Вернувшись в дом, я застала Ингу в приподнятом настроении. Она наводила порядок в кабинете мужа. Мне ее веселость показалась натянутой, скорее всего, она пыталась замаскировать ей свою тревогу. Сегодня мы с ней ночуем одни. От Егора уже второй день нет вестей. Нужно завтра ему обязательно позвонить. Не удивлюсь, если за разгадыванием шифра из шкатулки он напрочь забыл о нашем расследовании.

В кабинете Кирилла действительно было много книг Иволгина.

– Похоже, твой муж на самом деле большой поклонник творчества покойного писателя, – сказала я, снимая с полки сильно потрепанный томик. Ветхая обложка с угрожающим хрустом открылась ровно посередине. В нос ударил запах пожелтевшей газетной бумаги и типографской краски. – Видимо, эта – его любимая? – спросила я Ингу, смахивающую пыль с рабочего стола супруга.

– Если судить по ее состоянию – да, – взглянув на книжку в моей руке, ответила Инга. – Интересный был человек. Писал о подвиге советского народа в тылу, превозносил женщин до небес и был совершенно несчастлив в браке. Наверное, это норма для писателя. Он творит, опираясь не столько на опыт, сколько на собственное воображение. Как говорит Кирюша, «на свои тайные страхи и желания». Иначе Достоевскому непременно пришлось бы убить, а Булгакову повидаться с сатаной.

– Это точно, – согласилась я, листая пожелтевшие страницы, и, наткнувшись на сделанную ручкой заметку на полях, спросила: – Это почерк Кирилла?

– Нет, – заглядывая в книгу, ответила Инга. – Что тут написано?

– «Ведьма, самая настоящая ведьма. Решила сдать в дурдом, тварь. Ну ничего, я с тобой еще разберусь», – прочитала я написанные мелким, корявым почерком слова.

– И что это значит? – испуганно спросила Инга.

– Пока не знаю, но это непременно нужно выяснить. А в других его книгах записей нет?

– Не знаю, – растерянно ответила Инга, глядя, как, отложив старенькую книгу на стол, я потянулась за следующей.

– Поможешь?

Мы просмотрели все романы Иволгина, которые в библиотеке Кирилла занимали отдельную полку, но ничего не нашли. Почему он сделал запись именно в этой? Я снова взяла потрепанную книжицу в руки и прочитала полустершееся название: «Отцеубийца».

– Но это не роман Иволгина, – с изумлением произнесла Инга. – Я его читала: молодой охотник-горец мстит свирепому и вероломному бандиту. Там целая драма. Чтобы выдать замуж за своего брата прекрасную Нуну, а по факту сделать ее своей наложницей, бандит сначала устраняет с дороги ее жениха, но девушка остается непреклонной и сбегает от негодяя. Тогда тот убивает ее отца, в смерти которого обвиняет саму Нуну. Ее приговаривают к каторге, но она умирает от сердечного приступа у позорного столба. Короче, все умерли.

– Ничего себе, – глядя на потрепанную обложку, протянула я. – Интересно, надпись и сюжет книги как-то связаны или наш прославленный писатель тоже имел своих кумиров? Можно я возьму ее почитать?

– Да, конечно.

Я хотела немедленно пойти в свою комнату и взяться за книгу – возможно, это своеобразный намек на мотив преступника, – но, увидев испуганное лицо Инги, решила повременить до вечера.

Мы вышли на веранду. Разговор никак не клеился. Под пыхтение электрического самовара обе думали о той странной записи, сделанной на полях пожелтевшей книжки.

– Как думаешь, эту надпись сделал сам Иволгин? – не выдержав, спросила Инга.

– Думаю, да. У него был поврежден палец на правой руке, поэтому почерк такой дерганый.

– И что она значит? «Я с тобой еще разберусь» – это он о ком? О жене? – осторожно поинтересовалась она.

– Точно не знаю, но поговаривают, что у нее был любовник, и Иволгин вполне мог об этом узнать.

– Значит, это Владлен Семенович ее убил? – Лицо Инги побледнело.

– Как? Он умер за две недели до нее, – скептически вставила я. Правда, сама думала точно так же, вот только доказать ничего не могла.

– Я слышала, что у Владлена Семеновича был непорядок с головой. Ему даже какие-то уколы делали. – Сейчас в голосе Инги звучал неподдельный интерес.

– Да, я тоже об этом слышала и даже знаю, у кого можно выяснить, что за врач его осматривал. – Отодвинув чашку с недопитым чаем, я засобиралась.

– Можно мне с тобой?

Я пару мгновений колебалась, стоит ли втягивать в расследование еще и Сомову, но, решив, что в этом случае ей нужно будет многое объяснить, отказалась от этой заманчивой идеи.

– Прости, не могу. Дело очень запутанное и касается не только писательской семьи. Пойми, я не могу разглашать его подробности.

Как странно, я почти в точности повторила слова папы. Он тоже никогда ничего не рассказывал мне о делах, которыми занимался.

Я понимала, что Инга сгорает от любопытства, но незнание в случае ее слабой нервной системы – это благо.

На всякий случай я взяла с собой сумку с деньгами и документами и направилась к дому Петренко, клятвенно пообещав Инге вернуться к ужину.

За эти несколько дней я хорошо изучила узкие улочки поселка, поэтому дорога до дома бывшего следователя заняла у меня несколько минут быстрым шагом.

Петренко подтвердил информацию о враче и даже любезно назвал мне его имя и адрес психушки, где тот работал.

– Не понимаю, зачем тебе приспичило туда ехать? Все, что он знал, уже рассказал следствию, а следствие, – он показал на себя рукой, – тебе.

– Возможно, он еще что-то вспомнит. – Я не хотела вдаваться в подробности и рассказывать о найденной в книге записке. Петренко сам был у меня на подозрении, и полностью доверять ему я не могла.

Под тревожный перестук колес я добралась до Егорьевска и пересела на автобус, который довез меня до самой окраины города, где и находилась психиатрическая больница, в которой, по словам Петренко, работал тот самый доктор Иванов, осматривавший Иволгина.

Мне пришлось быстро придумать историю с больным дядюшкой, которого нужно срочно показать светилу отечественной психиатрии – доктору Иванову. Охранник долго колебался, но все же набрал номер главврача. Не знаю, что сыграло ключевую роль: моя откровенная лесть или не очень строгий режим заведения, но войти мне разрешили. Старичок-охранник объяснил, как найти кабинет главного врача, и, записав мои паспортные данные, пропустил на территорию.

* * *

– Вы журналистка, что ли? – спросил Иванов, когда вместо медицинской карты дяди я начала расспрашивать его про Иволгина.

Решив, что «журналистка» звучит не очень-то убедительно, я представилась помощницей следователя Петренко. Не знаю, что на меня нашло, но я не собиралась уезжать обратно в поселок ни с чем.

– Я могу посмотреть ваши документы? – без прежней мягкости в голосе спросил Иванов.

Никогда не умела врать. Вот и сейчас руки дрожали от волнения за возможное постыдное разоблачение, когда я шарила в сумочке в поисках несуществующего удостоверения.

– В управлении забыла, – срывающимся голосом произнесла я. А когда достала книгу и показала Иванову надпись на полях, у него тут же нашлись неотложные дела.

– Детский сад, честное слово, – фыркнул он. – Я понимаю, дело исключительно интересное, но у меня просто нет времени на всю эту ерунду. Хотите узнать подробности, приходите с официальным запросом, а пока – всего доброго.

– Прошу вас! – взмолилась я. – Мне только нужно знать, зачем к вам приходила Ирина Иволгина.

– Хотела провести психологическую экспертизу мужа, – нехотя ответил он. – Я предварительно посмотрел Владлена Семеновича, и мне его состояние не показалось серьезным. Да, у него наблюдались некоторые проблемы со сном и головные боли, но все это – отголоски перенесенного им в молодости менингита. Она была у меня один раз. От предложения положить супруга в стационар отказалась. Больше я их не видел, точка. Теперь я свободен?

Иванов быстро направился к двери и остановился на пороге, с явным нетерпением ожидая, когда я покину его кабинет. Мне ничего не оставалось, как подчиниться.

– Вам туда, – кивнул он в сторону таблички «Выход», а сам, сунув руки в карманы халата, направился в противоположную сторону.

Действительно, стоило ли ради этого целый час трястись в электричке? В этот момент за выкрашенными белой краской двойными дверями с табличкой «Сестринская» раздался взрыв смеха. Решив, что терять мне уже нечего, я остановилась, вдохнула, выдохнула и с силой толкнула одну из створок.

В кабинете пили чай три женщины. Голоса их тут же смолкли. Я почувствовала, как под их пристальными взглядами похолодели мои ладони, но, не давая себе шанса передумать, сделала несколько уверенных шагов и выпалила на одном дыхании:

– Добрый день, меня зовут Юлия Исаева, я – помощница следователя Петренко, хочу задать вам пару вопросов о вашем бывшем пациенте Иволгине. Возможно, вы что-то помните о нем?

Но женщины молчали, и эта тишина начинала действовать мне на нервы.

– Я только что разговаривала с вашим главврачом Ивановым, он посоветовал обратиться к вам, – как последний аргумент выложила я. Если они тоже начнут требовать мое удостоверение, весь мой напор закончится тем, что меня снова выставят за дверь.

Одна из женщин поднялась со стула и подошла ко мне.

– Исаева? А Павел Исаев тебе, случайно, не родственник?

– Это мой папа, – с колотящимся где-то в горле сердцем ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно. – Вы его знали?

– Да, мы учились вместе в медицинском. Как он?

– Умер.

– Что?! Когда? – приложив руку к груди, обеспокоенно спросила женщина.

– Месяц назад. Сердце.

– Как жаль, прими мои соболезнования. Замечательный был человек и врач хороший.

Мне вдруг стало не по себе, и память о недавних ужасных событиях навернулась на глаза слезами. Губы задрожали, и я вмиг растеряла весь свой боевой настрой.

– Если вы знали папу, – одними губами произнесла я, боясь расплакаться, – помогите мне.

– Как? – растерялась женщина. – Я работаю здесь год и не помню никого с фамилией Иволгин. – Девочки, что скажете? Теть Шур, ты ж наверняка должна знать? – обратилась она к пожилой медсестре или нянечке – на доктора та была не похожа.

– Иволгина, говоришь? Ну как не знала, знала. Хорошая девочка была, правда, не больно-то разговорчивая.

– Девочка? – переспросила я. – Вы ничего не путаете?

– Нет, Яна Иволгина, полы тут мыла, но общалась она только с Клавой Буряковой.

– А как бы мне эту Бурякову найти?

– Она здесь больше не работает, года два как на пенсию вышла.

– А адрес ее есть?

– Точно не скажу, но она вроде в бараке рядом с больницей жила. Тут недалеко, на Профсоюзной.

– Так-так, по-моему, я достаточно ясно дал понять, что без официального запроса ни я, ни мои сотрудники не станут отвечать на ваши вопросы, – раздался за моей спиной громкий, недовольный голос главврача, и мое плечо до боли сжала его жесткая ладонь. – На выход, или мне придется вызвать охрану!

Женщины смотрели на нас с испугом. После такой отвратительной сцены со мной вряд ли кто-то осмелится заговорить.

Спорить было бесполезно, и, ведомая жесткой рукой главврача, я послушно направилась в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. Иванов довел меня до самых дверей и, растянув губы в самодовольной улыбочке, приказал охране больше меня без удостоверения не пропускать. Пухленький старичок-охранник сопроводил меня до ворот и выпроводил на улицу, как приблудную дворнягу.

Я оказалась на обочине дороги. Солнечный день померк. Казалось, вокруг одна грязь и нищета. Едва переставляя ноги, я поплелась на пустую остановку и уселась на лавку.

Справа от меня сквозь дым заводов виднелся город, слева в несколько рядов тянулись старые двухэтажные бараки, заканчивающиеся пустырем. В одном из них, возможно, живет бывшая медсестра психушки, которая знала дочку Иволгина. Я вспомнила позорный момент в сестринской комнате и почувствовала необоримую слабость. Единственное, чего мне сейчас хотелось, – поскорее бросить это дело и вернуться домой.

Я взглянула на табличку с расписанием автобусов, а затем на наручные часы. Мне тут еще час куковать. Глядя на свои пыльные туфли, я придумывала самые нелепые и позорные наказания для отвратительного докторишки Иванова. Мне понадобилось минут десять, чтобы наконец прийти в себя и начать мыслить логически. У главврача было достаточно времени, чтобы принять меня и дать совет относительно моего больного дяди, но, как только он услышал фамилию Иволгин, сразу занервничал и засобирался. Почему? Либо он действительно очень занятой человек, либо что-то скрывает. А если так, мне во что бы то ни стало нужно повидаться с этой самой Буряковой. Я еще раз взглянула на часы. До автобуса пятьдесят минут. Должно хватить.

Бараки тянулись в несколько рядов вдоль улицы Профсоюзной. Настоящая окраина – серая и грязная. Казалось, тут одни кучи мусора да стаи бродячих собак. Однако, зайдя во двор, я увидела ребятню, играющую в большой куче песка, и двух старушек на самодельной лавочке. Будет у кого про бывшую медсестру спросить.

Мне повезло, Клавдия Бурякова жила в последнем бараке на первом этаже.

Дорога завела меня в грязный тупик. За сетчатым забором был только пустырь. Я быстро свернула в темный, пропахший сыростью подъезд, поднялась по прогнившим ступеням и оказалась у первой из трех дверей на первом этаже. Где-то тут жила бывшая медсестра психиатрической больницы Клавдия Бурякова.

На мой стук дверь открыла щуплая старушка. Выглядела она гораздо старше, чем я ее себе представляла. Однако на мой вопрос ответила, что да, это она – Клавдия Макаровна Бурякова. Старушка отступила от двери, приглашая меня войти.

Я оказалась в маленькой комнатушке с низким потолком, в которой, кроме небольшого стола, узкой железной кровати и старого громоздкого комода, ничего не было, даже занавесок на крошечных окошках. И все равно в комнату почти не проникал солнечный свет, создавая в помещении наводящий тоску полумрак. Не было даже стула, чтобы присесть, видимо, у нее не часто бывают гости. От предложения присесть я вежливо отказалась, продолжая стоять посреди комнаты. Старушка же, крепко ухватившись за спинку, медленно опустилась на скрипучую кровать.

Буряковой на вид было около восьмидесяти, но, похоже, на старческую забывчивость она не жаловалась. Сразу вспомнила и визит Ирины Иволгиной, правда, самого писателя не видела, знала о нем только со слов его дочери. А вот саму Яну охарактеризовала как девушку отзывчивую и прилежную.

– Правда, накатывала на нее иногда апатия, но с кем не бывает. Жизнь ведь у нее не сахар была. Мама так тяжело померла. С мачехой приходилось жить. А чужая тетка – это тебе не мать, ласкового слова не дождешься.

– Это она вам рассказывала?

– И она, да я и сама догадывалась. С жиру-то не станешь за чужими мужиками утки выносить.

– Яна подрабатывала нянечкой?

– Иногда. Все больше вечерами.

– А зачем она работала, как думаете? Она вроде еще в школе училась?

– Она в медицинский институт хотела поступать, а в больнице какая-никакая все же практика. Да и деньги лишними не бывают. Отец ее не шибко баловал.

– Жаль, что вы Иволгина не знали. Вскрылись некоторые новые факты его гибели, и дело отправили на дознание, вот мы и собираем информацию.

– Чего не знаю, того не знаю, а врать не стану. Я и жену-то его мельком видела.

– Вы про день, когда ваш главврач Иволгина обследовал?

– Нет. Она была одна.

– А о чем они говорили, случайно, не помните?

– Так что ж, подслушивала я, что ли?

– Нет-нет, я и не говорю, что подслушивали. Может, мимо проходили и что-то услышали?

– Нет у меня привычки чужие разговоры подслушивать.

– Простите, – виновато посмотрела я на старушку. – Вы только не подумайте, что я вас в чем-то обвиняю. Просто люди часто думают, что брошенные кем-то фразы не имеют никакого значения, вот я и подумала, вдруг вы что-то услышали, но думаете, что это просто ерунда.

– А что я слышала? Дай-ка подумать… Доктор ей, значит, что похожи они вроде. А женщина опасалась, кабы из этого чего дурного не приключилось.

Услышав эти слова, сердце мое подскочило до самого горла. Неужели удача?

– А как вы думаете, о ком он мог говорить «похожи»? – Меня переполняла радость: наконец-то мои подозрения насчет двойника получили пусть и слабое, но подтверждение.

– Так я почем знаю? Сказал и сказал. Может, чего еще говорил, да полы я тогда в коридоре мыла. Знала бы, что меня спрашивать будут, подольше бы постояла, – растянув свои сухие морщинистые губы в улыбке, ответила старушка.

– Спасибо большое, вы мне очень помогли.

Я попрощалась с Буряковой и, сбежав по прогибающимся ступеням на улицу, быстро зашагала в сторону остановки. Неужели я оказалась права и писателю удалось-таки выжить и создать своего монстра? Если так, где он прячется? В поселке? Если Далис видели там несколько раз, значит, и логово их где-то поблизости. Я увидела вдалеке автобус и перешла на бег. Запрыгнув на подножку, еще долго не могла отдышаться. Но на электричку успела.

Вернулась в дом Сомовых аккурат к ужину. Настроение у меня было лучше некуда, поэтому мы болтали с Ингой до темноты, а потом еще сидели на ярко освещенной веранде и слушали стрекотание кузнечиков.

Ночь была темная. И, как бы я ни щурила глаза, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за слабо виднеющимся в трех метрах от нас забором, видела только густую, бархатную тьму. Лишь оглушительное стрекотание кузнечиков давало надежду на то, что мир за пределами круга света не исчез.