«Здравствуй, Огненный Смерч!

Ты ведь ждал моего письма?

Надеюсь, оно до тебя доберётся: море в эту тёмную пору становится злым, над пустыми землями ходят бури. Одну такую вижу сейчас за городом, из окна: клубится как тёмная шерсть, кажется даже мягкой. И не подумаешь, что может растерзать человека или целый караван. Особенно сложно это представить здесь, в Саду-на-Взморье. Ты ведь помнишь наш город? Не знаю, получится ли объяснить, но здесь всегда время Рассвета. Лепестки опадают – и другие цветы распускаются рядом, за временем золотых плодов приходит время рдяных, потом тёмно-лиловых. Отсюда сном чудится не только косматая буря, но и всё, что я видела в путешествии и в твоём городе, Огненный Смерч. С каждым вдохом мир за белыми стенами кажется чуть более зыбким. Может быть, и в других землях так же – родная сила затмевает остальной мир. У тебя не так? Ты ведь ещё не забыл?

Я вспоминаю тот миг на высоте и знаю: всё это мне не приснилось. Знаю: ты не забыл, нет. „Как будто он наш“. Не представляю, чтобы кто-то ещё посмел такое сказать.

Как поживает Чатри? Ты так удивился, увидев её! Я заметила: когда ты удивляешься, говоришь ещё короче и резче, словно рубишь слова мечом, а глаза у тебя совсем золотые – значит, это удивление радостное. Ведь радостное? Я угадала с подарком?

Когда пройдёшь Испытание, Чатри точно тебе пригодится. Обязательно напиши, когда его пройдёшь. Что пройдёшь – я не сомневаюсь. В тот день, когда была Сделка… не знаю, можно ли такое писать или в твоей земле подобные слова запретны.

Но я напишу.

В тот день, когда была Сделка, когда ты бился с тем ужасным человеком, Старший Дом, весь этот солнечный камень, сиял вместе с тобой. Чудесно и страшно.

Это я тоже вряд ли забуду.

Надеюсь, и ты меня не забыл.

Из футляра с письмом просыпались белые лепестки. Лист, украшенный птицами и завитушками, сохранил запах жимолости и мёда, запах Амии, воздух Сада-на-Взморье. Анкарат глянул в окно – высокое и огромное, не чета прищуренным окнам квартала, клетушкам гарнизонных башен. Взгляд потонул в широте тёмного неба: казалось, Старший Дом – не земля и камень над городом, а солнце над облаками, над ночью. А посмотришь вниз – и перед тобой как будто весь мир, весь знакомый – уж точно. Широкие Ступени падали, рассыпанные по ним улицы постепенно выцветали, срастались плотнее, погружались во тьму. Но в самой дали мрак больше не был глухим. Квартал, теперь потерявший знакомое имя, непривычно мерцал, словно у края города просыпали угли. Каньоны с такой высоты казались яркими нитями, алыми и золотыми штрихами. Их свет, больше не воспалённый, чистый, тянулся дальше, дальше – и тонул в клокотании бури, может, и той же, о которой писала Амия. А с запада город грызло чёрное злое море.

Мы так далеко друг от друга, но видим одно и то же. Эта мысль не только сближала их с Амией, она делала мир понятнее, цельней. Мир, за последнее время изменившийся – так меняется магический знак, когда штрихи-элементы переставляют в другом порядке.

В первый вечер на Вершине Анкарата привели в залы Отряда. Здесь ему предстояло теперь поселиться.

Раны, оставленные Аришем, делали всё вокруг текучим и шатким, дыхание пахло кровью, но Анкарат не чувствовал слабости, наоборот, движения горели силой – самоцвет-сердца, подземного солнца, Дома. Очертания залов, полных огня, огромных клинков и луков, древних мозаик, необъяснимых воротов и механизмов показались тогда выжженными на золотистом камне. Всё вокруг отзывалось, продолжалось в крови.

Знакомый воин Отряда – тот, серьёзный, со шрамом (потом Анкарат узнал, что зовут его Тэхмирэт), – открыл Анкарату комнату. Размером она показалась не меньше двора гарнизона и такая же удобная для тренировок. Кровать и стол, стенные ниши – всё вырублено в камне или из камня, прямые углы, тяжёлые очертания. Широкое окно смотрело на город – от одного взгляда голова закружилась, не понять, от высоты, ран или избытка силы вокруг. Тэхмирэт объяснил: в ближайшие дни не сражайся, не зови огонь, Дом должен увидеть тебя и узнать, должен к тебе привыкнуть, не мешай ему. Говорил терпеливо и медленно, как будто для Анкарата здешний язык не родной, смотрел внимательно – так смотрят, просчитывая удар. Анкарат пытался поспорить – не взаправду, больше от кружащей голову силы: что же я буду делать, если нельзя звать огонь и сражаться, так ведь умрёшь от скуки, и где там мои ребята, где Гриз, что с ними будет?

– Ты ведь хочешь попасть в Отряд? – спросил Тэхмирэт, да так серьёзно, как будто и вправду не знал ответа. – Правитель велел подготовить тебя к Испытанию. Если не будешь слушаться, вряд ли его пройдёшь. А про своих друзей узнаешь позже. Отдыхай, пусть Дом тебя вылечит и узнает.

Анкарат хорошо запомнил, что произошло, когда в прошлый раз он доверился исцелению гарнизона. Это оказалась ловушка, из которой едва удалось выбраться. А теперь?..

Пытался остаться бдительным, мыслить ясно – но первые дни всё равно потонули в лихорадочном мороке. Ночью снова и снова к нему возвращался сон об узлах, сердцах, жилах города, их жаркий пульс бился в голове и в горле, а сквозь него звучал голос самоцвет-сердца, перемешавшийся с голосом лазутчика: «Не подчиняйся, исполни». Или то был его, Анкарата, голос? Не разобрать – всё сплавилось вместе.

Днём он бродил по бесконечным залам Отряда. Залитые светом огня ритуальных чаш, потоками солнца из высоких квадратных окон, волшебного камня вокруг, они казались выстроенными из живого пламени. Тем же пламенем сияли люди Отряда и их оружие – звучащее, яркое, клинки, копья, луки и алебарды в человеческий рост и больше, будто из жил земли. Анкарат смотрел на них, и впервые в жизни сердце глодала такая тоска – страстная, почти яростная. В себе он не сомневался, но это была их жизнь, с рождения и по праву, жизнь, полная свободой и силой.

Однажды в сводчатой галерее над одним из залов он видел Амию, золотой блик её платья, искристые украшения – но, может быть, ему показалось.

Несколько раз видел маму. Свет её глаз стал здесь совсем иным – но, может быть, показалось тоже.

А вот Килч приходил наверняка.

Встретив на улице, Анкарат бы его не узнал. Прежний Килч казался высохшим, блёклым, старым, всегда в слоистых, сизых плащах или балахонах, скрывавших движения как туман. Теперь же это был человек распрямившийся и высокий, весь из резких линий, в багряно-чёрных одеждах, в рукава и ворот вшиты новые амулеты. Дом его так изменил или решимость, с которой Килч ступил на его порог? Так или иначе – его точно простили, прежняя жизнь и время на проклятой земле исчезли для Килча. Он настаивал: должны исчезнуть и для Анкарата.

Анкарат спрашивал, что происходит в квартале. В путанных, пульсирующих снах видел: жилы земли растут сквозь черноту, заполняются огнём и солнцем, тянутся ближе и ближе к каньонам, и каньоны сияют. Но как разгадать, что видят жители в этой силе? Как узнать, что видит Ским, что сделал Кшетани, если узнал о судьбе отца?

Килч не стал отвечать. Да, сказал он, мы… ты изменил землю, но по-настоящему частью города она станет ещё не скоро. Сейчас ты должен забыть обо всём, что там было. Не твоя забота, чем раньше забудешь, тем будет проще. Теперь у тебя другая цель, другая судьба, посвяти себя ей и будь счастлив.

Анкарат злился:

– Как можно забыть? Там люди, рядом с которыми я всю жизнь прожил!

– В день пожара, – отвечал Килч спокойно, – тебя это не волновало. И в день, когда ты решил изменить их землю. Это не плохо. Это значит, что Дом тебя примет. Не цепляйся за то, что не имеет значения. Ты, как и все здесь, больше всего любишь своё пламя и солнце, сильнее всего предан собственной силе. Это правильно. Это тебе поможет.

Что-то, может, и было в этих словах. Какая-то правда. Но она злила только сильней:

– Сам решу, что имеет значение!

– О ком ты так беспокоишься? Те, кто хотел за тобой последовать, уже здесь. Я продолжу учить Гриза. – Килч усмехнулся: – Не знаю по-прежнему, силён ли его магический дар, но дар предвидения есть точно. А та девочка, Ским… Ей, кажется, нравился прежний квартал. Но если тебя это тревожило, не стоило ничего менять.

Анкарат не сдавался:

– А как же Атши? Она тебе помогала, и ты так легко про неё забудешь?

Пусть и знал: бесполезно. Килч много лет запечатывал землю квартала, удерживал людей на грани между жизнью и существованием. Говорил забыть про них, но сам никогда и не помнил, не видел по-настоящему. В квартале жила только тень, а Килч настоящий всегда оставался здесь – чернота и багрянец, резкие линии, слепящие амулеты и прямой пристальный взгляд.

Но имя Атши заставило его запнуться.

– Ты прав, – сказал Килч, подумав, – с ней воля древнего народа. Нужно ей помочь.

А потом заговорил об Испытании.

Анкарат уже слышал о нём от Тэхмирэта и других людей Отряда, с которыми успел переговорить. Никто не признавался, что же там за Испытание такое, говорили: здесь совсем не то, что у вас в гарнизоне, – но Анкарат всё равно представлял похожие битвы и знаки, которые нужно преодолеть, только мощнее, ярче. И ещё – путь в пещерах, вес земли, подавляющий волю. Ни то ни другое не казалось сложным и страшным.

Однако Килч этой беспечности не разделял.

Вот что ты должен запомнить, объяснял он. Звенья Отряда собраны по принципу цельности элементов. Как в бечете. Воины, что были с тобой в путешествии, потеряли человека у Ржавых Скал, их звено сейчас неполное, разбито. Есть камень, металл, движение, время и две опоры, но не хватает огня и солнца. Это будешь ты – независимо от того, пройдёшь ли Испытание. Пройдёшь – станешь одним из них. Нет – твоя сила достанется Дому и Отряду беспримесной, заново сплавит звено, сделает цельным. После всего, что ты сделал, второй вариант им во многом будет удобней.

– Почему это? – Анкарат не поверил. Все, с кем он говорил, с восторгом вспоминали Сделку, а Ариша – с презрением. То, что случилось в квартале, никто здесь не понимал – слишком уж далека была проклятая земля. Но из-за дальности проклятья никто и не смотрел косо. Никто ничего не боялся.

Килч опять усмехнулся. Ещё одна перемена: никогда он столько не улыбался и никогда не улыбался так едко и мрачно:

– Ты неуправляемый.

И что? Люди Отряда – воплощение свободы и силы. Может, они и слушались Правителя, но никто из них не казался покладистым и покорным.

Но Килч не стал ни объяснять, ни спорить. Слишком уж его беспокоило Испытание.

– Помнишь тот вечер, когда ты изменил землю? Ты как будто исчез, слился с её силой? На Испытании постарайся, чтобы этого не произошло. Если исчезнешь там – то уже навсегда. Но и закрываться от силы нельзя, иначе Дом тебя не примет. Удержи это равновесие, и всё получится. Должно получиться, – Килч улыбнулся, теперь искренне, с усталой гордостью, – ты удачливый.

Как бы Анкарат ни злился на Килча прежде, как бы ни спорил теперь, эти слова воспринял всерьёз, так они были созвучны тому, что происходило: пульсация снов, яростный свет стен, гул оружия, отдававшийся в голове, – безо всяких Испытаний всё это как будто пыталось погрузить в себя, растворить, переплавить.

Нет, этого не случится! И удача здесь не при чём. Моя воля сильней.

Вскоре после того разговора раны прошли, а мир стал прочным и ясным. И яснее, чем прежде, яснее, чем можно было представить! Анкарат понял устройство Дома или по крайней мере ближайших его полостей и блоков – оно отпечаталось в сердце, как до того – карта жил города. Старший Дом и походил на свой город, и отличался. Террасы и ярусы выстроились ступенями, но куда более хаотичными, чем городские Ступени, несоразмерными, словно строитель вытесал блоками живую породу. Росли этажи Дома вокруг чего-то, что представлялось огромной шахтой или жерлом, а где-то наверху, должно быть, располагались покои Правителя. На стене одного из залов Анкарат нашёл барельеф с возведением Дома.

На барельефе гора-исполин росла от подземного солнца к солнцу небесному, в сердце её вился клубок безымянных сил. А по внешнему контуру, от пика к земле – человеческие фигурки, соединённые линиями крови. Эти линии рисовали знакомые очертания Дома: шестиугольную башню. Был здесь и грубый чертёж с высоты: каждый угол отмечен именем из старой легенды и целился в свою сторону света. Эти направления назывались линиями.

Залы Отряда выстроились на линии Черуты и росли от верхней Ступени города (там были казармы и гарнизоны элитных Стражников, там, если верить Килчу, находились сейчас Имра, Китем, Шид, Курд и Шейза) до самой вершины Дома.

Барельеф походил на слепок прошлого, эхо тех лет, когда голос самоцвет-сердца был человеком, а может, ещё древней. Эхо это звучало в сердце, тревожило, проникало в кровь, в сны. Но наяву, когда отступила слабость, когда золотой пал здешних стен стал привычней, Старший Дом оказался похожим на ещё один город. Сверкающий, яркий, напитанный солнцем, но устроенный в целом понятно. Даже знаки на барельефе, которые Анкарат не мог расшифровать, закоулки и направления, смысл которых оставался неясен, всё равно казались знакомыми, словно и сам Анкарат провёл здесь всю жизнь. Хозяина этого Дома Анкарат пока больше не видел, и без его подавляющей воли освоиться было несложно. Гремящий, строгий, полный оружейного звона и магии, Дом исцелил его. Принял.

Наверное, они и правда узнали друг друга, но доверять Анкарат не спешил.

Небо темнело и холодело, город внизу затянуло туманом – с высоты его огни походили на глубоководный свет. В широкие окна бил шквальный ветер, швырял холодную морось, но это нравилось Анкарату: казалось, Дом мчится над бурей.

Близился праздник Жатвы.

Покидать Дом всё ещё было нельзя, сражаться тоже, но больше никто не удерживал Анкарата в залах Отряда. Он часто виделся с Гризом – тот поселился на линии Лау, возле лаборатории Килча. Лаборатория эта оказалась ещё ярче, ещё огромней, чем в его рассказах. Вся пронизана магическими нитями, и эти нити звучали, перекликались, как струны арфы. Всюду мерцали сосуды и колбы, перегонные установки, струился блеск самых разных металлов. В стенах горели знаки огня и солнца. Кроме Гриза в подчинении у Килча теперь работало много других людей, и стоило Анкарату ступить на порог, кто-нибудь обязательно скользил следом: осторожней, внимательней, вдруг что-нибудь опрокинешь.

Сильнее всего Анкарат удивился, когда встретил там маму – за лабораторным столом. В простом платье и защитном фартуке, в рабочих перчатках, косы скручены в узел, она нанизывала элементы на поющие магические нити, заставляла взрываться, искрить – и так же искрил её взгляд, совершенно новый, не плохой, не хороший – счастливый. Мама смеялась. Килч стоял рядом, улыбался задумчиво и чуть печально. С новыми подчинёнными он был строг, говорил отрывистым, сухим, незнакомым тоном, но рядом с мамой смягчался, становился совсем таким же, как в первом доме, – но без усталости и уныния, всегда давивших Килчу на плечи.

– Анкарат! – воскликнула мама, порывисто обняла – пыль на её перчатках ошпарила кожу, но Анкарат тоже был счастлив. И потому, что исполнил их уговор, и потому, что такой маму совсем никогда не видел. – Смотри, какой Килч теперь серьёзный человек! Знаешь почему? Помог создать что-то особенное! Придать форму и силу!

– Это что же? – не понял Анкарат.

Мама рассмеялась, растрепала ему волосы, а Килч сказал, уже без улыбки:

– Если ты пришёл к Гризу, то перерыв у него недолгий.

Новая комната Гриза смотрела на город наискось, виден был только край знакомых Ступеней. Эта грань Вершины срывалась вниз исполинской скалой, её тень тянулась над тёмной степью времени Жатвы. Сама же комната казалась продолжением лаборатории, но диковатым, смутно знакомым. Длинный стол, несколько сундуков, множество цветных склянок, стихийные амулеты, древние таблицы, и знаки, знаки везде. Знакомые знаки на стенах чередовались со словами древнего народа – увидев эти слова, Анкарат вспомнил:

– Килч так и не признаётся, что там сейчас, в квартале.

Гриз кивнул, медленно, словно сквозь толщу мыслей. Анкарат добавил:

– Но обещал помочь Атши.

– Да… она написала.

Запнулся, привычно потёр запястье. Килч просил разрешения снять печать, но Правитель ему не позволил, сказал: пусть докажет свою надёжность и верность, тогда решим. Анкарат взбесился, услышав об этом, Гриз только махнул рукой – пусть, мне не мешает; шутил: это ведь след магии Рамилат, наши судьбы и прежде были похожи, а теперь мы как братья. Анкарат не знал, стукнуть его, жалеть или удивляться такой преданности. Гриз не слышал подземного солнца, но иногда казалось, огонь Анкарата, что Гриз когда-то увидел в каньонах, для него тот же свет и ориентир.

– Атши не хочет здесь появляться, – продолжил Гриз сквозь долгий вздох, – уверена: тот, кто окажется в Доме, изменится навсегда. Нельзя выйти отсюда прежним.

– Чушь.

– Наверное.

Они сидели в широком проёме окна, смотрели на степь, на шквальные облака в небе.

– Ты что-то не рад, – нахмурился Анкарат, – а ведь всё, о чём мы мечтали, сбылось. Изменилась судьба квартала, мы добрались до Вершины – жаль, прежнего дома отсюда не видно! После Испытания поднимемся на самый верх и посмотрим.

Услышав об Испытании, Гриз дёрнулся, опустил голову. Так вот в чём дело! Да, чем ближе был праздник Жатвы, тем Гриз становился смурней и тише.

– Я слышал, – сдавленно проговорил он, – к Испытанию готовятся много лет. Каждый воин Отряда с детства знает свою судьбу.

Как можно жить, когда так боишься? И ладно бы за себя! Прежние страхи Гриза были простительны, но этот, новый, тяжёлый, давил и выматывал, как ярмо.

– Я тоже, – Анкарат вскочил, наперекор этой тяжести, – знаю свою судьбу с детства. Я буду сражаться, никого не найдётся сильней и отважней до самого края земли. Мы так далеко добрались, и теперь ты сомневаешься?

Гриз мотнул головой:

– Не сомневаюсь, всё так и будет. – Отвёл взгляд, пожевал губы и всё-таки договорил: – Но что, если Испытание тебя изменит?..

Анкарат фыркнул:

– Ничто меня не изменит.

Ничто.

Моя воля сильней.

С наступлением праздника Жатвы пламя в чашах, знаки на стенах, даже небо – всё окрасилось её цветами: рыжим, багряным, лиловым, подступающим чёрным. Приближалась Тьма – переход через несколько сумрачных дюжин, когда над землёй лежал плотный облачный саван, а по степи вокруг городов бродили чёрные бури. Рассказывали, то были проклятья древнего народа, а Гриз говорил: это первые люди, что покинули путь, те, кто пошёл на зов силы, но приюта себе не нашёл.

Праздник Жатвы был шумным и многолюдным. Начинался он в том же зале, где казнили лазутчика, и эхом рассыпа́лся по всему Дому. Звенела медью чудная здешняя музыка. Прежде Анкарат музыку слышал, кажется, только в чайной, но эта оказалась совсем другая. Лихорадочная, она грохотала и билась как кровь в голове от ярости или битвы, стремительная, словно бы догорающая. Вдоль стен протянулись столы: кувшины и блюда с жатвенными фруктами, огромными, яркими, такими сочными – вот-вот перезреют. Запах бродил в воздухе, перемешавшись с запахом вина и специй, жареного мяса, сладкого хлеба. Возле одного из таких столов Анкарат наконец встретил друзей.

Имра размахивал кубком, Шид набивал рот медовыми пышками, Курд вгрызся в истекающую соком баранью ногу, только Китем нервно щипал виноград и мог говорить нормально. В окраинный гарнизон, объяснил он, вернуться не получилось. После Сделки им объяснили: попав в Дом, нельзя сразу его покинуть, особенно после того, что случилось. Ваша земля изменилась, город может вас не узнать. Почему бы пока не попробовать свои силы в здешнем подразделении Стражи? Шейза, конечно, требовал, чтобы и для Отряда всех испытали, но это, как оказалось, не выйдет.

– Что ты ни делай, наша кровь всё равно не подходит. – Китем грустно усмехнулся: – Ну, оно и к лучшему. Говорят, нас Испытание просто сожжёт.

Шейза шумел и сейчас: болтал с воинами Отряда, хохот взрывался над музыкой. То ли не огорчился из-за того, что в Отряд ему не попасть, то ли не поверил. В конце праздника должны были объявить претендентов для Испытания, может, Шейза надеялся, что убедит назвать и своё имя.

Что происходит в квартале, Китем тоже не знал: письма из дома приходили короткие, полные восторгов о том, что братья теперь на Вершине. Китем понял только, что сила каньонов теперь шумела и поднималась, никак не могла успокоиться. Говорил он об этом неровным и шелестящим голосом, на Анкарата как будто боялся глядеть, а куда ещё посмотреть, не знал: всюду метался огонь, сверкала сталь, шумела праздничная круговерть.

О Ским Китем тоже ничего не слышал, а имя её произнёс вполголоса, чтоб не заметил Шид. Прежняя жизнь и правда казалась теперь недостижимой, сном, что давно рассеялся. По лицам друзей Анкарат видел – они и не против забыть эту жизнь, уже наполовину забыли, помнят, может, только как направление к бегству.

Но винить их за это несправедливо. Анкарат втянул их в собственную судьбу. Оставалось сделать её счастливой и яркой. Какой ещё может быть судьба на Вершине?

Эти мысли оборвал оклик, смешливый и золотистый.

Амия.

До сих пор он видел её только издалека. Анкарата она не замечала, похожая на мираж. Окликнешь – не поворачивала головы и скрывалась за плотным строем колонн или рубленым поворотом. А теперь вот снова смотрела и улыбалась.

Среди цветов Жатвы – огня, багрянца, лиловой тьмы – её платье, расшитое жемчугом и золотом, напоминало о времени Рассвета. Вся она, лёгкая, светлая, казалась отзвуком чужой силы. Возле неё, как и прежде, полукругом собрались слуги, но не только они. Был и новый человек… нет, не новый! Тот самый тощий тип с быстрыми масляными глазами, что следил за поединком в саду! Длинные одежды теперь украшены ещё богаче, узорными цветами и птицами, волосы гладкие и блестящие, как у девицы, бледные быстрые руки, как и тогда, в постоянном движении. И никакого оружия – он казался ещё более чуждым Дому, чем Амия. И что же это за тип? А если её жених?

Амия поманила, Анкарат засомневался: идти? Или это ещё какая-то её шутка, как с поддельным побегом?

Но сам не заметил, как оказался рядом.

– Чего такое? Нужно что-то?

– Вижу, – Амия лукаво прищурилась, – у тебя всё идёт хорошо?

– Вроде да.

– Я в тебе не сомневалась. Ты благородный и смелый, Старший Дом станет с тобой сильнее.

Пока она говорила, нарядный тип таращился на Анкарата. Взгляд его наконец-то застыл, а вот угол рта подёргивался – то ли нервная улыбка, то ли испуг. Амия словно не замечала. Взяла Анкарата за руку – прохладные лёгкие пальцы – и договорила:

– …а мы поможем. У нас есть для тебя подарок.

Мы? Анкарат ощерился, почти зарычал, показалось даже: приподнялись волосы на затылке. Амия чуть склонила голову к плечу, вскинула брови – и рассмеялась:

– Ах! Я ведь вас не представила. От этой музыки так кружится голова… Это Тория. Он мой брат.

Тория приехал за Амией и подарков привёз множество. Ви'на, шёлк, заводные птицы, драгоценности, украшения из кости и камня – Амия весело и небрежно рассказывала об этом, пока они спускались по расцвеченным к празднику лестницам, втроём, под шелест одежд слуг, что тенями скользили следом.

Вышли в один из дворов, квадратный, посыпанный мягким песком. Амия объяснила: Анкарат был готов помочь в опасную минуту, готов был рискнуть для неё всем, потому она уговорила брата привезти подарок и для него тоже.

Это была Чатри. Почти жеребёнок, янтарно-рыжая, с белой звездой на лбу, она беспокойно переступала тонкими ногами, фыркала – Анкарат сразу увидел, как тесен ей даже огромный двор, как хочется мчаться под свободным небом.

– Очень дорогая лошадка, – предупредил Тория. Ноты Сада-на-Взморье, такие мелодичные, когда говорила Амия, в его голосе из скользящих становились скользкими. Объяснял что-то ещё, но Анкарат не слушал. Протянул руку – Чатри обнюхала её, снова фыркнула, взбила песок копытом.

– Дай, – Анкарат потянулся к поводу, но конюх, державший его, отступил, прицокнул:

– Это подарок для человека Отряда. Только когда пройдёшь Испытание.

– Да, – улыбнулась Амия чуть виновато, поигрывая золотой нитью в волосах, – такое было условие. Но ты ведь его пройдёшь!

И глаза у неё сверкнули такой верой, таким восторгом!

С каждым мгновеньем Амия становилась прекрасней. Анкарат взял её за руку и потянул за собой – рассмеялась, махнула слугам и что-то воскликнувшему вслед брату, и они сбежали вдвоём.

Очертания Дома, вплавившиеся в сердце, повели вверх, вверх и вверх, по крутым ступеням, широким лестницам, мимо огненных чаш и просторных залов, галерей и барельефов, древних мозаик и карт. Направления спутались, все линии Дома звучали вместе, одной струной, устремлённой ввысь.

– Как красиво! – воскликнула Амия, когда они выскочили на широкий выступ, квадратный, весь изрезанный размашистыми, глубокими знаками. Ступая по ним, Анкарат чувствовал, словно ступает на старые шрамы живого существа.

Но Амию привлекли не знаки.

Это был один из последних дней без тумана, и впереди раскинулся Город Старшего Дома. Сейчас, рядом с Амией, Анкарат вдруг увидел его совершенно другим. Роскошная россыпь самоцветов в рубиновом ожерелье каньонов, искры флота над тёмным морем и золотой, вечный костёр Вершины – греет и согревает. Ярче всех звёзд, ярче любых сокровищ, Вершина не только города – вершина мира!

– Город такой опасный и яркий, – шепнула Амия совсем близко, – как ты.

Жимолость, мёд, золотой свет из-под ресниц, прохладные, мягкие губы – мир заискрился, кровь зазвенела медью, весь мир был только Амия, кружил голову сладкий запах, пьянил, расцветал на губах оживляющей силой Сада-на-Взморье. Лёгкие, ласковые ладони скользнули на плечи, замерли, а потом так же легко, невесомо Амия коснулась его лица, заставила отстраниться.

– Смотри, – долгим взмахом обвела город, – мы так высоко, и как будто…

Не договорила, но Анкарат её понял. Город горел у их ног, горел только для них двоих.

– Как будто он наш.

Амия рассмеялась, потянулась к нему, шепнула:

– Ты такой отважный, – и выскользнула из рук. – Пора возвращаться.

После возвращения почти сразу ушла вслед за рассерженным братом. Даже не попрощалась, лишь мимолётно стиснула руку, коснулась губ – но и эти лёгкие прикосновения ослепляли.

Праздник поблёк, отдалился, ни музыка, ни огонь не затмевали память о её сладком запахе, о поцелуе и городе, что горел только для них. Эта память искрила, снова и снова Анкарат слышал: «…опасный и яркий, как ты», и вкус вина после её вкуса казался тусклым и пресным. Думал даже уйти, но тут его окликнул Гриз.

Взъерошенный, щёки запали, под глазами сизые тени – среди праздника он походил на тёмную кляксу. Необъяснимо, но в Доме Гриз казался измученным, выглядел хуже, чем когда жил в каньонах.

– Где ты был? Все тебя ищут.

Сперва Анкарат не понял – голову всё кружило: Амия, Амия, «ты такой отважный». Потом вспомнил: точно!

Претенденты собрались в зале, формой похожем на вытянутый ромб, наполовину открытый ветру и небу. Под слоем слюды на полу двигалось пламя – концентрическими, резкими линиями. Кроме претендентов – нескольких младших воинов, Анкарат видел их прежде на тренировках Отряда – тут было столько людей! Дом, до сих пор представлявшийся почти безлюдным, на празднике заполнился не только музыкой и новыми красками, но и множеством слуг, гостей, Стражников со знакомым и незнакомым оружием… и все они будто бы теперь здесь. Смех и резкие возгласы, шёпот и плеск вина, плотный запах толпы, смешавшийся с благовониями и дымом, казались чем-то потусторонним – из-за света ли огненных линий, из-за безглазой черноты неба?..

Претенденты выстроились возле этой черноты, на самом краю, отсечённые ото всех огнём. Анкарат устремился к ним, но его остановил Тэхмирэт:

– Твоё оружие. Нужно отдать.

– Чего? – Только теперь Анкарат заметил: рука лежит на колдовском мече, тот привычно согревает ладонь.

– Нужно отдать, – повторил Тэхмирэт терпеливо. – Мы его переплавим, соединим с твоей кровью. После Испытания получишь обратно – но как оружие Отряда.

Анкарат замер. Что делать, если такие здесь правила? Но только стиснул рукоять крепче. Замелькали перед глазами все прежние битвы, все победы, что принёс этот меч, тот миг, когда колдунья смотрела сквозь него в неизвестную даль, когда сказала: «Пусть так». Теперь он понял: то был миг договора, миг благословения.

– Не отдам.

Тэхмирэт стиснул зубы, шрам его стал бледней.

– Анкарат, – прошелестел Гриз, – не нужно сейчас спорить…

– Я сам знаю, что мне нужно. Мой меч – не отдам.

– Как ты думаешь, – её голос сверкнул, взрезал воздух, – для чего ты здесь?

Мама явилась внезапно, словно сотканная всполохом Дома. В новых одеждах цвета огня и крови, в новых, сверкающих украшениях – рубины, янтарь, топазы. Лунного кулона Анкарат не заметил. Свет её глаз больше не был светом – сжигающий, ровный, безжалостный, ясный. Шагнула ближе, стиснула его руки в своих – пальцы её закаменели, жёсткие, цепкие. Заговорила ровно и непререкаемо:

– Ты – оружие Старшего Дома, лучшее оружие, особенный элемент. Для этого ты здесь, для этого создан. Ты не будешь упрямиться, ты исполнишь свою судьбу. Тебе ясно? Если не ясно, подумай о том, что станет с оживлённой землёй, если отступишь. Что станет с теми, кого ты привёл сюда. Это просто меч. Позволь переплавить и стань чем-то бо́льшим.

Анкарат видел её хорошие дни и видел плохие, видел её ласковой и счастливой, видел отчаявшейся и печальной. То, что она сказала, было разумно и верно, но что-то обнажилось в этих словах, какая-то правда, невидная прежде. Впервые Рамилат показалась ему жестокой – не той жестокостью-вспышкой, что заставляла ударить в дурном настроении, выпалить «ненавижу» или заклеймить Гриза. Жестокостью точно просчитанной, убийственной и спокойной. Эта жестокость ужалила сердце, и оно онемело.

Оружие, элемент… да, так и есть.

Мёртвыми пальцами отстегнул от пояса меч, не глядя протянул Тэхмирэту. Тот принял оружие осторожно, что-то сказал – но Анкарат не услышал. С мечом ушла часть его силы. Часть души.

Появился Правитель, толпа отхлынула, оставляя его в центре огня. Мама встала рядом с ним, по левую руку – впервые так близко. Она сияла, прекрасная и чужая, а Правитель произносил слова ритуала. Блики огня, всего Дома бежали по лезвию его меча. Анкарат смотрел на этот огонь, но ладони грыз холод. Онемевшее сердце молчало, погружённое в пустоту. Молчало и солнце. Говорил лишь Правитель, назвал имена – сперва незнакомые.

Потом его имя.

А потом Правитель сказал:

– Земля нашего города изменилась. Изменение должно воплотиться, должно быть скреплено новой силой и новой кровью. Анкарат, новый претендент, убеждён, что люди каньонов должны стать частью нашего города. Для этого нет лучше способа, чем Испытание.

Анкарат вскинулся. Правитель смотрел на него. Дом смотрел на него.

Он всё знает. Слышал, как мы с Амией говорили, что город как будто наш. Стены слышат, и он всё знает. Это расплата.

Но разве не этого ты желал? Разве не для этого привёл их сюда?

Это был голос Дома, и звучал он как голос Правителя.

Я не знал, что Испытание так опасно!

Что же. Стоило раньше об этом подумать.

Анкарат дёрнулся – остановить, ударить, пусть без меча, но!..

Но воздух стиснул его, оттолкнул, слишком густой и плотный, пронизанный волей Правителя.

Курд, Шид, Китем, Имра – Правитель называл имена, как будто возвращал одного за другим на Скалу Правосудия, в тот день, когда они пытались вернуться к прежней судьбе. Называл – а в глазах мелькала усмешка.

Двигались друзья нетвёрдо, развинченно – из-за вина или страха, не разобрать. Только Курд старался храбриться. Встали рядом. На Анкарата никто не взглянул.

Всё стихло, но тут вперёд вышел Шейза, поклонился и чуть не рухнул, заговорил лихорадочно, спешно: позвольте, я так мечтаю об этом, они родились отверженными, я – человек нашего порта, позвольте мне попытаться.

– Что же, – теперь Правитель усмехнулся открыто, – пытайся.

Анкарат смотрел и смотрел в непроглядное небо. Буря заволокла город, больше не разглядеть ни каньонов, ни квартала, ни города.

Наступала Тьма.

Испытание завтра.