Сбор информации и поиск возможных свидетелей оказался не таким уж простым делом, как мне казалось. Пристроившись в хвост очереди в сельмаге, я так и не смогла найти в себе смелость, чтобы представиться журналисткой и попробовать расспросить присутствующих о покойном писателе. Так что, подойдя к прилавку, я только промямлила: «Половинку черного, пожалуйста». Взяла хлеб и поспешила ретироваться. На улице осмотрелась по сторонам, решая, куда податься, и тут вспомнила про рыночек, который мы проезжали с Петренко. Надеюсь, что там народ более разговорчивый. Я отломила горбушку и уверенно двинулась по засыпанной щебнем дороге к центру. Хлеб оказался вкусным. Остатки я скормила милой коняге, впряженной в пустую телегу. Понурив косматую голову и переминаясь с ноги на ногу, она дремала у входа на колхозный рынок.

Я медленно курсировала между рядами, прислушиваясь к разговорам, но ничего стоящего так и не услышала. Тогда пристроилась к небольшой группе женщин, которые что-то горячо обсуждали у прилавка с мясом. Под видом покупателя я вслушивалась в беседу, пока не поймала на себе их строгий, недоверчивый взгляд, и поспешила отойти. Да, сыщик из меня так себе. Я невольно вспомнила Егора. Он бы точно смог привлечь всеобщее внимание каким-нибудь вопросом с подвохом или дурацкой выходкой. Интересно, ему удалось расшифровать мелодию в шкатулке?

Потерпев очередную неудачу, я решила действовать наверняка, иначе все решат, что я что-то вынюхиваю. Конечно, так оно и было, но хотелось произвести на местных положительное впечатление. Хотя… Я обернулась и, заметив направленные на меня взгляды, прибавила шаг.

– Простите, – обратилась я к старушке, которая явно скучала, облокотившись о высокий прилавок возле баночки соленых огурчиков. – Меня зовут Юля. Я журналистка. Приехала к вам в поселок писать очерк о вашем земляке, писателе Иволгине. Возможно, вы что-то о нем слышали?

Лично мне мои слова показались весьма убедительными, однако на бабульку, которая надеялась сбыть соленья, они не произвели впечатления, и она послала меня в местный Дом культуры, он же клуб.

– Там, значит, его музей, – пояснила старушка.

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить ее и отойти.

Покинув галдящий базар, я призадумалась, куда теперь двинуться. Нужен хоть какой-то результат, и я выбирала между клубом и Петренко, которого хотела оставить на «сладкое». Бывший следователь победил в этой мысленной борьбе, и, свернув направо, я бодро зашагала вдоль нарядных домов и цветущих палисадников в надежде, что в такую замечательную погоду Петренко сидит на веранде с самоваром и напроситься к нему на чай будет совсем несложно. Но, похоже, я недооценила масштаб своего невезения. Ни на веранде, ни в огороде Петренко не было. Я пару минут боролась с искушением постучать в дверь, но подумала, что это будет выглядеть подозрительно, и решила сначала наведаться в музей. У входа за столом сидела пожилая вахтерша, рядом с ней на столе стоял телефонный аппарат, и я, умоляюще глядя на нее, попросила позвонить, так как забыла деньги дома, а очень нужно сделать один звонок. Вахтерша внимательно посмотрела на меня и протянула трубку.

После нескольких дней в окружении совершенно чужих людей услышать голос дяди Володи было неожиданно приятно. Я решила навести через него справки о Петренко. Возможно, Москвин прав, и бывший следователь был заинтересован в деньгах писателя. Тогда это мотив, и я могу смело включить его в список подозреваемых, а то там как-то пустовато.

– Юль, ну что за дела? Ты где? – ворчала трубка голосом соседа. – Не нравится мне все это.

– Ну, послушай. – Я чуть ли не с мольбой в голосе остановила его причитания. – Папа ни в чем не виноват. Я знаю, ты считаешь меня ребенком, но я хочу разобраться в этом деле. Обещаю не делать глупостей.

– Ладно, черт с тобой, узнаю. Только, Юль, умоляю, не делай глупостей.

– Клянусь! – радостно бросила я в трубку. – И еще. Можешь узнать, находили на месте обнаружения той девушки пуговицу?

– Какой еще девушки?

– Ну той, дядя Володя. – Я надеялась, что он сообразит, о ком я говорю, называть имя вслух было бы опрометчиво.

– Последней жертвы обряда, что ли?

– Да, – с облегчением выдохнула я. – Ладно, не буду тебя отвлекать, позвоню завтра, – затараторила я и отключилась, пока Иванихин не начал отнекиваться.

Я поблагодарила женщину за возможность воспользоваться телефоном и спросила, как пройти в зал.

– До конца коридора и налево, – вернувшись к вязанию, ответила вахтерша.

– А вы сами писателя знали?

– Так его все знали, только его мало кто видел.

– Как это? – удивилась я.

– А так, сидит как сыч в доме и носа на улицу не кажет. Писатель, одно слово. Кто ж их разберет, этих интеллигентов.

– А его семья: жена, дочки?

– Ты, что ль, та самая журналистка? – положив вязание на колени, спросила она.

– Да, приехала с напарником статью об Иволгине писать, – ответила я, удивляясь тому, как быстро здесь доходят слухи.

– Ну так ты сходи, сходи, посмотри экспозицию. Там и фотографии, и книги, и много чего интересного.

Больших надежд на музей писателя я не возлагала. Наверняка так, ширма. Вот пролетарский писатель в Доме культуры на встрече с читателями. Вот он запечатлен за работой в своем кабинете… Собственно, так и вышло. Но, как ни странно, увидеть эту семью «живой» было интересно. Сам Иволгин оказался очень симпатичным: стройный, высокий, с копной зачесанных назад темных волос. И улыбка у него располагающая, и сам он показался мне серьезным и степенным. Такие люди обычно вызывают доверие. Его девочки на фотографии были еще совсем маленькие. Младшим двойняшкам лет десять – двенадцать. Больше всех на отца походила Яна, я видела ее фотографию в папиных бумагах. Девушку нашли без головы, поэтому в дело положили ее прижизненное фото. Я склонилась ближе, стараясь поподробнее разглядеть ее лицо. Теперь это лицо Далис, вспомнила я рассказ Петренко о том, что кто-то из местных видел писательского монстра возле леса. Я снова почувствовала заползающую под кожу тревогу и поспешила к выходу. Находиться наедине с призраками было жутко.

На круглых часах в холле было уже четыре, но к Сомовым рано. Не хочу мозолить им глаза, они и так были ко мне очень добры. К Петренко? Что ж, попытаю удачу еще разок.

Я уже довольно хорошо ориентировалась в поселке, так что не спеша побрела к дому бывшего следователя. По дороге еще раз прикинула, что хочу у него выяснить. Как говорят в фильмах про шпионов, «нужно сузить круг подозреваемых». У нас с Егором никакого круга еще не было. Вообще ничего пока не было.

Я свернула с широкой главной улицы в небольшой проулок. Здесь было совсем тихо. Взрослые на работе, а детвора, собравшись группками, наверняка отиралась у воды или в лесу. Меня сопровождал только собачий лай.

– Здравствуйте, Савелий Андреевич, – поздоровалась я через забор с копающимся в огороде Петренко. Тот вздрогнул, но, увидев меня, расплылся в улыбке.

– Юленька! – воткнул он лопату в землю и, вытирая руки о край рубашки, направился к калитке. – Зайдешь?

– Я на минуточку. Хотела еще кое-что у вас уточнить. Если вы не возражаете, конечно.

– Ну, скрывать мне нечего. А твой бравый сыщик где? – усмехнулся Петренко и поглядел поверх моей головы на улицу.

– Его в редакцию вызвали, – соврала я. – А документы с именами и адресами у него в сумке остались.

– Ясно. Да ты проходи в дом, сейчас чайку поставлю. – Он поднялся по ступеням крыльца и открыл дверь.

Поборов свое привычное стеснение, я вошла в дверь и огляделась. Срубленный из цельных бревен дом и внутри сохранил природную красоту и потрясающий запах. Мощная лестница из распиленных бревен уходила плавным полукругом наверх. Петренко же повел меня в помещение, которое образовывало с коридором единое пространство.

– У вас очень красиво, – заметила я.

– Есть такое. Люблю дерево. Чувствуешь, как пахнет?

– Да.

– Сосна, – гордо ответил он и добавил: – Обожди, Юленька, за водой схожу, а ты пока садись. – И скрылся за дверью под лестницей.

Послышался звон посуды. На плиту тяжело опустился металлический чайник.

– Ну вот, сейчас чай пить будем, – вытирая губы тыльной стороной ладони, сказал Петренко, снова появившись в комнате.

– Не нужно, – поспешила я отказаться, не желая стеснять хозяина.

– Брось смущаться. Я и сам хотел перерыв сделать. Ты пока присаживайся.

Я села в кресло у стола и обвела взглядом обстановку. Шкура медведя на полу, его голова красовалась на стене рядом с головой лося.

– Вы охотник?

– Привык за кем-то все время бегать, вот и балуюсь на пенсии, – ответил Петренко, усаживаясь за стол.

– Хорошее хобби. Только животных жалко. А чучела эти для вас тоже тот чучельник делал? Как там его? Терентьев, кажется?

– Он, голубчик. Он меня и пристрастил к охоте.

– У вас замечательный дом. Все стараются помоднее ремонт сделать, а у вас тут первозданная красота.

– Да знаешь, не люблю я все эти новомодные мещанские штучки – обои, линолеум. По мне, так по-природному и нужно. Зато дышится здесь как.

– Точно, – улыбнулась я, стараясь польстить его самолюбию. Так разговор пойдет легче. Хватит с меня на сегодня настороженных взглядов и недоверия на лицах.

Петренко поднялся и снова вышел. Вернулся через несколько минут с подносом, на котором стояли две чашки с чаем и вазочка с вафлями и сушками.

– Так о чем ты хотела меня спросить? – поставив все на стол, спросил Савелий Андреевич.

– Я так поняла, что у дурачка того, которого в убийствах подозревали, оказалось алиби. Не мог он девочек убить. А кого-то еще подозревали?

– Подозревали. Того, кто в день убийства вдовы Иволгина с ней в квартире был. Но тогда его так и не нашли, – многозначительно глядя на меня, ответил Петренко. – Улик он не оставил, никто не знал, с кем писательская вдова встречалась. А что, подозреваемые закончились? – с иронией спросил он и отхлебнул чай из чашки.

– Савелий Андреевич, я понимаю, это не очень-то приятно, когда кто-то сует нос не в свое дело, да еще и пытается найти в твоих действиях ошибки. Но вы же знаете, все это я делаю только ради папы. Как вы думаете, он мог быть ко всему этому как-то причастен?

Несмотря на то что изначально хотела спросить совсем другое, я с волнением ждала, что ответит мне Петренко.

– Хороший он мужик был, твой отец. Только с бабами ему не везло. Понимаешь, пришел он двадцать третьего ко мне с бутылкой. Накануне, значит, того дня, когда вдову писательскую нашли. Ну и выпили мы с ним. Крепко выпили. Я отрубился далеко за полночь. Проснулся только к обеду. Твой отец за столом спал. А уж выходил он куда ночью, сказать не могу.

– Думаете, он мог… – Духу договорить фразу у меня не хватило, но Петренко и так понял, о чем я.

– Честно? Не думаю. По крайней мере, физически. Пили мы наравне, а значит, и он в дугу пьяный был.

– Он что-то говорил? Ну, я не знаю, о вдове или о ритуале, может, о дочках Иволгина?

– Расстроен он был. Угрюмый, молчаливый, не похож на себя. Потом слезу даже пустил. Все сокрушался, что она из-за него умерла.

– Кто? – похолодела я.

– Тогда я подумал, что он говорил про твою мать, но сейчас понимаю, что это он про Ирину. А к вечеру нам сообщили, что вдову писательскую нашли… Я знал, что у него женщина была.

– Почему вы так решили?

– С сестрой хотел его познакомить. Она тоже разведенка, но баба хорошая, хозяйственная. Так он сказал: «Не нужно мне». Явно же кто-то был. Ты ничего об этом не знала?

Я лишь покачала головой и взяла из вазочки сушку, чтобы чем-то занять руки.

– Я о нем вообще мало что знала. О работе он не говорил, о личной жизни тем более. А умер – и мне обвинения в лицо тычут: твой отец маньяк-садист, пять человек зверски убил. Он меня в детстве даже отшлепать за проделки не мог, жалко ему было. Хотя вела я себя порой… Ладно, не хочу больше о папе. – Я сделала вид, что смахиваю с глаз слезинку. – Вы говорили о чучельнике. Вроде Иволгин с ним общался.

– Было такое. Адрес его дать?

– Если можно. И еще та женщина, что Далис видела.

– Кого?

– Монстра писательского.

– Патрикеева. Я объясню тебе, как ее найти.

Он поднялся из-за стола и направился к громоздкому деревянному комоду. Вернулся к столу с ученической тетрадкой, из которой вырвал листок, и начертил мне дорогу к дому Патрикеевой.

– Дом у нее с петухом, сразу увидишь. – Он передал листок мне. – Надеюсь, это тебе поможет.

– Уверена. Спасибо вам еще раз. – Я сложила тетрадный лист пополам, сунула в карман брюк и уже хотела попрощаться с бывшим следователем, как в голову мне пришел еще один вопрос. – Скажите, неужели не было ни одного подозреваемого, у кого бы не было алиби, но был мотив?

– Обо всех я тебе с напарником вчера рассказал. Терентьев – у него не было мотива, а алиби было. Но он хорошо знал семью Иволгиных и был вхож к ним в дом. Васька-дурачок? Да, версия могла бы быть рабочей. Но с головой он конкретно не дружил, а значит, не мог с такой педантичностью исполнить чужой ритуал. Хотя руки у всей группы на него чесались. И жмуриков он любил, и живность дохлую в свой сарай тащил – все изучал, как они устроены. И в дом Иволгиных был вхож, и за Янкой – дочкой писательской – таскался. Все один к одному… Но тут незадача вышла. По заключению врача у него был церебральный паралич, и руками он ничего долго держать не мог. А чтобы человеку ноги отпилить или голову, тут сила нужна, выдержка и время. Короче, отказались мы от этой версии.

– И все?

– Все. После того как жену писательскую убили, мы эти два дела связали. Вроде как мотив – месть. Любовник сначала убил Иволгина, а потом они с вдовой что-то не поделили, может быть, и деньги писательские, полюбовничек Ирину и зарезал. Хорошая была версия, – вздохнул Петренко и, с хрустом откусив сушку, запил ее чаем.

Я быстро поднялась из-за стола и сказала:

– Спасибо вам за беседу и за чай. Пойду.

Петренко тоже встал, чтобы меня проводить. Но на веранде мы снова остановились.

– Как думаете, эта Патрикеева не врет? Ну, что монстра писательского видела. Я вот думаю: а могло такое случиться, что Иволгин не умер?

Петренко, как ни странно, даже не улыбнулся.

– Мы и такую версию разрабатывали: двойник, брат, друг, черт лысый. Ничего. Говорю тебе, мистика тут творится. – Он замолчал, уставился куда-то вдаль, а потом тихо проговорил: – Я ведь сам ее видел… Да-да, бред, знаю. – И посмотрел на меня.

Непохоже, что он лжет или решил подшутить надо мной, как над дурочкой, которая верит в сказки. От его взгляда по моим плечам побежали колючие мурашки. Я, потрясенная, молчала, ждала, когда он сам продолжит.

– В начале мая. Темно было хоть глаз выколи. Иду, значит, по улице, а впереди будто кто-то стоит. Прищурился, но ничего разглядеть не могу. Достал из кармана фонарик и посветил. А там… она! На дороге стоит. Руки-ноги по швам, лицо чуть опущено, из-под бровей на меня смотрит, а выражение… – Он на мгновение задумался. – Сатанинское, не иначе. Во! – Он мрачно взглянул на меня из-под густых бровей, вытянув губы в прямую строгую линию. – Как, значит, божок каменный. Такая меня тут жуть взяла, до дома бежал – аж пятки сверкали. А как прибег, на все замки закрылся и сижу, думаю, что это было: то ли монстр писательский восстал из мертвых, то ли зеленый змий сотворил со мной шутку. С тех пор и не пью.

– Вы сейчас серьезно? – осторожно поинтересовалась я.

– Ну как тебе, Юлек, сказать. Вот другу твоему я бы не рискнул подобное рассказывать. Знаю я таких логиков. На все у них ответ имеется.

– А почему вы решили, что это Далис?

– Так у нее же лицо Яны Иволгиной было. Я ее при жизни хорошо знал, нипочем бы не перепутал. Хотя… – почесал он затылок. – Пьяный, да еще в темноте, любую корягу за монстра писательского принять мог. Тогда как раз останки последней жертвы обряда нашли. Возможно, и привиделось с перепугу.

– Скажите, а могло такое случиться, что тогда из озера не Яну выловили? – Я почувствовала, как от этих слов все внутри меня похолодело.

– Нет, – сразу же ответил Петренко. – И группа крови совпала, и другие приметы.

– А что за приметы?

– И шрам, и пятно родимое под грудью, и волосы.

– Ясно. Еще раз спасибо, не буду вас больше задерживать, хочу еще к Патрикеевой сходить.

* * *

Мне повезло. На мой стук дверь открыла маленькая, щуплая старушка в теплом бумазейном халате и платке.

– Чево? – подслеповато щурясь, спросила она.

– Здравствуйте, – как можно мягче сказала я, боясь накликать и ее недоверие. – Меня зовут Юля Исаева, я журналистка. Возможно, вы слышали, мы с напарником приехали вчера из Егорьевска, чтобы собрать материал для статьи о местной знаменитости – писателе Владлене Семеновиче Иволгине.

Старушка с минуту оценивающе смотрела на меня, пока я улыбалась ей во весь рот, так что лицо заболело от этой фальшивой любезности, и наконец произнесла:

– Ну так я чего могу сказать?

– Я разговариваю со всеми односельчанами Владлена Семеновича. Нашим читателям очень интересно знать мнение простых людей, которые окружали его при жизни, – выдала я с заискивающей улыбкой.

– Ну заходи. – Старушка развернулась и зашаркала к открытой двери, из которой струился яркий дневной свет.

Я оказалась в небольшой комнате с двумя маленькими окнами, выходившими на улицу. Обставлена небогато, но очень уютно. Небольшой стол у окна, покрытый льняной скатертью, справа железная кровать с горой подушек и большой, громоздкий шкаф слева. Мимо меня, задрав хвост трубой, вальяжно прошел рыжий кот и принялся тереться о ноги хозяйки, выпрашивая угощение.

– Какой милый!

– Васька, сладу с ним нет, – ответила старушка. Тяжело опустившись на стоявший посреди комнаты стул, она подняла кота на руки и принялась гладить. – Чаю не предлагаю, – строго сказала она, заметив, что я молчу.

– Нет-нет, конечно, не беспокойтесь, – замахала я руками, прикидывая, куда бы мне сесть.

– Стул вон бери, – указала она на придвинутый к столу второй стул.

– Спасибо. – Я села, достала из сумочки блокнот и ручку.

– Что вы можете рассказать о Владлене Семеновиче?

Сначала старушка отнекивалась, говорила общими фразами, но чем дальше заходил наш разговор, тем откровеннее она становилась. Я старалась не спешить, задавала простые вопросы, чтобы завоевать ее доверие.

– Вот вы говорите, Иволгин последние два года почти не выходил из дома. Как думаете, с чем это было связано? Много работы?

– Да какой там, – махнула она рукой, уже позабыв об осторожности. – У Иринки, жены евонной, пёхарь, говорят, появился

– Да, я тоже об этом слышала, – тут же вставила я. – У меня папа в следственной группе по делу его жены был. Вроде как любовник ее и убил.

Старушка молчала. Видимо, прикидывала, что можно мне поведать, а о чем лучше умолчать. Но меня такой расклад совсем не устраивал.

– Вы не волнуйтесь, это в статью не пойдет, – сказала я и закрыла блокнот, в котором делала записи по ходу нашего разговора.

Мои слова убедили старушку. Она опустила кота на пол и продолжила вполголоса:

– Скупердяй был страшный. Дом его видала? А семье на житье-бытье копейки давал. Говорят, он денежки-то того, копил, значит. И сундучок у него с сокровищами имелся.

– Ничего себе! – невольно подстраиваясь под полушепот собеседницы, я тоже стала говорить тише и подалась вперед. – А Ирина Иволгина нигде не работала?

– Как не работала? С таким мужиком-то. В библиотеке она трудилась. Да разве на ту зарплату проживешь, так, смех один. Огородом она не занималась, видите ли, брезговала. Все надеялась мужика своего разжалобить.

– И что, никто не знает, кто ее любовником был?

– Осторожная была, зараза. В городе они встречались.

Я чувствовала, что сейчас как раз наступил момент для расспросов о Далис, но все медлила, не зная, с чего начать.

– Я слышала, что писатель какой-то обряд придумал, а совсем недавно нашли останки его последней, четвертой, жертвы, – осторожно прощупывая почву, произнесла я.

– Это тебе тоже отец рассказал? – с недоверием поинтересовалась Патрикеева.

– Да, там описано, как монстра создать. Вроде франкенштейновского.

– Это еще что за кенштерн такой?

– Это книга про ученого, который создал монстра из нескольких мертвецов и с помощью электрического тока воскресил его.

Я боялась, что старушка схватится за сердце, но Патрикеева оказалась крепкой дамой.

– А что, если я видела его? Монстра писательского? – заговорщически, понизив голос почти до шепота спросила она.

– То есть как? – Мое изумление было почти натуральным. Я с открытым ртом смотрела на старушку в ожидании продолжения. Не знаю, откуда взялась во мне вся эта вера в потустороннее. Раньше я бы ни за что не поверила в такие байки.

– Недели три назад. Уж вечерело, я как раз за хворостом пошла. Дрова-то почти кончились, а май студеный выдался. Гляжу, стоит прямо у кромки леса. Руки-ноги прямо и глядит так нехорошо – исподлобья. Я сначала-то не разглядела, ближе подошла, а как уж углядела, такой меня страх взял, чуть не померла. Сама ногами перебираю, а кажется, на месте толкуся. Сердце так и бухает, ажно задыхаться начала. Страху натерпелась. – Она махнула морщинистой рукой и плотнее закуталась в халат.

– Может, это не монстр писательский был?

– Да как не он? Лицо-то у него Янки Иволгиной. Ей он голову-то отпилил. – Она принялась торопливо креститься и, зажмурившись, что-то тихо бормотала себе под нос.

– Но ведь он вроде как умер? Топором же его… – Я не стала вдаваться в подробности, чтобы еще больше не напугать старушку.

– Так поговаривают, жив Иволгин. Бродягу какого-то вместо себя убил, а сам семье своей и отомстил.

– За что? – изумилась я.

– За измену Иркину. Жена предала, двойняшек от чужого мужика прижила. Ада королевной ходила, не хотела с ним знаться. Только Яна у него и была. Уж и трудолюбивая, и приветливая. И поможет завсегда: то сумки поднести, то за продуктами в сельмаг сбегать.

– Но вы же сами сказали, голова у монстра Янина. Если он ее так любил, зачем убил?

– Кто его разберет? Идеальную все хотел.

– Ужас-то какой, – закачала я головой, планируя перейти на следующий этап расспросов. – И что же, вы никому не сказали? Вдруг этот монстр до сих пор в лесу бродит?

– Сказала. Петренко – прокурорскому, что дело вел. Так он меня на смех поднял. Говорит, что из ума выжила. Старухой обозвал. Алкаш! – в сердцах добавила она.

– Думаете, он выпивает? А так и не скажешь.

– Много ты знаешь! На людях-то они все порядочные. А чего он в поселок из города перебрался? Потому как пропил все да в карты проиграл. Поговаривают, чуть квартиру свою не проиграл вместе с женой. Но выкрутился, развелись, конечно. А откуда он денежки-то взял такой дом отгрохать? Никак писательскую заначку нашел.

– И дело закрыл, – вполголоса добавила я, вспомнив собственные подозрения насчет Петренко.

– И дело закрыл, – подтвердила Патрикеева. – Ваську подставить хотел, да не вышло. Все перед московским начальником выслуживался. Со всех сторон вроде как молодец, а чуть копнешь – подлец, – закончила Патрикеева.

Я не стала настаивать на продолжении разговора. Это могло вызвать ненужные подозрения, а так у меня есть возможность снова обратиться к ней с вопросами, которые точно появятся.

На этой позитивной ноте мы расстались со старушкой Патрикеевой. Поблагодарив ее за беседу, я направилась к дому Сомовых. Моя задача на сегодня была выполнена. По дороге я еще раз прокручивала в голове наш разговор, отмечая самые интересные моменты. Даже пару раз останавливалась, чтобы записать выводы в блокнот.

Солнце уже клонилось к закату, улицы наполнились шумом и суетой. Я порядком устала и проголодалась. Решила не делать крюк через главную улицу, а срезать напрямки. По дороге все время натыкалась на детвору, стайками бегающую по улице, и на те же настороженные взгляды взрослых. Но сейчас они меня не волновали, я думала о писательском монстре. Возможно ли такое, что собранная из разных частей тел девушка ожила и теперь бродит неприкаянная по округе, пугая местных жителей? Или Петренко просто решил надо мной подшутить? Я невольно обхватила себя руками и прибавила шагу. В глазеющих на меня людях мне мерещилось лицо Далис.