, пустой чернотой ужаса. Не повторял знаков, не чертил их по воздуху. Губы сомкнуты нитью, пальцы сцеплены побелевшим замком.

Гриз прежде не видел Проклятий.

Гриз никогда не колдовал в такой опасности.

Пришёл, чтобы помочь, но не представлял силы, которую не способны переломить четыре звена Отряда.

Гриз может погибнуть, если Анкарат ошибётся.

– Ладно, – процедил Аметран, – попытайтесь.

Значит, он не ошибётся.