Я залетела в калитку писательского дома, будто за мной гналась свора бешеных собак. Взбежала по ступеням и остановилась перед дверью, чтобы отдышаться. Хорошенькая из меня получится помощница сыщика, если я обычных сплетен испугалась! Успокоившись, я постучала в дверь. Открыл ее Кирилл Сомов, хотя я скорее ожидала увидеть его жену.

– Привет!

– Привет-привет! – весело ответил он. – Проходи, не стесняйся. Инга на кухне, ужин готовит.

– Здорово! Могу ей помочь.

Я прошла через гостиную-столовую в кухню и застала Ингу за нарезкой овощей.

– Юля, хорошо, что ты пришла. Сейчас ужинать будем, – продолжая ритмично стучать ножом по доске, проговорила Сомова.

– Если покажешь, где можно помыть руки, я тебе помогу, – предложила я с готовностью.

– Отлично! Руки можно вымыть тут. – Она кивком указала на мойку у большого окна, выходящего в сад.

– С таким видом из окна я точно полюбила бы мыть посуду, – с улыбкой заметила я.

– Удобно, правда?

– Просто мечта! Так чем тебе помочь?

– Мне осталось доделать салат, а ты пока нарежь хлеб.

Инга вернулась к огурцам и зеленому луку, а я достала из хлебницы половинку батона и четверть ржаного, которым мне пришлось сегодня пообедать.

– Огурчики свои?

– Да. Я разбила небольшой огородик. Кирюша любит свежие овощи, – смахивая порезанный зеленый лук в большую миску с огурцами, ответила Инга. – Никогда бы не подумала, что мне может понравиться копаться в земле. Мы ведь с Кириллом оба городские. Нам этот дом выделили в Союзе писателей, после того как у Кирюши издали несколько романов. Вообще, он очень талантливый. Не хуже покойного Иволгина.

Инга вдруг замолчала и невольно поежилась, будто ей стало неуютно.

– Дом красивый, даже очень, – постаралась я немного успокоить ее. – А ты где-то работаешь или только в огороде?

– В библиотеке. Мне нравится. Есть время на чтение и на хозяйство остается, – улыбнулась она.

– Это здорово! Значит, тебе нравится здесь жить? Не жалеешь, что переехала из города?

– Нет. Здесь хорошо. И ты права, дом – просто сказка. Правда, немного страшновато тут, – чуть сникла она.

– Егор же сказал, все эти слухи не имеют отношения к дому. Да, неприятно, конечно, что вроде как старых хозяев того… – осеклась я и с опаской посмотрела на Ингу. Мне хотелось разговорить ее, а не напугать еще больше. – Прости, если тебе неприятно…

– Нет-нет, ты права. Все нормально. Я, наверное, кажусь тебе инфантильной?

– Совсем нет. Знаешь, я сегодня пыталась расспросить местных об Иволгине, так большинство со мной даже говорить не стали. И, главное, все будто чем-то напуганы. Я думаю, это из-за того, что в начале мая нашли останки последней жертвы писательского обряда. Похоже на всеобщую истерию. Так бывает, когда происходит что-то страшное и необъяснимое, но, поверь мне, Егор сделает все, чтобы развеять все эти слухи и объяснить происходящее с логической точки зрения. Ты же слышала его: логика и дедукция. Там точно нет места нелепым домыслам и пугающим сплетням.

– Ты права, конечно, но что, если я тебе скажу, что слышу какие-то шорохи. Уже несколько раз слышала. Первый, наверное, с месяц назад. Потом через пару недель снова, а еще позавчера.

В глазах Инги читались ужас, стыд и тайная надежда. Мне стало неловко, хотелось непременно успокоить ее.

– Это частный дом, а значит, здесь есть мыши.

Инга скривила губы в саркастической улыбке.

– Вот и Кирилл так говорит. Поэтому аккуратнее, у нас в доме полно мышеловок. Правда, еще ни одна мышка в них не попалась… – Она лихо смахнула лук в миску, отошла к холодильнику и вернулась с литровой банкой деревенской сметаны в руках.

Я поняла, что разговор окончен и, если я хочу получить еще какую-то информацию по интересующему меня делу, должна запастись терпением и тактом.

Небо заволокли тучи, и в окно начали заползать сизые летние сумерки. Кирилл включил электричество, а мир за пределами комнаты, наоборот, будто бы выключил. Создавалось впечатление, что мы оказались на этом уцелевшем обломке разрушенной писательской семьи совершенно случайно, все наши разговоры и смешки казались неуместными, как увеселительная прогулка по костям усопших предков. Мне стало немного жутковато, и я с пониманием посмотрела на Ингу, спорящую с мужем. Кирилл лишь снисходительно успокаивал супругу или посмеивался над ее нелепыми страхами. Интересно, почему он не хочет воспринимать ее слова всерьез? Может быть, сам боится происходящего в доме и просто не хочет показать собственную слабость, чтобы не напугать Ингу еще больше? Как бы то ни было, но, о чем бы мы ни начинали говорить, все заканчивалось писательским монстром. Похоже, я недооценила масштаб тревоги Инги Сомовой. А может быть, сама невольно поддалась этой паранойе.

Приправленный спорами и сплетнями ужин наконец закончился, и, сославшись на усталость, я отпросилась в свою комнату. Мне еще нужно было пересмотреть сделанные сегодня записи и добавить к ним пару брошенных за столом опасений хозяйки дома.

– Я постелила тебе наверху, в комнате одной из двойняшек. Когда приедет Егор, вам будет удобно, там между комнатами дверь, – поднимаясь по ступеням, инструктировала меня Инга.

За теплыми уютными стенами дома слышались далекие раскаты грома.

– Похоже, будет гроза, – настороженно произнесла она.

Мы зашли в комнату, ту самую, с которой начали осмотр дома утром. Я невольно вздохнула, оглядывая довольно уютную обстановку: куклы, рюшки, книги… Мне бы понравилось здесь жить, но, пожалуй, при других обстоятельствах. Я прошла к окну и выглянула в темноту сада. Небо уже полностью закрыли серо-синие громады туч. Их налитые дождем бока разрезали тонкие разряды молний, озаряя на мгновение крышу писательского флигеля. И тут же раздался громкий удар грома, разрывая разреженный воздух за окном на миллиарды атомов. Словно сама природа противилась тому, что я решила проникнуть в страшный секрет писателя. Я задернула шторы и развернулась к Инге.

– Здесь свет немного тускловат, поэтому оставлю тебе лампу, хорошо? – Она поставила керосинку на тумбочку возле кровати. – Если вдруг будет страшно, сразу спускайся к нам.

Я попыталась изобразить на лице беспечную улыбку, но губы изогнулись, словно в судороге.

– Ага, – выдавила я, кожей чувствуя заползающий под кожу озноб.

– Ну, я пойду, отдыхай, и доброй ночи.

– Спокойной ночи, – ответила я, наблюдая, как Инга, тревожно оглядываясь, быстро пошла к выходу. Стоило двери за ней закрыться, я скинула с себя вещи, выключила свет и юркнула под одеяло.

Ослепительные молнии просвечивали сквозь тонкие ситцевые шторы, наполняли комнату холодным белым светом. По стенам поползли длинные пугающие тени. Раскаты грома следовали за каждой яркой вспышкой и становились все громче, однако дождя пока не было.

Я подумала о блокноте, но вылезать из-под одеяла не хотелось. Накрывшись с головой, чтобы не видеть светопреставления за окном, решила просто все подробнее вспомнить. Сегодня я узнала не так много нового, но совершенно неожиданно нашлись сразу два свидетеля, которые видели Далис рядом с поселком. Не знаю, можно ли верить рассказу Петренко, да и старуха Патрикеева тот еще свидетель, но тем не менее… Здесь может быть два варианта. Первый: Петренко решил напугать меня, повторив рассказ Патрикеевой почти дословно. Зачем? Деньги! За два года он мог их найти и точно не хочет, чтобы кто-то об этом узнал. Второй: обряд сработал, и Далис воскресла. Брр, как такое вообще может быть? Егор наверняка бы накидал еще парочку более правдоподобных версий, но он благополучно смылся с этой дурацкой шкатулкой.

За окном прогрохотал очередной раскат грома. Никогда не думала, что он может быть таким громким. Казалось, небосвод разорвался по швам и сейчас рухнет на землю. Вдруг откуда ни возьмись поднялся настоящий вихрь и начал бросаться в окно, отчего стекла задрожали в раме, готовые разлететься на куски. Очередной порыв ветра распахнул створку окна и с силой ударил ею об стену. Стекло зазвенело, но не разбилось. Я соскочила с кровати и, прыгая по полу босыми ногами, пыталась поймать метающуюся под самым потолком штору, которая не давала закрыть окно. Наконец мне удалось схватиться за ручку, и я, превозмогая сопротивление ветра, закрыла раму. В комнате снова стало тепло и даже уютно. Я немного успокоилась и выглянула в сад. В этот момент сверкнула молния, и я увидела между деревьями чей-то силуэт. Сердце подскочило до самого горла, сбивая дыхание. Я отпрянула, борясь с головокружением и испугом, и тут же снова осторожно выглянула, но, кроме черных стволов деревьев и темной глыбы писательского флигеля, ничего не увидела. Я едва смогла проглотить застрявший в горле ком, как с оглушающим шуршанием с неба обрушилась стена воды. Ливень был такой сильный, что, кроме собственного испуганного отражения в оконном стекле, я не видела ничего. Гром и молния как по команде выключились, и только дождь сердито хлестал в окно, пока я не отключилась…

На следующий день я спустилась к завтраку хмурая и невыспавшаяся. Но решила не говорить пока об увиденном ночью. В конце концов, мне могло просто привидеться со страху. Шутка ли, такая жуткая гроза! Правда, сегодня о ней напоминали лишь блестящие на солнце лужи.

День обещал быть солнечным и теплым. Сомовы были в прекрасном расположении духа, и даже Инга ни словом не обмолвилась о скребущихся за стенами привидениях. Сегодня суббота, значит, посельчане в большинстве своем должны быть дома. Я снова вспомнила жуткое ночное видение, и решимость прямо сейчас взяться за дело только усилилась. Я выяснила у Инги, где живет та самая соседка, которая видела Иволгина за несколько минут до смерти, и даже заручилась ее обещанием пойти вместе со мной. Это должно свести недоверие местных к минимуму.

Мы вышли на веранду. Там уже кипел поставленный Кириллом электрический самовар. После пронесшейся ночью бури от земли парило как в бане, воздух был влажный и тяжелый.

Сегодня я надела платье – хотелось произвести на соседку хорошее впечатление. Мы с Ингой выпили по кружке травяного чая и вышли за калитку. Интересующая меня соседка жила в доме напротив, а значит, хорошо знала семью Иволгиных. У меня ладошки вспотели от нетерпения, пока мы переминались с ноги на ногу у деревянной калитки под истошный лай собаки. Послышался недовольный окрик хозяйки, и пес затих.

– И кого это нечистая принесла? – Переваливаясь из стороны в сторону, к калитке приближалась дородная женщина лет пятидесяти с небольшим. – А, Инга! Никак за молочком пришла? – мягко проговорила она, разглядев издалека трехлитровую банку у Сомовой в руках.

– Да, тетя Валь, – улыбнулась Инга.

– Я гляжу, ты с подругой… – В ее голосе прозвучала осведомленность, а взгляд уперся прямо в меня.

Я почувствовала себя экспонатом музея. Да и нехорошее ощущение, что и в этот раз мало что узнаю, скребануло сердце. В дело вмешалась Инга, спросив у хозяйки о здоровье и попросив молока. Лицо соседки сразу стало веселым и добродушным. Она пригласила нас зайти в сени, забрала из рук Инги банку и вернулась через несколько минут, наполнив ее до краев молоком.

– Ну, спрашивай, – сказала она, обращаясь ко мне, когда мы сели на скамейку возле дома. – Знаю, зачем ты из городу пожаловала.

– Значит, вы уже знаете, что я пишу статью о вашем бывшем соседе – писателе Иволгине.

– Да знамо дело. Как нашли, значит, кости последней жертвы на берегу, так и повадились ходить по дворам, расспрашивать.

– Повадились – это значит, что кто-то еще к вам приходил?

– Конечно. Года не проходит, чтобы кто про эту историю не вспомнил. Убивца же так и не нашли, вот и приезжали любители задачки разгадывать. Расспрашивали, что да как было, не видела ли чего. А давеча милиция опять наведалась, про какого-то эксперта допытывались. Видела ли я его с Иркой Иволгиной или нет. А я того эксперта знать не знаю, так им и сказала.

После этих слов я выдохнула с облегчением. Что ни говори, а мерзкие подозрения насчет отца нет-нет да и пролезали в душу вместе с очередной порцией слухов.

– Значит, вы совсем ничего не знаете?

Женщина с вызовом уставилась на меня.

– Как же не знаю, если своими глазами видела Иволгина в день смерти.

– Мертвого? – весьма правдоподобно изобразив на лице изумление, поинтересовалась я.

– Живого. Да ладно, шут с вами, слушайте! В июне это случилось, десятого числа. День стоял погожий, солнечный, я, значит, в сельмаг собралась – туда к обеду булки привозили. Я за калитку, глянь, а со стороны леса на меня Иволгин идет и рукой лицо прикрывает, будто ударил его кто, а между растопыренных пальцев кровь сочится. Ну, думаю, нос расквасил, спрашиваю его: «Случилось-то чего?» А он мне: «Все в порядке, это я сам». Во как! Дескать, сам ударился.

– Ужас какой! – прикрывая рот рукой, произнесла Инга. Мне показалось, что она даже побледнела.

– Ой, не говори, – махнула рукой соседка. – Вошел он, значит, в калитку и так прямо пошатнулся. Я мимо пройти хотела, но вижу, дело плохо, за ним пошла, чтобы помочь. А он пару шагов к дому сделал и свалился как подкошенный. Я к нему, хочу повернуть, а он тяжеленный, зараза. Я к дому на помощь звать. Дверь мне Яна открыла и со мной вместе к отцу кинулася. Мы с ней его перевернули, а он уже того, без сознания. Тут близняшки из дому выбежали, мы его вчетвером-то и занесли в дом.

– А жена его со старшей дочерью?

– В город они ездили. Вернулись, когда уже полный дом милиции был.

– Дверь, значит, вам Яна открыла? – Я вытащила из сумочки блокнот и быстро записала показания соседки.

– Яна.

– Быстро открыла?

– Так почти сразу же. Я ж еще с улицы на помощь звать начала. Голос-то у меня – дай бог каждому.

– Близняшки находились дома… – записывая, произнесла я.

– Минуты через три вышли.

– Скажите, вам ничего странным не показалось? Может, кто-то вел себя не как обычно или даже подозрительно?

– Так отца зарубили, все вели себя, мягко говоря, странно. Майка с Ларкой давай голосить на всю округу, Янка – та отца больше всех любила – только тихо плакала. Как бухнулась рядом с ним на колени, руку его к своей щеке прижала и раскачивается вперед-назад. Тут на крики соседи набежали, милицию вызвали.

– А вы можете вспомнить, кто раньше всех у дома оказался?

– Васька-дурень. Ему вообще как медом там намазано было. Все к Янке бегал, женихался, – усмехнулась она.

– Дурень – и женихался? – уточнила я.

– Он хоть и дурак, а на других-то парней смотрит и так же делает. Да и вообще хоть и того, а дюже смекалистый был. Вот всегда мог сказать, который час, хотя часы сроду не носил.

– Как это?

– А так. Ты, говорит, тетя Валя, корову домой ведешь, значит, уже девять, доить пора. Представляете? Сколь у кого ступенек на крыльце, сколь гусей да кур – знал. А чего ему еще делать, в колхозе он не работал, только так, если его мужики с собой возьмут сено убирать или еще какая тяжелая работа. Здоровенный был детина, силы в нем немерено.

– Его вроде даже в убийстве дочек писательских подозревали? – осторожно поинтересовалась я.

– Подозревали. Да только алибя у него была. Не мог он.

– Да и вы сказали, что он Яну любил, – добавила я, решив увести разговор в сторону писательской семьи.

– Если так можно сказать, то да, любил. По-своему, конечно.

– Скажите, а как к этому относились сам Иволгин и его жена?

– Иволгин бирюком жил. Сам себе на уме. Ежели раньше хоть по поселку выходил прогуляться, с людьми повидаться, то в последние годы совсем домоседом стал.

– Что, даже на улицу не выходил?

– Выходил. Не часто, но бывало. У них дом-то крайний, за забором лес. Так он там и гулял.

– То есть вы его видели выходящим из калитки?

– Да нет. Если только услышу, да тень какая промелькнет, я сразу и подумаю, вишь, гулять пошел. У него калитка-то своя была. Как из флигеля выйдешь, так чуть дальше.

– А зачем же он тогда в калитку возле дома шел, если мог в свою войти?

– И то верно, – задумалась соседка. – А кто его сейчас разберет – зачем? Может, к людям хотел выйти, чтобы на помощь позвать…

– Но не позвал и имя убийцы тоже не сказал. Его же в лицо ударили топором, значит, он не мог своего убийцу не увидеть? Почему не сказал?

– Может, не знал или маска на ем была…

– Если маска, зачем сказал, что это он сам убился? – возразила я.

– И то верно.

– Значит, кто-то из своих? Вы сказали, что быстрее всех к месту преступления пришел Васька-дурачок. А кто еще?

– Терентьев был, он вроде с Иволгиным о встрече договаривался. И председатель наш.

– А как председателя зовут? – приготовилась записывать я.

– Кадык Иван Игнатьевич. А что, думаете, он как-то причастен? – понизив голос до шепота, спросила тетя Валя.

– Нет! Просто записываю, чтобы позже пообщаться по возможности.

– Дочь, ты и все енто в газету напишешь?

– Нет. Напишу только очерк о семье знаменитого писателя Иволгина, а остальное… Ну как вам сказать, я тоже люблю разгадывать загадки. Если бы вы мне еще немного о семье Иволгиных рассказали, я была бы вам очень благодарна.

– А чего рассказывать? Семья как семья. Всякое было. И ругались, и мирились.

– Скажите, а какие отношения были между супругами? Вы не волнуйтесь, я ничего лишнего в статью не пущу, – улыбнулась я, заметив настороженный взгляд собеседницы.

Инга, которая сидела между нами, поставив банку с молоком на колени, все больше молчала и выглядела очень озабоченной.

– Если хочешь, иди домой, пока молоко не прокисло, – предложила я, и Инга, с облегчением поднявшись, быстро направилась к калитке.

Мы остались с тетей Валей вдвоем, и беседа пошла легче. Женщина поведала мне, что в начале знакомства супруги жили душа в душу. Хоть Иволгин и был очень ревнивым, Ирине удавалось усмирять его характер, и до больших скандалов не доходило. А лет пять назад умерла его первая жена, и в их дом переехала старшая дочка Иволгина – Яна. Супруги стали чаще ссориться. Ирине не очень-то понравилась идея поселить девочку у них в доме, но она зависела от мужа финансово, поэтому прикусила язычок. Правда, Яна не доставляла ей особых хлопот, наоборот, была неизбалованная, всю работу по дому делала, в магазин ходила. Так они друг к другу и привыкли. Похоже, Ирина попрекала мужа за дочку, поэтому стала посмелее. Тут и скандалы начались. Иволгин все больше в себя уходил, а в один прекрасный день переехал во флигель.

– Иринка и рада. А как-то и говорит: сплавлю в психушку, а сама тогда заживу.

– Про ее поклонника вы ничего не знали?

– Нет. Ирина была себе на уме. Хитрая баба. Уж чего в голову втемяшится…

– А что сам Иволгин? Неужели не возражал?

– Он тоже тертый был калач. И скупой как крот, снега у него зимой не допросишься. А сама Ирина в библиотеке работала, где сейчас Инга трудится. Ну что там за зарплата? Пятьдесят рублев кое-как. А у нее дети, понять-то ее можно.

– Да, странная семейка.

– Да чего странного? Как у всех. Молодая еще, потом поймешь.

– А как вы думаете, если бы Иволгин узнал о приятеле жены, как бы он отреагировал?

– Да знамо как, прибил бы обоих. Но он последний год все больше болел, а Иринку на порог не пускал. Ему еду в последний год Яна носила.

– Значит, и денег ей не давал?

– Выходит так.

– Я слышала, что у Иволгина была спрятана заначка.

Услышав про деньги, соседка насторожилась. Мне пришлось ее уверить в том, что я лишь ищу возможные мотивы для совершения такого жуткого преступления. Тогда она рассказала мне о кладе писателя. По ее словам, там спрятано не меньше пятидесяти тысяч, если не больше. Откуда знает точную сумму, она так и не призналась. А на вопрос, могла ли Ирина убить мужа из-за денег, рассмеялась:

– Клад его так никто и не нашел. А какой смысл убивать человека, когда не знаешь, где схоронены денежки?

– А кто мог знать? Яна?

– Наверное. Любил ее Иволгин. Но вот убить сначала отца, а потом мачеху она не могла. Когда Иволгина убили, она в доме была, на кухне, обед готовила. А когда мачеху убивали, она в писательском флигеле сидела. Ее Васька видел, да и я краем глаза.

– Васька?

– Да. Отирался под ее окнами. Да и убили ее потом вместе с сестрами, так что не сходится твоя версия.

– Не сходится, – протянула я. – Это что же получается: если у кого и был мотив, его уже в живых нет. А у остальных и мотива не было семью Иволгиных убивать. Еще этот ритуал. На такое только сумасшедший может решиться. А из сумасшедших у нас в наличии только Васька да сам Иволгин, и оба уже мертвы. А может такое быть, что вы тогда не Иволгина встретили?

– Дичь, – усмехнулась соседка. – Я с ихней семьей, поди, двадцать лет бок о бок прожила. Чтоб я и соседа не узнала?

– А что, если двойник?

– Сказки! – махнула она рукой. – Он это был. Он!

Я выходила от соседки в смятении. Все слова папы подтверждались. И снова эти деньги. Пятьдесят тысяч – за такой куш и убить можно. Вот только сам обряд меня все еще смущал. Папа был прав, когда писал, что тот, кто это провернул, – сумасшедший…

Ингу я нашла в гостиной за чтением. Она поинтересовалась, как прошла беседа, и, удовлетворившись моим «отлично», отложила книгу на диван. Я вспомнила слова соседки про калитку, которой обычно пользовался писатель, но не в день смерти, и, спросив разрешения осмотреть сад, направилась к флигелю.

Не дойдя до двери несколько шагов, остановилась, вспомнив вчерашнее видение, и пожалела, что не предложила Инге пойти вместе со мной. Преодолев спонтанный приступ страха, я прошла вдоль домика и вышла с противоположной стороны. Действительно, метрах в трех от задней стены флигеля виднелась низенькая калитка. Краска облупилась, доски посерели от времени, на проржавевшем деревянном запоре болталась длинная проволока. Ей, скорее всего, скрутили дверцу и опорный брус, чтобы на место преступления не лазили мальчишки.

Я осмотрела запор и покрытые ржавчиной петли – ничего примечательного. С другой стороны, калитка невысокая, метр с небольшим, при желании любой более или менее спортивный человек мог перемахнуть через нее в два счета. Следов на мягкой после дождя земле видно не было, значит, мне вчера все просто привиделось с перепуга.

Я вышла на улицу. Здесь действительно уже начинался лес. Деревья подходили почти к самому забору. Может быть, с моей стороны это было неосмотрительно, но мне захотелось немного пройтись. Однако, сделав несколько шагов, я поняла, что находящийся в тени листвы рыхлый подлесок еще не просох, моя прогулка грозит испачканной обувью, и, вернувшись к калитке, открыла блокнот. Соседка дала мне адрес чучельника Терентьева, который хорошо знал семью Иволгиных и одним из первых оказался на месте преступления. Думаю, лес подождет до возвращения Егора, а я пока наведаюсь к Терентьеву. Надеюсь, он сможет рассказать мне что-то новенькое о писателе и его ритуале. В отличие от остальных, он не просто очередная старая сплетница или что-то скрывающий следователь на пенсии. Терентьев был другом покойного Иволгина.