«Амия

Не знаю, что дальше.

Будь осторожнее».

Вывести три этих жалких строки оказалось сложней, чем драться, когда сломаны рёбра.

Сила Дома сгущала воздух, вскипала с кровью. Граница кожи, костей, контуров тела как будто исчезла. Наверное, окончательно исчезнет в настоящем бою, останется лишь скорлупа доспеха и его гул, подавляющий и зовущий, – вместо души. Клятва впивалась в сердце, надрезала сухожилия на руках.

И всё-таки Анкарат написал эти слова. Буквы вышли уродливыми, расплющенными, весь лист в кляксах.

Он и сам знал правоту Дома и даже правоту клятвы. Нельзя предупреждать. Это предательство, может стоить кому-то жизни.

Но он не желал смириться с тем, что они могут поступить так вероломно. Сад-на-Взморье ведь верит в их дружбу, Амия верит. Нужно её защитить, хоть попытаться.

Не желал он и просто ждать, когда Правитель объявит своё решение. А решение близилось. В Отряде только о войне и говорили. Сам воздух Дома, теперь солоноватый, горячий, предвещал, ждал. Этот новый, прокалённый воздух всё же заставил Шида очнуться: когда Анкарат рассказывал ему про Дели, Шид сделал глубокий вдох, нет, не вдох, огромный глоток – и посмотрел осмысленно, чуть удивлённо. Спросил про новые шкуры и про отца – сиплым, отвыкшим от слов голосом. Анкарат забыл, о чём говорил, схватил Шида за плечи, встряхнул: слышишь меня? Правда меня понимаешь? А когда Шид кивнул, обнял его. Пусть ненавидит теперь, неважно. Главное, что очнулся.

На возглас прибежал Имра – его ожоги зарубцевались неровной и слишком светлой кожей, блестели, но больше не причиняли боли. Дом и правда вылечил их. «Конечно вылечил, – объяснил потом Килч, – я ведь тебе говорил. Они прошли Испытание. Значит, нужны».

Да, нужны. Чем ближе решение Правителя, тем сильней.

Уродливое письмо Анкарат не передал Джури, как остальные. Не из-за тайны, а чтобы того не обвинили в измене. Анкарат направился к каньонам. Там ждали друзья Цирда – назначить встречу было непросто, но теперь Анкарату платили настоящее жалованье, был доступ к самоцветам лаборатории. Контрабандисты живут риском, решили рискнуть и сейчас, к тому же когда-то Анкарат спас их из-под завала.

Добраться сюда было проще, чем написать письмо. Может, из-за того, что земля ждала.

Каньоны стали теперь светлее и ярче, отвесы золотились застывшей силой. Спускаясь, Анкарат приметил новые лестницы и мосты, новые цепи подъёмников – их сменили впервые на его памяти. Здешние жители не верили в перемены, а вот Правитель и правда поверил.

Своды каньонных троп отзывались на гул брони узнающим, голодным эхом. Люди квартала теперь считали Анкарата чужим, но сама земля, её золотая сила, кость камней – помнили, знали.

Вернись, вернись.

Путь к месту встречи оказался знакомым, и, уходя всё дальше во мрак, Анкарат вспоминал.

Зов земли, её вес, своё имя вокруг, свою душу и её продолжение.

Клятву без колдовства.

Эхо той клятвы и собственной души, прежней, ещё свободной, звучало в камне каньонов.

Вернись.

«Теперь невозможно», – ответил он сердцем.

Приятели Цирда ждали в одной из узловых пещер.

Посвистели завистливо, постучали по оплечьям брони.

– Высоко ты поднялся, ярко горишь. – Зодра, главарь, опасно оскалился, пока его помощник пересчитывал оплату и пробовал на зуб золотые пластины. – Цирд был бы рад. Он всегда в тебя верил.

Анкарат молча кивнул.

Цирд погиб где-то здесь, его имя и кровь тоже впитались в камни.

Зодра пристально щурился, словно прикидывал что-то. Вес и цену доспеха? Анкарат помнил, сколько они привозили когда-то редкостей, но ничего подобного даже не держали в руках.

– Вы не встречали Кшетани? – Не хотел спрашивать, знал: ответа не будет.

Не ошибся.

– Если бы и встречали, – Зодра спрятал оскал, лицо потемнело, – тебе об этом не нужно знать. После того, что ты сделал.

Ариша он помнил тоже.

Метались отсветы факелов, и застывшие потёки силы пульсировали, звучали. Рукоять меча ткнулась в ладонь, обожгла. Ты человек Вершины, осколок солнца, твоя судьба сплетена с судьбой земных жил, никто не смеет тебе дерзить, никто не смеет тебя обвинять, сражайся, сражайся!

Полыхнуло из-под земли, клинок запел в воздухе, отблики пламени побежали рябью. Отшатнулись длинные тени, страх этих людей пьянил, усиливал гул доспеха. Ярко горит, нравится вам? Получайте!

Зодра оскалился вновь – от боли – и заскулил у ног: стой, я расскажу, расскажу, Кшетани бежал со своей девочкой, мы провели их сквозь каньоны к торговому каравану, он шёл мимо Сада дальше, может, к Печати, к Прибою или даже к Городу Чёрного Огня – Кшетани не рассказал.

Он говорил ещё, жалобно, умоляюще, а подельники его жались к стенам. Анкарат стиснул зубы. Нет, этот человек помнит Цирда, я пришёл не за этим, нельзя драться, нельзя убивать. Магические нити клинка голодно вспыхнули алым. Анкарат убрал меч. Знакомый щелчок ножен, как всегда, успокоил.

Почти очнулся.

Почти.

Муторная догадка подкатила тошнотой к горлу.

Анкарат вытянул из-под доспеха футляр с письмом на тонкой цепочке.

Футляр оплавился, не хотел открываться. Анкарат сбил замок.

Бумага просыпалась чёрными хлопьями. Его ярость сожгла письмо. Земля не позволила нарушить клятву.

– Ладно, – собственный голос слышался мёртвым, – идите.

– Погоди, – Зодра поднялся, отряхнулся, стёр кровь с лица – но смотрел теперь в сторону, – что у тебя за дело? И другая работа… ведь будет здесь? Ты об этом хотел поговорить?

Обожгла ярость, затмила всё. Они живут риском, не ведают страха, но лишь потому, что их жадность сильнее, как смеют! Убей их, очисти землю, сражайся!

Нет. Не хочу. Они помнят Цирда.

– Никакой работы для вас. Больше здесь не появляйтесь. Это новая земля. Земля Старшего Дома.

После он говорил с рекрутами квартала, со Стражниками гарнизона, но не слышал ни собственных слов, ни ответов. Словно оглох. В голове бродила раскалённая чёрная кровь. Что это? – колотилась. – Что? Когда-то спас этих людей, а теперь чуть не убил из-за неосторожного слова. Сжёг предупреждение для Амии.

Это ты, – отвечало солнце, и ему вторил голос меча, зачарованного и перекованного. Ты человек Вершины, ты человек Отряда, ты служишь Старшему Дому. Не потерпишь здесь преступников, не станешь предателем. Это судьба, которую сплела для тебя Рамилат, ты ведь жаждал этой судьбы.

Я жаждал свободы.

И ты свободен – свободнее всех людей этой земли. Свободнее и сильнее. Должен быть счастлив.

Но на счастье это походило меньше всего.

Вернувшись на Вершину, Анкарат с новой яростью нырнул в тренировку. В стенах Дома нерастраченный гнев пьянил, придавал сил, нестёртая кровь на клинке сверкала. Чужая память унесла прочь голос каньонов. Образ письма с раздавленными кривыми буквами, то и дело мелькавший перед глазами, казался теперь отвратительным и нелепым.

Когда тренировка закончилась, Тэхмирэт сдержанно похвалил его и рассказал про ритуал Тьмы – ежегодный и необходимый для сшибки звена. Кажется, жизнь Старшего Дома текла своим чередом и не меняла русла.

Может, ничего и не будет. Здесь просто придумали эту войну от скуки тёмного времени года так же, как Анкарат с друзьями придумывал разные небылицы в убежище. Шид очнулся, ожоги Имры сошли, квартал теперь живёт новой жизнью.

Должен быть счастлив.

Повторял это снова и снова. Не мог себя переупрямить, заставить поверить – но отступить и смириться тоже не мог.

Ритуал Тьмы проходил в пространстве Испытания.

Теперь Тэхмирэт рассказал, что это за пространство.

Когда-то Вершина была не Домом, но священной скалой, одним из узлов пути древнего народа. Потому недра Дома до сих пор полны силой – не просто силой земли. Силой древних клятв, силой судеб, перехлестнувшихся в Городе Старшего Дома. Сила пути и судьбы такая же яркая, как сила солнца. Нити, которые выплетает из воздуха Килч, те, что мама вплавила в меч, и жилы золотой крови земли – суть продолжения этой силы. Узел её, древний и плотный, стянутый между солнцем подземным и солнцем небесным, делает власть Правителя неразрушимой и вечной.

Анкарат слушал и вспоминал давний лихорадочный сон: узлы гарнизонов – живые сердца, золотые жилы пронизывают город, пульсируют в такт с сердцами жителей, и город наматывается на Вершину как на огромный стержень, потоки воли и магии горят, как окровавленные мышцы, рвутся, срастаются снова… Хотел забыть, но теперь оказался здесь, возле этого стержня, теперь он сам вместе с людьми Отряда заставит его сделать оборот.

– А почему, – спросил, чтоб не думать об этом вращении, – на Испытании я видел степь? Из-за того, что древний народ путешествует?

– Каждый видит своё, – объяснил Тэхмирэт. – Центр Вершины полон заклятьями, памятью всех, кто здесь жил и умер. Неразбавленной силой земли. Всё это рождает видения, самые разные. Но то, что ты видел, – не совсем видения. Или не только они. Там и правда есть степь, и скалы, и железный берег у чёрных волн… каждый видит своё. Пространство магии соединяется с пространством души. И то, что мы встретим сегодня, – не видение.

– А что?

– Проклятье.

– Как так? В самом сердце Дома? Это же как в каньонах!

Тэхмирэт бросил короткий бесстрастный взгляд, скупо усмехнулся:

– Древний народ оставил здесь самую разную силу. Понимаешь, они не совсем согласны, что это место – наше.

В этот раз степи не было.

Они двигались в плотных клубах сизого мрака, словно вокруг разлилось небо Тьмы. Тьма пропитывала камень, и голос подземного солнца казался слабым, поблёкшим… другим. Словно Тьма пеленой скрывала что-то неведомое. Какую-то правду, к которой необходимо было прорваться.

Правду, для которой сейчас не время.

Ведь в этот раз Анкарат был не один.

Блеск доспехов звена резал мрак, слитный гул стелился над темнотой. Где-то вдалеке Гиртарэм насвистывал песню из какого-то нового представления. И представлением, и привязчивой этой песней он за последние дни ужасно всем надоел, но сейчас каждый был слишком сосредоточен, чтоб его оборвать. Рядом гремели шаги Башарэда – гремели о камень, хотя Анкарат ступал на взрыхлённую землю. Каждый двигался в собственном пространстве – души и магии, – но они были вместе.

Время Тьмы и время Проклятий кружило вокруг, но они были вместе.

Эта общность, на тренировках ставшая такой привычной, удерживала ясными мысли, отгоняла болезненную память о клятве, о Китеме. Эта общность каждого из них делала сильней, светила, вела вперёд. Да, он пришёл не к свободе, которой искал, но в этом слитном движении было что-то важное, ценное, прежде неведомое. Анкарат был среди равных ему, он был частью неразделимой силы. Здесь никто никого не предаст, не отвернётся, не испугается. И не погибнет из-за этого страха.

Через две сотни шагов свист Гиртарэма стих.

Сейчас.

Иртрана вскинул лук, золотым всполохом стрела порвала мрак – он опал, рассеялся.

Над ними поднималось Проклятье.

Словно вверх потекла река – чёрная, расцвеченная багряными струями, под шкурой-потоком мерцали рёбра, пульсировал узел сердца. Тварь гремела как водопад, но голодный, чудовищно древний. Словно не пройденный, вплавленный в камень путь обрёл волю, но волю необъяснимую и чуждую.

Иди вперёд.

Знаю.

Гул доспехов сомкнулся вокруг Проклятья, и Анкарат рванулся ему навстречу. Общая сила влилась в удар, умножила скорость. Чернота обжигала, растекалась смолой, стоило ей коснуться кожи – вспыхивала чужая память, перевёрнутая, иная, с обрыва священной скалы лилась кровь, столько горячей крови, кто-то кричал, кто-то пел жуткую песню из нескольких слов, эта песня под бой барабанов качала мир, глухая, бессмысленная, песня сломанной судьбы, оборванного пути. Ритуальные знаки прожигали камень – до подземного солнца. Анкарат стиснул зубы, прорубаясь вперёд, колдовская сталь обжигала руки – до самого дна души. Обжигала, но подчинялась.

Может, для этого меч и пришлось переплавить?

«Так не было, – дрогнул голос самоцвет-сердца, – это морок».

Кажется, то же сказал Тэхмирэт – в общей силе, в общем движении его голос было не различить, но звучал он спокойнее и ровнее. Время замедлилось, чёрный жар отступил, но Анкарат ушёл глубоко в чёрную реку. Ослепнув в глубине Проклятья, вдруг спросил себя: каким был Тэхмирэт до Испытания? Какими были все они, прежде чем стать элементом звена? Каким станет сам Анкарат?

Да, время шло слишком медленно, лишние мысли.

Отпусти, – бросил Гиртарэму, – справлюсь.

Ударил ногами взрыхлённую землю, рванулся вверх, замелькали мимо рёбра Проклятья, в глаза и горло текла чернота, горько-сладкая, будто смешанная с шельфом. Огромное сердце чудовища билось, как воспалённое солнце времени Тьмы. Анкарат вспорол его снизу вверх, сразу после вонзилась стрела – сердце лопнуло, окатило густой раскалённой кровью. Анкарат рухнул в землю вместе с Проклятьем, тяжесть его потянула на глубину, но Башарэд разрубил шкуру чёрной реки. Всё развеялось.

Анкарат поднялся, задыхаясь, кровь чудовища заливала глаза, склеивала веки, и он всё ещё видел: падает, падает вниз со скал алый поток, грохочут, качая мир, барабаны.

Кровь питает подземное солнце, оно приближается и растёт, вспыхивает знакомо и ярко.

– С каждым приходом Тьмы и с каждым её отступлением Дом становится чище, а мы – сильнее.

Это сказал Тэхмирэт, и это сказали все.

Те же слова повторил после ритуала Правитель.

Чтобы услышать их, чтобы увидеть его, весь Дом вновь собрался в праздничных залах – но теперь всё было совсем иначе, словно праздник Жатвы сиял и звенел в пространстве совсем ином – иной магии и иных душ. Не было ни накрытых столов, ни весёлого рыжего света, ни медной лихорадочной музыки. Вместо высокого пламени в чашах тлели чёрно-красные угли, их свет тянулся по стенам, делая Дом похожим на пещеры каньонов. Вместо музыки залы полнил глухой стук – кость бьётся о кость, каменное сердце качает чёрный песок. Словно Тьма пропитала Дом, словно мрак ритуала разлился повсюду.

Огонь, чистый и золотой, бежал по мечу Правителя, плескался в чашах по сторонам от него. Правитель замер на возвышении, опустил левую руку на рукоять оружия, вонзённого в камень. Он был сейчас совсем не таким, как Анкарат запомнил. Среди окружающей темноты он горел, он был последнее сосредоточие света, душа Вершины, идол из бронзы, всесильный, непоколебимый. Все следы его человечности стёр огонь.

Клятва обнимала, сжимала сердце. Анкарат ненавидел клятву, но не мог отвести глаз.

Правой рукой Правитель сжимал мамину ладонь.

Её алое платье сияло ярче ритуального огня, ярче блеска меча. Сияли её украшения, и отовсюду тянулись к ней золотые нити, бежали по подолу, по рукавам, сплетались узором на сердце. Между ключицами холодной слезой лежал лунный кулон. Мама улыбалась, и глаза её тоже сияли, искрили – так неистово, весь прежний свет сейчас перехлестнулся в них.

– С каждым приходом Тьмы и с каждым её отступлением Дом становится чище, а мы – сильнее, – сказал Правитель, и эхо слов прокатилось по всем звеньям Отряда, загремело в камне, – но эта Тьма стала особенной, как и весь этот оборот.

Стук кости о кость, стук песка в каменном сердце заполнил недолгую пропасть между словами.

Правитель продолжил:

– Много лет я ждал ту, что будет достойна Старшего Дома, – и дождался. Теперь Рамилат со мной. Новая ветвь начнётся с неё, я разделю с ней огонь. Теперь она – ваша хозяйка и ваше солнце.

Правитель потянул маму ближе, положил её ладонь на свою, державшую меч, и накрыл второй рукой. В полутьме металл казался столпом огня, и они удерживали его вместе.

Анкарат уже знал, что обычно избранницу Правителя встречают с восторгом, но тишина, накрывшая зал сейчас, заглушила даже ритуальный стук. Воля Правителя – воля земли, нет ничего важней, ничего огромней, но его поступок был невообразимым, почти кощунственным. Женщина, что пришла с проклятой земли. Женщина простой крови – разве может такая стать хозяйкой Вершины, солнцем?

Но Правитель тишины как будто не слышал.

Продолжил:

– Это важная перемена, но есть и другие. Важней. Территория, что столетия оставалась мёртвой, очнулась, смыла с себя Проклятье. Глубина каньонов сияет обновлённой силой. Наша земля желает меняться. И она изменится. Наша земля желает шириться и расти. Так и будет. Огонь и солнце прольются дальше и дальше, пока будет на то их воля. Мы выступаем с Рассветом.

Последние эти слова прокатились над слитным гулом доспехов, эти слова подхватили люди Отряда, как один человек с множеством голосов.

Чёрная кровь Проклятья, его жуткий морок, кровавый поток затмили всё, вместо глухой барабанной дроби в голове стучало что-то бессмысленное: я это сделал, я это сделал, я это сделал, из-за меня.

А когда морок развеялся, Анкарат узнал в общем грохоте и свой голос.

Огонь Дома откликнулся, вспыхнул – и отшвырнул Тьму.

Вершина сияла – страшнее и ярче, чем прежде.