Чучельник жил на другом конце поселка. Так же как и у Петренко, его дом был срублен из цельных бревен и выглядел очень колоритно среди обшитых крашеными досками построек соседей. За низким заборчиком качались на длинных стеблях кроваво-красные цветки мака и острые свечки люпинов. Я подошла к калитке и оглядела небольшой дворик перед домом в зазор между досок. Собаки вроде нет. Тогда просунула руку и отодвинула металлическую задвижку.

– Добрый день! – громко поздоровалась я, пытаясь привлечь внимание хозяина. – Здравствуйте!

Ответом мне была лишь звенящая в траве и деревьях тишина. Я медленно поднялась по ступеням и постучала. Похоже, чучельника нет дома. Я в досаде прикусила губу, решая, где бы мне узнать о местонахождении Терентьева, и почти уже спустилась с крыльца, когда за дверью раздались шаркающие шаги и она распахнулась. Я обернулась. На пороге стоял явно заспанный человек в майке и «семейках» в цветочек. Его пепельные волосы были взъерошены, он никак не мог до конца разлепить глаза и тер их кулаком.

– Тебе чего? – раздался его хриплый ото сна голос.

– Здравствуйте. – Я взбежала по ступеням и очутилась в метре от хозяина дома. От него разило перегаром. – Наверное, я не вовремя, – промямлила я, но уходить не собиралась. Напротив, пыталась придумать веский повод, чтобы хозяин дома меня впустил.

– Ты эта, что ли, журналистка?

– Да, – улыбнулась я, борясь с желанием отойти подальше, чтобы не вдыхать этот отвратительный резкий запах, который становился сильнее, стоило мужчине открыть рот.

– Ну входи. – Терентьев исчез в темноте, и я неуверенно зашла следом, пытаясь понять, куда он делся. – Проходи в комнату, я сейчас, – крикнул он откуда-то сверху, и я осторожно, почти на ощупь, направилась по темному коридору, пока не дошла до приоткрытой двери в комнату, куда я и заглянула. Шторы были плотно задернуты, так что было сложно определить ее назначение. Скорее всего, зал, если судить по очертаниям дивана и заставленного бутылками стола в центре.

– Ну, чего стесняешься? – раздался знакомый голос у меня над ухом.

Я вздрогнула от неожиданности и отскочила в сторону, пропуская Терентьева.

Он подошел к окну и одним движением раздернул шторы, впуская в помещение свет солнца, который тут же заиграл на грязной посуде на столе.

– Ты пока садись, – бросил мне Терентьев, быстро убираясь на столе. – Я сейчас.

Набрав полные руки посуды, он вышел из комнаты, и я услышала звон ссыпающихся в раковину бутылок и стаканов, какую-то возню, грохот и звуки льющейся воды.

Минут через десять мужчина снова появился в комнате, но выглядел уже по-другому. Мокрые волосы зачесаны назад, поверх майки клетчатая рубашка с коротким рукавом и пузырящиеся на коленках спортивные штаны с лампасами. После всех услышанных за последние дни рассказов мне казалось, что Терентьев примерно одного возраста с Иволгиным, но тот оказался значительно старше. Почти старик. Хотя такое впечатление может сложиться из-за его, мягко говоря, помятого вида.

– Вы же чучельник Терентьев? – уточнила я только сейчас, хотя должна была задать этот вопрос в самом начале нашего знакомства.

– Так точно, – неожиданно весело ответил он. – Вообще, меня зовут Остап Кузьмич, но все называют просто Кузьмич.

– Очень приятно, меня зовут Юля. Вы, наверное, уже слышали, мы с напарником приехали в поселок, чтобы написать…

– Очерк о нашем прославленном земляке Иволгине Владлене Семеновиче, – оборвал он меня на полуслове. – И, конечно, хотите пообщаться с его единственным другом.

– Так вы найдете для меня время? – спросила я, пытаясь отсесть подальше.

– Конечно. Спрашивайте.

– Вы не против, если я сяду к столу? Я кое-что хочу записать.

– Валяй! – с широким жестом ответил хозяин и откинулся на спинку дивана.

Оказавшись на безопасном расстоянии от зоны поражения его ядерным дыханием, я достала блокнот с ручкой, положила на стол рядом с собой и начала:

– Итак, вы с Иволгиным были друзьями?

Кузьмич пустился в длинный и не всегда связный рассказ о том, как они с покойным писателем познакомились пять лет назад. Об их общей любви к истории и поделкам.

– Образования у него не было. Все сам. Конечно, приходил, советовался, что да как лучше сделать. А я что, я завсегда подскажу.

– Простите, вы хотите сказать, что Иволгин тоже чучела делал?

– Пытался. Все процессом интересовался: что да как делать надо, как мне удается форму зверя сохранить. Ну я чего, делился, так сказать, опытом. Я ж не знал, что он вона чего удумал.

– Вы про его обряд?

– А про что же еще? Весь поселок, как растревоженный улей, гудит. И девочку снова нашли. Слышали небось?

Я кивнула.

– Вот. Тут в какую только чертовщину не поверишь.

– То есть вы верите, что Иволгину удалось создать своего монстра? – спросила я в лоб.

Терентьев оторопел, хотя только что говорил то же самое, только другими словами. Его веселость как ветром сдуло. Он встал с дивана и, развернув соседний стул ко мне спинкой, сел на него верхом.

– Влад был очень скрупулезным в своей работе и очень упертым человеком. Ежели чего задумал, сделает – кровь из носу. А в последний год он совсем на своих поделках помешался. Нет, поначалу мне даже интересно было. Я ему и детали кое-какие доставал. А полгода назад… – Терентьев уперся запястьями в спинку стула и наклонился ко мне, – заказал мне глаза.

– Глаза?!

– Да.

– А какие глаза?

– В том-то и дело, что человеческие. А? Каково?

– И вы достали ему человеческие глаза?

– Достал. Протезы глазные. Он просил синие. Но синих не оказалось, были только ярко-голубые. Он кричать начал, а потом успокоился и согласился на голубые. Ну, мы с ним чайку бахнули, он и ушел.

– А он вам сказал, зачем ему понадобились человеческие глаза?

– Сказал, что делает что-то особенное. Что такого я еще никогда не видел.

– Думаете, он говорил о Далис?

– О ком еще? – почти одними губами произнес Кузьмич. – Это тогда я подумал, пущай занимается человек, раз тяга такая в нем есть. А сейчас все это звучит как-то по-другому.

– Скажите, а вы верите, что у него получилось создать идеальную женщину? Вы только не подумайте, что я посмеяться решила. Мне очень нужно знать ваше мнение.

Терентьев выпрямился на стуле и, взявшись обеими руками за спинку, некоторое время смотрел на меня, будто решая, стоит ли мне доверять. А потом вдруг продолжил почти тем же таинственным полушепотом:

– Как-то делал я заказ, косулю городской охотник подстрелил на Ивана Купалу. Праздник такой языческий, слышала? Так вот, заказ был срочный, денег, соответственно, вдвойне. Ну я, не будь дураком, день и ночь с косулей той работал. А матушка мне еще в детстве говаривала: на купальскую ночь мистика всякая происходит.

– Это вроде цветок папоротника цветет? – не удержалась я от сарказма.

– Смейся, смейся! А косулю я выполнил в срок, аккурат седьмого июля. Позвонил заказчику, мол, заказ готов, жду завтра. Потом последние штришки доделал и решил окончание работы чутка спрыснуть. Налил себе стакан, бросил взгляд на косулю и вижу, как она ко мне голову поворачивает. Ну, я зенки протер, гляжу, а она уже ко мне подходит и смотрит. Меня такой страх разобрал, не то чтобы крикнуть, дышать забыл как.

– И?

– Пришел в себя только на следующий день к обеду, а косули нет, убежала. Говорю тебе, на купальскую ночь духи земли выходят и могут вселиться в кого угодно, – с обидой в голосе добавил он в ответ на мой смешок.

– Хорошо. Но дочек писательских убили не седьмого июля, а двадцать четвертого июня.

– Ну да, так и есть. По новому стилю купальская ночь седьмого июля, а по старому – аккурат двадцать четвертого июня.

И как я не сообразила, что день летнего солнцестояния и языческий праздник Ивана Купалы – это одно и то же. Я перевела полный осмысления взгляд на чучельника, и он удовлетворенно улыбнулся.

– Есть над чем подумать, правда?

– А вам Иволгин про ритуал что-то рассказывал? Может, о Далис?

– Про ритуал нет, а вот об идеальной женщине рассуждал. Он ведь преклонялся перед женщинами. Считал их чуть ли не властительницами мира. Писатель, одно слово. Все про Елену Прекрасную говорил. «Как было бы хорошо, Кузьмич, – это он ко мне, значит, обращался, – как было бы хорошо, коли в женщинах присутствовали бы все добродетели». – «Какие, например?» – это я, значит, у него спрашиваю. А он мне: «Скромность днем и необузданная страсть ночью. Чтобы нежадная была, добродетельная, детей любила. Да где ж такую взять-то? Только если с пеленок воспитать, так это если только дочь, а потом ее отдавать нужно. Несправедливо это».

– Что, прямо так и говорил? – изумилась я.

– Прямо слово в слово.

Выйдя от Терентьева, я медленно возвращалась обратно к дому Сомовых и все думала о нашем разговоре. Далис Терентьев не видел, но вот в слухи о ней верит, что совсем неудивительно, особенно после истории с косулей. И вообще, сразу видно – алкаш. Такой что угодно подтвердит. Духи природы у него в чучела вселяются. Чушь! Но информацию насчет глаз надо проверить. В кабинете писателя не было ничего настолько большого, куда бы он мог вставить человеческие глаза, а значит, мы еще не все видели. Возможно, для «особенных» поделок у него было другое, более укромное место. Надо его найти.

Я вспомнила про Иванихина – наверняка уже и про Петренко, и про пуговицу узнал – и свернула к центральной улице, которая вывела меня к клубу. Сегодня на улицах поселка было оживленно. Местные, как обычно, провожали меня подозрительными взглядами, но я уже почти привыкла, хотя все еще было немного неловко от такого пристального внимания к моей скромной персоне.

Разговор с Иванихиным внес не больше ясности, чем беседы с очевидцами появления в поселке Далис. Пуговицы ни на трупе, ни рядом с трупом, ни на месте захоронения, ни в радиусе разброса останков найдено не было. Конечно, ее могло смыть водой – на берегу был настоящий потоп. С другой стороны, убийца же позаботился о том, чтобы знак земли и прядь волос жертвы нашли вместе с костями, почему тогда не проявил такую же педантичность в отношении пуговицы? Значит, моя теория верна и эти чертовы пуговицы предназначались исключительно для моего папы как средство давления. Странное все-таки это дело. Все в нем очевидно, но совершенно ничего не понятно.

И все-таки я права, наш подражатель и убийца отца – один и тот же человек. Как только папа перестал представлять для него ценность, он больше не подбрасывал на места преступлениий свои «подарочки». Но вот зачем вообще подбрасывал? Убийца так ничего у папы и не попросил. А ведь мог. Значит, справился сам? Папа был просто на всякий случай, если дело пойдет не так, как тот планировал? Похоже, да.

Ладно, восстановим картину преступления. Некто подражатель находит ритуал, описанный Иволгиным, и воплощает его в жизнь. Нет, чушь какая-то! Зачем это кому-то понадобилось? Да еще такие сложности с расчлененкой. Значит, этот кто-то был близок к писателю либо считал себя таковым. Поклонник? Вряд ли, Иволгин почти ни с кем не общался, разве что с Терентьевым. Но после разговора с чучельником образ хладнокровного убийцы у меня с ним как-то не вязался. Он алкаш, и ручки, поди, по утрам дрожат, и трубы горят. Нет, наш подражатель совсем не такой. Он должен уметь держать себя в руках. Нужно тихое место, где никто не потревожит, и время, чтобы быть уверенным, что никто не хватится. Ну и дисциплина: соблюсти все пункты ритуала и не сбиться. А еще в это нужно верить… Нет, Терентьев бледная карикатура на нашего монстра. Тогда кто, Петренко? Вот этот мог бы. И мотив у него имелся, и сила есть. Обряд он хорошо изучил. И деньги у него откуда-то взялись на дом. Ведь, судя по словам дяди Володи, Петренко – картежник, проигрался в пух и прах, с женой развелся, а потом вдруг подфартило – и с долгами раскидался, и домик построил? Иванихин сказал, это только слухи, но их оказалось вполне достаточно, чтобы вспомнить боевые заслуги бывшего следователя и по-тихому его на пенсию списать. Значит, не просто слухи? И все равно мне не давали покоя мысли о самом писателе. По факту он единственный, у кого был мотив для создания Далис. Но он умер. Или нет?..

Я была настолько поглощена своими мыслями, что скорее инстинктивно выбирала дорогу, пока не споткнулась о камень и не налетела на прохожего. Тот успел схватить меня за плечи, не дав позорно упасть в ближайшую лужу.

– Юля, – раздался над головой знакомый голос.

Я подняла глаза – моим спасителем оказался Сомов.

– Кирилл? Простите, задумалась. Вы куда-то собрались? – разглядывая дорожную сумку у него в руке, поинтересовалась я.

– Забыли? – улыбнулся он. – Еду на конференцию. Помните, вчера об этом говорили?

Не найдясь, что ответить, я лишь виновато улыбнулась.

– Понимаю, расследование. – Он притворно сощурил глаза и со смешком бросил через плечо: – Без меня привидение не ловите, я приеду послезавтра.

Я махнула ему рукой и, выкинув из головы мысли об убийстве, быстро зашагала к дому Сомовых.