«Анкарат!

В третий раз начинаю письмо.

В первом рассказывала о новых цветах, о том, как небо светлеет, становится выше, буря за городом – прозрачней и тише… Но всё это не то. Всё это не интересно ни мне, ни тебе. Правда?

„Не пиши всё подряд“ – это, знаешь ли, грубо. Во втором письме я тебя отругала за это, потом решила: не стану отвечать совсем, раз ты такой. Но, как видишь, всё-таки передумала.

Расскажи, что случилось?

Твоё письмо такое короткое, столько зачёркнутых слов. У тебя тяжело на сердце?

Я поняла: беспокоишься, что послание кто-то прочтёт, но ведь раз ты прошёл Испытание, то и мысли твои Дому известны. Или так только у нас? Человек, связанный с дворцом, становится ветвью в Саду, расцветает и увядает с ним вместе, отдаёт ему… впрочем, это сейчас не имеет значения.

Или ты волнуешься обо мне? Не нужно. Между нашими землями нет вражды, мы всё уладили.

Чувствую, всё равно ничего не расскажешь.

А вот я кое-что расскажу.

Дворец тебя помнит. Ты пробрался к его корням – там зреет сила, таких ходов и пещер много под городом. Ты считал, что это святилище, наверное потому, что человеку, которого ты победил, отдали ложную карту. Во всех городах так: ни у кого за пределами дома-сердца нет настоящей карты, а вот ложных – великое множество. Они бродят по свету, попадают в руки искателей сокровищ и приключений, ведут по неверным следам, путают. Ваша карта привела вас к завязи – их так много, что охрана стала беспечна, но ничего, мы уже это исправили. Если б пришёл другой человек, след преступления исчез бы к полудню.

Но пришёл ты. Пришёл и отдал дворцу свою кровь. Она смешалась с соками Сада, она горит и шепчет мне по ночам. Теперь я знаю тебя ближе, чем брата. Знаю твою силу. Знаю, что ты особенный человек, вижу, как сияет твоя судьба. Это знание лихорадит, оно мучительное, но и сладкое тоже. Ты сказал: „Как будто он наш“, – и теперь я знаю: это не только храбрость, тебе по силам воплотить эти слова. Или не именно эти, знаю, знаю, опасно писать о таких вещах. Напишу по-другому: тебе по силам любой смелый план.

Видишь, я доверила тебе тайну. Надеюсь, и ты расскажешь, что произошло.

Отправляю тебе подарок и поцелуй – надеюсь, преодолеет бурю.

Имя Анкарата, выведенное тонко, с летящим наклоном, смазалось – наверное, здесь Амия коснулась листа губами.

На дне футляра с посланием Анкарат нашёл медальон. В оправе из стальных ветвей светился прозрачный камень – зёрнами силы Сада-на-Взморье. Анкарат вытянул кожаный шнур из наручей прежнего доспеха, повесил медальон на шею. Коснувшись кожи, камень согрел сердце. Рубленые углы комнаты, широкий квадрат окна, небо над городом – всё посветлело, но в этом свете звучала тоска.

Амия тосковала по нему.

Амия слышала его кровь в стенах родного дома.

Амия поцеловала его имя.

Перечитывал снова и снова: «знаю ближе, чем брата», «шепчет мне по ночам», – и эти слова отзывались горячим звоном в крови. Горячим, но и тревожным. Слово «кровь» по-прежнему возвращало миг Испытания, память Дома, ритуальный круг и голос Правителя. Амия, конечно, ничего не знает об этом. Слышит судьбу, которую создала Рамилат.

Должен быть счастлив, но вместо счастья в груди поднималась горькая, тёмная страсть.

Хочу увидеть её.

Что будет, когда я её увижу?

Что, если новая встреча разрушит всё, что успело и могло бы случиться?

Старший Дом рокотал и горел предвкушением битвы. Битвы ещё необъявленной, но Анкарат чуял – близкой.

До того как Анкарат спустился в квартал – теперь безымянный, уже не отсечённый от города, но всё ещё не ставший его частью, – все дни проходили похоже.

Слуга, парень с острым лицом и глазами узкими до черноты, приносил завтрак, оставлял на камне-столе, исчезал. Анкарату такое было не по душе, но сколько ни спрашивал, где можно достать еду самому, слуга не признавался – не стоит, зачем, это далеко, потеряешь время для тренировок. Даже имя своё называть боялся, решился только на пятый день. Его звали Джури. Родился в Доме и покидал его всего несколько раз за всю жизнь. Навещал родственников с одной из загородных ферм, это большая ферма, мы выращиваем для Дома гранаты и виноград, попробуй, правда ведь вкусно, ты совсем мало ешь, для человека Отряда это нехорошо… Анкарат быстро пожалел, что сумел его разговорить. Все разговоры Джури крутились вокруг еды, погоды, посевов и того, как погода влияет на посевы, изредка – праздников. Быстро стало понятно: этим градом слов слуга пытается отгородиться и защититься, как Гриз – повторением элементов, и смысла в таких разговорах не больше, чем в пугливом молчании.

– Чего так трясёшься? – не выдержал Анкарат однажды, и Джури едва не опрокинул поднос, так перепугался, что чуть не выпалил какую-то правду:

– Так ты же… ты же… нет, ничего, ничего!

И сбежал.

Что это значило? «Ты из квартала отверженных», «ты изменил землю», «ты убил человека, когда вошёл в Дом впервые»? «Ты – сын Правителя»? Слишком много вариантов, а угадывать Анкарату не нравилось.

После завтрака он отправлялся в залы Отряда.

Тренировки Анкарат полюбил. Совсем непохожие на монотонные повторения простых ударов во дворе гарнизона, начинались они построением, ритуальным поклоном. Тэхмирэт называл элементы звена: камень, металл, движение, время, опоры, огонь и солнце. А потом начинался бой – и смывал прочь горечь потери, унижение клятвы, память Дома…

Дом в эти часы не был тюрьмой для солнца, его золотая сила горела в каждом движении, в каждом выпаде, обновлённый меч пел, вспарывал воздух, сверкал, отразив удар. Что-то было в этом времени вечное. В эти часы самоцвет-сердце вспыхивало вновь, билось в такт с сердцем Анкарата, раскаляло общую их мечту.

Свобода и ярость, сверкающий голос солнца и бескрайняя земля впереди. Впереди – только победы и слава, что станет легендой. Анкарат больше не различал, чьё стремление было первым.

Тэхмирэт объяснил: оружие и доспехи Отряда – воплощение мощи Дома в металле, проводник пламени и воли земли. Ударив в полную силу, можно уничтожить небольшую деревню. Чтобы овладеть этой силой, нужно пойти за ней – ты так делал и прежде, твой клинок помогал, а теперь стал только сильней, тебе будет несложно, пробуй.

И колдовской металл тянул за собой, вплавлял в руки новую память. Не только ударов, блоков и связок. Память сражений Отряда, память битв всего времени Дома. Анкарат видел битву у Рыжих скал – яркую, как открытая рана, видел битвы времён, когда Вершина была только священной скалой, видел землю степи, вскипающую сражениями вновь и вновь. Звенья Отряда тянулись к этому дню слитной, несокрушимой цепью, цепью, протянутой сквозь столетия.

Вот почему они непобедимы, почему один воин стоит сотен обычных – так ведь оно и есть. Как власть над городом переходила к Правителю вместе с памятью и волей земли, так же длилось, росло воинское искусство тех связанных кровью с Вершиной и Первой Ветвью. И какая это огромная память, как горит!..

Должен быть счастлив.

Но время тренировок, полное солнца, уходило, и Анкарат вспоминал обо всём.

Китема нет.

Воля Анкарата скована стальной нитью клятвы.

Мама покалечила себя ради судьбы, что так влекла его с детства.

А люди, казавшиеся воплощением свободы, – ничем не отличимы от других жителей города, просто вооружены лучше и проворней в бою.

Но Анкарату они всё равно нравились.

Тэхмирэт, самый серьёзный и старший, больше не злил своим непоколебимым спокойствием. Теперь Анкарат видел: так же он говорит со всеми, его сдержанность и ровный нрав приносили звену равновесие. Он сражался длинным лёгким мечом, каждое движение стремительное, смертельное. Беззвучная смерть. Килч говорил, его элемент – металл.

Иртрана был лучник, на тренировках бился другим оружием – подхватывал что-нибудь с длинных стоек и бросался в бой, так же легко и весело, как на корабле. Отчаянный, шумный, сын наложницы и человека старшей крови, вырос в окружении множества сестёр. Память Иртраны о Рыжих скалах пришла к Анкарату первой. В том сражении погиб его друг – огонь и солнце. Его сменил в звене Анкарат. Наверное, Иртрана услышал об этой замене ещё до путешествия, потому и решил сразиться – испытывал, значит. Анкарат не знал, правильно ли, что человек может вот так стать элементом взамен сгоревшего, не знал, как принял бы такое на месте Иртраны, но с ним было легко. Недавние потери их словно объединяли. Килч говорил, элемент Иртраны – камень, уточнял с усмешкой: «Град красных камней». Его имя. Имена людей Дома, как и бо́льшая часть их жизни, выплавлялись ритуалами. Имена воинов Отряда состояли из боевых элементов и приносили особую силу.

Карантера не любил правила и ритуалы, врывался среди тренировки острым, протяжным всполохом, а исчезал до того, как золотой гул зачарованного металла стихал. Старший брат Карантеры не прошёл Испытание. Выжил, но выплавленное из боевых элементов имя теперь звучало знаком позора, если такое слово годится для людей Вершины. Родители говорили: не страшно, судьба Отряда опасна, но все знали: человека, не прошедшего Испытание, Дом не принимает. Теперь Карантера стал надеждой семьи, и это давалось ему нелегко. Карантера запутался в отношениях со взбалмошной, хитрой девчонкой и сам не знал, хочет выпутаться из них или запутаться крепче, и это сейчас волновало его сильней тренировок. Анкарату это казалось смешным – как бы ни хотелось увидеть Амию, разве это важней воинского искусства? Элемент Карантеры был движение, он сражался с копьём, и Шейза преследовал его с праздника Жатвы, умолял позволить сделать хотя бы пару ударов.

Элементом Гиртарэма было время, и рядом с ним оно и правда то спешило, бежало быстрей, то стыло и замедлялось. Каждая тренировка благодаря этой его способности вмещала как будто целые дюжины – раз за разом Анкарат удивлялся, увидев, что небесное солнце прошло только полнеба. И до, и после тренировок Гиртарэм болтал – о городских садах, библиотеках, театрах – это слово Анкарат впервые от него и услышал, так и не понял, зачем тратить время на подобную ерунду. Другие не понимали тоже, но Гиртарэма все любили за лёгкий нрав и весёлую свирепость в бою. Анкарату, правда, не нравились постоянные расспросы об Амии: как же сильно она тебя обожает, отчаянная, привезла такой дорогой подарок, представила брату, что думаешь делать, что у вас уже было, рассказывай, какая она, – и никаких «отстань» и «заткнись» не хватало, чтоб Гиртарэм умолк, а бить его было бы как-то неправильно.

Имя Гарджи Анкарат теперь выучил. Именно он сопровождал их к ритуальному залу, просил звать огонь, а говорил до сих пор так же, как и тогда: резко, едко, с вечным сомнением в голосе. «Сколько ни вижу, до сих пор не могу поверить», смотрел с подозрением – злым, почти уничижительным. Но на тренировках всё это исчезало, и Анкарат верил – так же исчезнет в сражении, значит, сомнения не важны. Как и он сам, Гарджи был чужаком. Его семья стала частью Дома недавно, это с его сестрой Карантера пытался то ли встречаться, то ли расстаться. Гарджи сильно на это сердился, и поддевать Анкарата так же, как пытался когда-то Шейза, мешали только постоянные ссоры с Карантерой. Килч объяснил: кровь семьи Гарджи считается слабой, положение – шатким. А ведь он – одна из опор. Анкарат хмыкал: тяжело, наверное, шаткой опоре, вот он и злится, а Килч предупреждал: осторожнее с ним.

Второй опорой был Башарэд, парень с густым гулким голосом, плечистый, огромный, подобный квадратной колонне. Он владел тяжёлой секирой с лезвием ярким, как полукружье солнца. Движения Башарэда текли плавно и неотвратимо, удары накатывали лавиной – первый человек, защиту которого у Анкарата не получалось пробить лобовой атакой, не получалось и измотать. Башарэд смеялся – словно грохотали по Дому круглые валуны: всегда бьёшься одинаково, мы не слуги той девочки из Сада, не Стражники с окраин, так не пойдёт, придумай другое. Другое придумать не получалось – ни обойти, ни приблизиться, лезвие солнца ловило любой выпад. Но в этих сражениях Анкарат понял: силу, что тянет его вперёд, обрушивается шквалом ударов, тащит сквозь схватку, разгоняя кровь, затмевая мир, – её можно взнуздать и направить, сделать точнее, страшнее. Правда, против Башарэда это всё равно не помогало.

А ещё Башарэд был единственным, у кого при упоминании квартала не темнел взгляд, не падал голос. Он не считал оживлённую землю проклятой. Узнав, что случилось с Китемом, помрачнел, а на следующий день принёс мех с вином – густым и крепким, перемешанным с какой-то волшебной специей. Попробуй, сказал он, станет полегче. Легче не стало, но Анкарат был благодарен.

Отнёс вино друзьям – они жили на этом же направлении, но ниже на пару Ступеней, в длинных смежных комнатах, похожих на лабиринт. Анкарат приходил сюда после тренировок, всё ждал, очнётся ли Шид, заживут ли ожоги Имры, – но ничего не менялось. Шид ходил и ел, мог даже держать в руках меч, но не говорил, смотрел перед собой бессмысленно. Имра пытался шутить, как прежде, но только кривился новой, обгоревшей улыбкой. Курд быстро учился, снова и снова благодарил – но смотрел иначе: затравленно, как на чужого.

Нет.

Так же, как смотрели люди квартала. Как на стихию, неотвратимое бедствие.

Вино они выпили молча. Шид долго смотрел в свою чашку, сделал глоток. Зажмурился, дрогнули губы. А потом взгляд его ожил.

Шид уставился на Анкарата – жгуче, зло, узнавая и нет.

Ну давай. Ты ненавидишь меня. Ударь, я заслужил.

Но взгляд Шида погас, чашка стукнула об пол. Горе и Испытание что-то выжгли в нём. Килч обещал: «Время поможет, Дом принял его, вылечит и спасёт». Но время шло, а перемены не приходили.

Время Тьмы сыпалось чёрным песком. Когда-то в квартале, в убежище Ским, они гадали: сколько ещё тёмных дней впереди? Когда воздух станет хоть чуть прозрачней? Китем всегда осторожничал, называл дни с запасом, Шид спешил, хотел приблизить Рассвет. Имра выдумывал страшные сказки: Тьма весь оборот спит в каньонных пещерах, выбирается после Жатвы, голодная, однажды возвращаться не пожелает, накроет и обглодает квартал. А может, то будет не Тьма? Раз земля называется проклятой, где-то в ней дремлет Проклятье – и однажды проснётся. Ским пугалась, и Анкарат обрывал Имру: хватит бредней, не так вокруг и темно, это только слово для времени года. Хотя, по правде, темно всё-таки было, словно низкие облака смешались с угольной пылью. В те дни особенно сильно хотелось открыться, показать им огонь, осветить убежище. Но Анкарат ведь поклялся – и потому лишь незаметно подпитывал пламя в глиняных плошках, не позволял исчезнуть под ветром.

Вот бы вернуть свет того пламени. Хотя бы искру.

Но ничего возвратить нельзя.

Анкарат сделал выбор, и он за него ответит.

Две дюжины после Испытания

Из квартала он отправился в гарнизон, оттуда – в лавку Лати. В гарнизоне все снова видели только доспех, силу солнца, а вот Лати сразу его узнала. В аптекарском платье из зелёного сукна, с волосами, убранными под повязку, она вся поблёкла, казалась заплаканной и усталой. Её лавка была беднее и проще, чем мастерская Килча в квартале, а её семью гул брони выдавил из комнаты прочь.

Но Лати ему улыбнулась – легко и ясно:

– Это ты! – И знакомо перекатила слоги: – Анкарат. Я знаю, всё получилось.

– Да. Не мог прийти раньше. Ариш тебе ничего не сделал?

Она вскинула брови – волнуешься обо мне? – дёрнула плечом:

– Только прогнал. Ничего больше. – Голос дрогнул, метнулся в сторону взгляд, но лишь на долю мгновенья. Лати встряхнулась, взглянула твёрдо: не спрашивай, больше не важно. – Не переживай. А ты теперь…

Запнулась, застучала пальцами о прилавок, книги-щита не было рядом.

– Я теперь человек Вершины.

Лати подняла на него глаза, сжала сухие губы. Анкарат знал, чего она ждёт. Из-за него потеряла место, он должен вернуть её. Но что, если будет война? Если с ней что-то случится? Правильно ли так рисковать?

А правильно ли лишать человека выбора?

– Слушай…

Она тихо вздохнула – словно ветер тронул траву. Анкарат продолжил:

– Я теперь отвечаю за гарнизон. Ты хорошо знаешь работу. Но безопасно ли возвратиться туда сейчас, я не знаю. Может, будет война. Может, тебе лучше остаться здесь. Ты потеряла место из-за меня, а я теперь на Вершине, ты мне помогла. Так что не бойся, деньгами я помогу.

Лати смотрела так же пристально, ясно. Молчала и хмурилась. Что он сказал не так? Наверно, обидел – решила, что сомневается в ней.

– Ты хочешь, – спросила, – чтоб я вернулась?

Хочу, чтобы с тобой всё было в порядке.

Чтобы ты жила жизнью, которую выбрала.

Как правильно?

– Тебе решать.

Но он и так знал её решение.

Гриз ждал возле двери квадратной комнаты – звать её своей Анкарат ещё не привык.

Гриз ссутулился, прислонившись к стене, смотрел в пол – словно ужасно устал.

Его понурый вид, серые тени под глазами, то, как он обхватил себя за локти – будто прятал тепло от ветра, – стёсывали сердце. Гриз тоже однажды пошёл за Анкаратом и пострадал. Под вышитым рукавом прячется клеймо – и оно, наверно, больнее клятвы.

Гриз точно понял: Анкарат его избегает, поэтому и пришёл, и ждал. От этого на душе было ещё паскудней.

– Случилось что? – буркнул Анкарат, собрался отворить дверь печаткой Отряда на запястье, но Гриз вскинулся и загородил путь:

– Нужно поговорить. – Верно, решил, что иначе Анкарат скажет: устал после тренировки, потом. Так уже было.

– Ну так и поговорим, раз нужно. Отойди.

Дом завораживал тем, как огонь двигался в рыжих стенах, приходил, стоило о нём подумать. Вот и теперь взметнулся в медных чашах, узнал, отбросил ночь. На глыбе-столе Джури оставил поднос с фруктами, вином, мёдом, ломтями мяса и хлеба в чёрном кунжуте. Есть не хотелось, но если не восстановить силы, завтра на тренировке будет непросто.

– Бери, – предложил он с набитым ртом. Мясо оказалось пряным и жутко вкусным. – У парня, который тут работает, семья с фермы. Всё отличное.

Называть Джури слугой не хотелось.

Гриз кивнул и принялся выстраивать виноградины знаками – больше не знаками из пещеры, как когда-то. Элементами, каких Анкарат не знал.

– Я сегодня Атши видел. Ничего так у неё дела, живёт в нашем доме, всё там разрисовала. А вот в самом квартале – не особо. Все злятся и трусят.

– Знаю, – вздохнул Гриз, – она мне писала. Я хотел рассказать, но…

Но я тебя избегал.

Ну да.

Ладно, хватит.

– Ты ведь знаешь? – Кровь застучала в голове, заглушила собственный голос. – Про клятву.

– Знаю, – кивнул Гриз. Смотрел серьёзно и прямо. – Ещё до Испытания… я боялся чего-то такого. Чего-то хуже. Но тебе это не навредит. Ты остался прежним. Я вижу. Я… потом скажу больше. Сейчас о другом.

«Скажу больше», – мелькнуло, исчезло, но Анкарат понял. Гриз знает не только о клятве. Гриз хочет понять, как её разрушить. Нет, не стоит надеяться зря. Это Анкарат должен понять, как помочь другу. Как исправить всё то, что случилось.

А Гриз сделал долгий вдох, словно собрался нырнуть в тоннель с разреженным воздухом.

И сказал:

– Если будет война, хочу отправиться с вами. Прошу, – вцепился в плечо, удерживая на месте, обрывая вопросы, – не перебивай. Я много об этом думал. Обо всём, что случилось. Я слуга Рамилат, потому меня пожалели. Не проходил Испытание, но до сих пор не знаю, что было бы, если б пытался пройти. Не хочу оставаться здесь, снова ждать, пока ты… хочу б-быть вместе… со всеми. Мы так давно… на этом пути. Всегда справлялись. Добрались сюда. И дальше… никто нас не остановит. Я смогу помочь. Знаю – смогу.

Анкарат хотел наорать на него и прогнать. Гриз – не боец, он боится боли и высоты, даже Дома он до сих пор боится. На войне, если будет война, ему нечего делать.

Но разве так справедливо?

Только Гриз никогда его не подводил. Никогда не оставлял. Всегда верил в путь, выбранный Анкаратом.

Но как согласиться?

– Не хочу, – выдавил сквозь гранитную тяжесть, тяжесть земли, Дома, потери, тяжесть родных улиц, теперь совершенно чужих, взглядов друзей, тоже ставших чужими, тяжесть исчезновения Ским, – чтобы с тобой что-то случилось.

Гриз улыбнулся:

– Я сразу увидел: наши судьбы похожи. А раз так, ничего не случится.

Зрачки его сузились, выдавая страх, но голос звучал ровно – и так отчаянно. Гриз не отступал прежде – и теперь не отступит.