«Амия,

Я прошёл Испытание.

С Чатри всё нормально. Конюх говорит, стены Дома для неё тяжёлые, а земля города слишком горячая, но она привыкнет. Зато за городом ей нравится, хоть сейчас и темно. Ветер такой сильный, швыряет навстречу острые камни. Как будто мы в сражении. Как будто свободны.

Давай без ерунды. Тебя нельзя забыть.

Пиши ещё, только не всё подряд.

После Испытания Дом словно бы отдыхал. Остывал.

Коридор больше не грохотал барабанами, шаги не звучали кровотоком Вершины. Обратный путь показался глухим и тёмным.

В сопредельном зале, тесном, низком после зала Испытания, было теперь гораздо меньше людей: несколько воинов Отряда – с ними опять болтал Шейза, сдержанней, чем на празднике. Гриз, угловатой тенью приникший к стене и встрепенувшийся с появлением Анкарата. Анкарат заметил это движение, хотел махнуть рукой – видишь, со мной всё в порядке.

Но потом увидел их. Сердце упало.

Клятва отозвалась, стиснула сердце железной нитью.

Курд рассматривал новую цепь – та сверкала злым блеском, медным, кровавым. Шид замер, понурившись, уронив руки, пустым взглядом уставившись в пол. Словно потерял сознание, но не упал. Словно сила Дома его держала.

Китема не было.

Дом его забрал.

Об этом рассказал Имра – осипшим, выгоревшим голосом, растирая обожжённый след на щеке обожжённой рукой. Рассказал: да, провожатый не обманул, там было множество путей, каждому достался свой, но все пути были сквозь огонь, по чёрной, ядовитой земле. Как будто наша земля, сказал Имра, отразилась здесь.

Дом смотрел сквозь них на эту чёрную землю, и та земля была их кости, взвесь в их дыхании. Дом спросил: «Вы желаете измениться?» – и все поняли: теперь это выбор между переменой и смертью.

Имра рассказывал, и голос его оставался чёрным, как земля, о которой он говорил. Улыбка, прежде возникавшая на его лице даже в самые мрачные моменты, не появлялась, не появлялась даже её кривая, невесёлая тень. Как будто Испытание стёрло и эту улыбку, и прежний голос Имры.

Испытание стёрло и Китема.

– Наверное, – сказал Имра, – он выбрал не то.

Он смотрел незнакомо и тускло, но Анкарат знал, о чём Имра не говорит.

Ты выбрал за нас. Ты нас заставил. Ты привёл нас сюда, из-за тебя его нет.

Но вслух произнёс другое:

– Мы видели твою клятву.

Курд оторвал взгляд от цепи, кивнул:

– Да. Спасибо.

Шид так и не очнулся.

Мама отвела Анкарата в свои покои – лабиринт рубленых комнат на линии Лау, возле лаборатории. Занавеси и широкие отрезы багряных тканей, россыпи самоцветов в стенах, напоминавшие о тайнике дворца Сада-на-Взморье, прожилки руды в камне – всё здесь пылало лихорадочным светом, напоминавшим о свете каньонов. Той земли она не могла коснуться – понимала ли, как похоже новое жилище на пещерные переходы?

Всюду валялись бумаги с расчётами, исписанные, изорванные в клочки и почти чистые, всюду вспыхивали клубки спутанных магических нитей. Мама устроилась на кушетке и Анкарата заставила сесть рядом. Так надолго она никогда к нему не приближалась. Смотрела с незнакомым восторгом – никогда подобный её восторг не обращался к нему. Но Анкарат вспоминал другое.

Ритуальный круг, вычерченный кровью, кровью, превратившейся в грязь, мама так и осталась там, в сердце своей клятвы. Знал всегда, но только теперь понял.

Мама держала ладонь Анкарата в своих, и он видел, по-прежнему видел: её руки в крови, эту кровь не смыть.

Гриз принёс вино и фрукты, пытался поймать взгляд, но мама отослала его прочь: всё в порядке, не бойся. И повторяла, уже Анкарату:

– Всё в порядке, ну что ты! Что с тобой?

Забудет тебя, как только поймёт, что ты нагар, отработанная порода.

Кровь, столько крови, она изменила себя, перекалила кости, перемешала элементы своей души, чтобы создать его особую судьбу, его новый меч, его безграничную удачу.

– Я принёс клятву Правителю.

Мама улыбнулась, заговорила стремительно, страстно:

– Да, да, конечно, принёс, теперь ты станешь сильнее, сильнее всех, разве не чувствуешь? Ты пришёл в ту точку, что я подготовила, так должно было случиться, я тобой горжусь!

Обняла, мир на вдох посветлел, потеплел. Никогда она не говорила такого. Темнота, пробившая сердце перед Испытанием, эхо жестокого: «Ты – оружие Старшего Дома», – от маминой ласки, от слов, которых он ждал всю жизнь, а услышал только здесь, на Вершине, всё отступило. Лишь саднил кровоточащий след в душе, о нём можно легко позабыть, не так это важно, главное – Анкарат здесь, главное – теперь исполнит её мечту…

…Но Китема нет. Китема, с которым они бегали по крышам, строили убежище, Китема, мечтавшего собрать кожаный доспех в мастерской отца, Китема, вечно спорившего с братом и всегда его защищавшего.

Китем ушёл со Скалы Правосудия и остался бы жив, если бы не последовал за Анкаратом.

– Он забрал моего друга.

Мама отстранилась, нахмурилась. Потом обняла снова, руки заскользили в его волосах:

– Ну что ты. Разве не понял? Он от тебя отказался, вот и сгорел. Не жалей о нём, не жалей о ничтожествах, что не верят в тебя.

Анкарат задохнулся. Не мог её остановить, перебить. Она говорила и говорила, утешала, увещевала. Рассказывала о великой судьбе, о подвигах, о сбывшемся ритуале. И эти слова правда были как ритуал. С каждым моментом молчания Анкарат будто сплавлялся с плотью Дома, превращался в закаменевшую солнечную руду.

Наверное, об этом предупреждала Атши. Этого боялся Гриз. Дом изменил его, Испытание изменило.

Нет.

Что бы ни произошло.

Моя воля сильней.

Разомкнул её цепкие руки, поднялся и ушёл.

Гриз встретил его за порогом, спрашивал, спрашивал, спрашивал, таким молящим, испуганным тоном – что там было, скажи, тебе станет легче, что произошло, скажи, скажи, скажи, – словно перебирал элементы, искал ключ к заклинанию.

– Хватит, – отрубил Анкарат. – Китема нет. А со мной всё в порядке.

Гриз замолчал, и больше они в тот день не говорили – по пути к линии Черуты Анкарата встретил Тэхмирэт, и Гриз как-то отстал, исчез.

А может, исчез и раньше.

Две дюжины после Испытания

В этот раз он услышал скрип железных цепей ещё издалека – сила Отряда волной катилась впереди, искрила под копытами Чатри. «Всё для тебя теперь переменится», – сказал Тэхмирэт, сказал так сдержанно и тихо, что нельзя было понять, поздравляет или предупреждает. Анкарату было не важно.

Ворота открывались медленно, и он пустил Чатри шагом. Та фыркнула, недовольная потерей скорости, встряхнула гривой. Анкарат махнул прохожему, застывшему на пути. Прохожий запрокинул голову, открыл рот: человек Отряда на городских окраинах почти такая же редкость, как катящееся по улицам солнце.

– С дороги, – рыкнул Анкарат, – а то Чатри собьёт тебя или цапнет.

Прохожий выдохнул извинение, метнулся в сторону.

Вот как всё изменилось.

Когда Анкарат появлялся на этих улицах обычным жителем, никто его даже не видел. Когда был Стражником, люди косились на его доспех, улыбались, кто-то и удивлялся: как же он молод! А теперь не видели снова – иначе. Не было ни возраста, ни лица, золотой гул новой брони затмевал всё. Анкарат был осколок Вершины, не человек.

Возле ворот Чатри пришлось остановить – те ещё не открылись.

– Подожди, – крикнул Стражник со смотровой башни, – у нас тут… сейчас…

Анкарат разозлился. Он хотел видеть квартал, новую живую землю. Хотел видеть, чего добился.

Но оставалось только ждать.

Закрыл глаза, запрокинул голову к небу. Небесное солнце тронуло веки, потянулось сквозь кровь Анкарата к солнцу подземному.

Сквозь его кровь – и сквозь клятву.

За две дюжины, что прошли после Испытания, Анкарат не видел Правителя. Словно тот погрузился в горящие стены Дома – пожалуй, этого Анкарат даже желал. Будь Правитель только голосом солнечной руды, волей земли, даже очень жестокой, другим голосом солнца – принять всё, что случилось, было бы легче. Но Анкарат помнил его лицо, посечённое временем, седые нити в волосах. Помнил: Правитель – лишь человек.

Человек, отобравший Китема.

Человек, из-за которого мама себя покалечила.

Человек, заставивший Анкарата принести клятву.

Его отец.

Далеко ли простираются пределы клятвы? Как это выяснить, никому больше не навредив, Анкарат пока не понимал. Пытался узнать у самоцвет-сердца – но со дня Испытания оно молчало, и в этом молчании Анкарат слышал разочарование, глухую злость. Отражение собственной злости. Думал даже спросить у Килча – пока не увидел его лицо. Он всё знал. Он был так счастлив. «Ты всё сделал правильно, у тебя получилось». Наверное, тоже хотел продолжить: «Я так горжусь», – но, наткнувшись на взгляд Анкарата, осёкся, договорил сухо:

– Я предупреждал тебя. Лучше забыть о прошлом. Не цепляйся за то, что не имеет значения. Ты там, куда стремился, твоя сила умножилась, Дом признал тебя. Остальное не важно.

Анкарат понял: так Килч пытается его утешить.

Но забыть? Ни за что.

Ворота наконец отворились, за ними полыхнула земля. Знакомая, но другая.

Анкарат спешился, подозвал Стражника, отдал ему повод Чатри – та недовольно фыркнула, взрыла землю острым копытом. Стражник косился опасливо, Анкарат успокоил обоих:

– Я скоро.

И ступил на новую землю.