– Давай, – бросил сопровождающий резко и едко, – позови огонь. Теперь можно.

И стряхнул пламя с факела. Рухнул мрак, Шид шумно вздохнул позади. Ещё дальше бился грохочущий пульс ритуальных барабанов. Теперь, в темноте, он как будто приблизился, загремел в стенах, умножил шаги, словно двигалась целая армия.

Прежде Анкарат звал огонь только в бою или в горячке чувств, лишь в детстве – из любопытства. Самый первый раз он запомнил: подземное солнце приблизилось, загорелось вдруг прямо в сердце – и полыхнуло в ладонях. Запомнил не из-за пламени, а потому, что тогда впервые увидел хороший свет маминых глаз. Впервые она обняла, впервые заговорила об особой судьбе. Потом пришёл Килч, взял клятву никому не рассказывать: «Иначе запру тебя на целый год, запечатаю дверь амулетом, нет, всё равно клянись!» И Анкарат следовал этой клятве, пока Гриз не увидел его огонь. Да, в тот, первый день Килч всё испортил, но радость Анкарат не забыл до сих пор. Радость пламени и радость хорошего света, радость особой судьбы.

Которую он исполнит.

Конечно, не хотелось звать огонь ради любопытства сопровождающего. Анкарат даже имя его не запомнил – короткое, резкое, не похожее на ступенчатые имена Вершины. Въедливый, острый взгляд, голос, прокрашенный желчью, – это он не хотел звать огонь в море. А здесь, в стенах Дома, под сенью родной силы, вдруг заинтересовался. Что-то было в его лице, какая-то жадность и непонятный вызов, из-за которых хотелось спорить и драться.

Но он был человек Отряда, человек его будущего звена.

Анкарат стиснул кулак крепче.

И открыл ладонь.

Солнце приблизилось – и загорелось всюду. В груди и вокруг, в дробном стуке шагов и грохоте барабанов, от недр земли и до неба. Пламя взметнулось в ладони, пожирая воздух. Стены казались багряными, пропитанными кровью. В этой крови были выжжены чёрные знаки, длинные древние строки.

– Жуть, – бормотнул Имра. Про огонь? Или про стены в чёрных отметинах? Даже не глядя, Анкарат видел: друг пытается улыбнуться, вернуть себе обычную весёлость, но без толку. Что-то ответил Китем, но Анкарат услышал: «Испытание нас сожжёт».

Сердце саднило, огонь метался, грыз кожу. Впервые в жизни Анкарат не представлял, что делать – как помочь друзьям, как спасти их? Из Дома не сбежать. Остановиться, отказаться от Испытания – навлечь гнев не только на них, но и на весь квартал, разрушить всё, что сделано до сих пор, предать ожившую землю. Оставалось только идти вперёд. Тем путём, который он выбрал для всех. За всех.

Пламя в ладони дрожало.

– Уже видел, – выдохнул сопровождающий. Поднёс факел, поджёг от этого пламени. – Но всё равно сложно поверить. Можешь его забрать. Слышишь меня? Всё, хватит. Береги силы для Испытания.

Вот как всё будет теперь? И это свобода?

Анкарат стиснул кулак снова. В ладони шипели искры. Их было не погасить.

Коридор, словно пробитый квадратным тараном, остался позади, и сопровождающий тоже остался. Ничего толком не объяснил: «Там будет много путей, увидите, разберётесь, ну, удачи вам, парни, ему-то она не нужна». – Отдал Анкарату факел и потонул в темноте.

Только гром ритуальной музыки по-прежнему катился за ними, пульсировал в камне.

А когда они вышли сюда – умножился.

Если до сих пор эта часть Дома походила на недра скалы, обработанные искуснее, чем ходы каньонов, то теперь Анкарат увидел: это что-то совсем иное. Необъяснимое.

Пространство, в котором они оказались, простиралось так далеко – и стены, и потолок тонули где-то во тьме. Лишь барабанное эхо вокруг напоминало, что они не в степи, а всё ещё в Доме. Хотя можно ли было знать? А если это посмертье, сердце Тьмы, мрак без дороги из старых сказок? А если вокруг – Проклятья и это бьётся их кровь?

Чушь. Так бы решил Гриз, окажись он здесь. Неприятно, конечно, стоять тут безоружным; с тех пор как забрали меч, руки всё время мёрзли, даже сквозь искры в ладони, сквозь близкий огонь в крови продирал холод.

Ну и ладно.

Анкарат обернулся к ребятам – они озирались на тёмный тоннель коридора, осунувшиеся, сами похожие на людей, потерявших дорогу в степи.

На лице Имры судорогой стыла улыбка. Китем и Шид стояли плечом к плечу, но не как воины или Стражники, а как испуганные дети, что вот-вот сцепятся пальцами, чтобы не потеряться совсем. Курд хмурился, глядел себе под ноги.

Что, если больше их не увижу? Не хочу запомнить такими.

– Всё хорошо будет, – пообещал Анкарат.

– Да, – подхватил Шейза, – чего вы боитесь? Он же с нами. Проведёт нас.

Дом полыхнул, гром барабанов накатил сокрушительно – и узел расплёлся множеством нитей.

Анкарата швырнуло в пламя, притянуло в самое сердце солнца.

Горячий, как кровь, и золотой, во все стороны свет – беспредельно.

Бьётся, гремит пульс ритуальной музыки, заполняет жилы и рвёт, выламывает рёбра, разворачивает их, раскрывает сердце силе, та вливается в грудь жидким металлом, кипит, переплавляет.

Если исчезнешь – уже навсегда.

Кто так сказал? Не вспомнить, но это правда.

Тот человек говорил: держи равновесие. Но что это такое? Битва, стремление и свобода, воля и страсть – всё это ясно, а равновесие?

Но даже этот вопрос возвращает имя, его сцепленные элементы: воля, огонь, кровь, удача и солнце.

Мир обращается в свет и жар, и они бегут концентрическими кругами. Каньоны и степи за пределами каньонов, что-то рушится, что-то меняется, угольная крошка проклятой земли оживает, горит – сила движется вверх и вверх, по Ступеням, по магическим жилам, вспыхивает в узлах-сердцах города, их память, их голоса звучат с барабанами – здесь, сейчас замыкается оборот.

Он помнит, как воин, желавший защитить землю, отдал ей сердце, непримиримое и горячее, то, что билось теперь вместе с его собственным сердцем. Но вместо рубежа, который это сердце должно было питать смыслом и силой, по внешней границе города протянулась чёрная земля, мёртвая земля, проклятая земля. Земля отверженных. Круг безопасности, молчаливый и неживой, населённый людьми без больших стремлений, довольных такой судьбой. Погасшая земля, страшное наказание для любого отступника, хуже только изгнание. Гарнизон, которому воин отдал силу, захлебнулся в безволии и пыли, оставалось только тлеть в глубине, звать и ждать того, кто сможет всё изменить.

«Это ты, – гремело в груди, в горле, в висках, – помнишь, ты обещал».

Он помнил, но помнил теперь и другое.

Помнил девушку с глазами яркими, словно звёзды, свет их ещё не разделился на плохой и хороший. Помнил её любовь, невозможную, безграничную, огромнее силы Дома и его правил. Нет, мало просто любви, это лишь сладкая пыль, лишь удовольствие. Разве этого мало? – Смех Правителя, ленивый, раскатистый, её только злил. Конечно, этого мало, отвечала она, я дам тебе что-то большее, что-то важней, сильнее. Оружие, которое не сломать, не остановить. Будь осторожна с оружием и с разговорами об оружии, – голос Правителя тяжелел, остывал предупреждающе, – помни, кто ты.

Но она не желала быть осторожна, не желала помнить о том, что мешало цели.

В её крови не было первых сил, древних Благословений, она могла оставаться лишь тенью за его плечом, ученицей его друга, мастера над элементами. Тайной.

Но я способна дать тебе больше, чем все, кто тебя окружают. Знаю, что тревожит тебя на самом деле, – исправлю это. Сделаю Дом сильнее. Он запылает ярче. Увидишь.

И она принесла запретную клятву, создала договор с землёй, и тот перекалил её кровь, создал силу, равную силе людей Первой ветви. Притянул ближе подземное солнце.

Это было кощунство, изменение элементов, невозможное прежде.

И сутью этого преступления стал он, Анкарат.

Сердцем заклятья стала его старшая кровь, усиленная многократно.

Оружие, которое не остановить.

Дом помнил, и Анкарат теперь помнил тоже.

Где-то здесь, в этих залах, посреди ритуального круга, среди огня и магических нитей, оборванных, спутанных. Так же спутаны были её волосы, глаза горели настоящим безумием – безумием и торжеством. Руки в крови, и ритуальный круг вычерчен кровью. Люди Отряда боялись к ней подойти. Тот, что всё-таки попытался, лежал мёртвым, его сила вливалась в круг. Дом защищал её, Дом звучал с её сердцем.

Больше она не была тайной.

– Что ты сделала? – Правитель перешагнул через своего человека и двинулся к ней.

– Сделала, что обещала! Подожди, и я докажу, ты увидишь!..

– Ты совершила преступление против Дома. – Голос катился впереди него, нити магии меркли, стихало пламя, ритуальный круг превращался в грязь на полу. Только глаза Рамилат сияли по-прежнему.

И тогда Правитель остановился перед ней.

И заговорил совсем как человек:

– Что я должен увидеть? Чего дождаться? Ты надругалась над собой! – И договорил тихо: – Покалечила нашего ребёнка. Даже если родится, будет уродом. Дурной кровью.

Мама поникла. Глаза потускнели.

Но только на миг.

– Что бы ты в этом понимал! Вот увидишь, он будет героем, никто из твоих цепных псов не сравнится, никого не будет сильней и отважней!

– Я должен убить тебя, – ответил Правитель устало, – но готов отпустить. Уходи из города. Живи как хочешь.

– Нет! Раз я преступница, пойду в землю преступников. Но потом ты придёшь ко мне. Ты увидишь его. Ты увидишь, что я права.

Анкарат уже знал: так и случилось.

Эта память вернула ощущение тела, направления, силы.

Вокруг простиралась горящая степь, и небо тоже горело. Облака из червонного золота, земля, каждый шаг возвращавшая громовым эхом, и волны пламени – всё это казалось беспредельным, но всё это был Дом, его рдяные стены, самая суть его сердца.

Анкарат шёл вперёд, а воспоминания Дома кружились, кружились перед глазами.

Конечно, он должен был понять раньше.

Это же так очевидно. Вот почему он слышит солнце. Вот почему смог изменить землю. Вот почему его пощадили дважды.

Правитель – его отец.

Нет, – отозвался Дом тяжёлым, медленным голосом, – не заблуждайся. Пощадил тебя не поэтому.

Анкарат посмотрел в небо. Солнца не было. Нет, всё вокруг стало солнце.

А Дом продолжил:

Пощадил, потому что Рамилат оказалась права. Ты – оружие, будешь полезным. Но и я оказался прав. Дурная кровь, искажённое существо. Подведёшь – пощады не будет.

– Я помню, – прорычал Анкарат.

Молодец. Но я не оставлю шанса. Поклянись в верности. Настоящая клятва исправит тебя.

Анкарат задохнулся огнём и гневом. Он жаждал другой судьбы, жаждал прийти на Вершину – но ради свободы выбора пути, не ради клейма клятвы!

– А если нет? – крикнул в небо.

Моя воля сильней!

Степь задрожала, небо подёрнулось чёрным и гневным дымом. Но ответил Дом равнодушно:

Если нет, не выйдешь отсюда. И никто из этих щенков не выйдет. Рамилат забудет тебя, как только поймёт, что ты – нагар, отработанная порода. А твоя земля сгорит до конца. Так будет проще. Слишком много из-за тебя изменений, пора прекратить. Ты прав, у тебя сильная воля. Но очень скоро ты пожалеешь об этом. Сильная воля может быть и проклятьем.

Анкарат увидел в огне силуэты друзей, дымные, полустёртые жаром.

Увидел мамины глаза. Тот первый взгляд, счастливый и гордый, полный хорошим светом.

Землю квартала, впервые сияющую, живую.

Не подчиняйся, – ударило в грудь, скользнул у виска лихорадочный шёпот Атши:

…сила изменений, но боитесь её, потому так стремитесь сковать, найти русло…

Теперь он понял: Вершина – не источник жизни и силы.

Это каменные оковы.

Тюрьма для солнца.

Горечь вгрызалась в сердце, впервые огонь ошпаривал болью, забирал воздух.

Что выбираешь?

– Хорошо. Я поклянусь.

Клятву он не запомнил. Только проблески: как волна огня обрушилась, придавила. Как ударил в землю открытой ладонью. Сквозь ладонь клятва пробила сердце, воля земли, нет, воля Дома, Правителя влилась в кровь, пропечаталась новым знаком в костях. Как крикнул в горящее небо: поклянись мне тоже, что не тронешь их, сохранишь мою землю!

Больше ответов не было, но он верил: что-то там, в глубине, глубже тюрьмы для солнца – слышит.

Верил: исполнит. Ведь клятва – тоже договор между землёй и кровью, между землёй и человеческим сердцем. Правитель был человек, но воплощал волю земли. Говорил с Анкаратом голосом Дома. Он исполнит договор.

Клятва горела теперь над голосом солнца, вспыхивала, стоило к нему потянуться. После клятвы было сражение – огонь степи закрутился смерчем, рвал облака, взрывал землю.

Правитель всё знал, даже о письмах Амии. Видел насквозь, насмехался.

Анкарат усмирил огонь – забрал сквозь обжигающую боль клятвы. Степь и небо рассеялись золотистым туманом, впитались в стены. Вокруг был прежний огромный зал, но посветлевший и тихий.

Перед Анкаратом стояла мама. Протянула меч – перекованный, изменённый. По колдовскому металлу бежали золотые нити.

Мама была счастлива, торжествовала.

Анкарат вспомнил тот первый раз, когда видел этот торжествующий свет.

Эта память навсегда изменилась.

Стала чёрной.