Вика провела в декрете два с половиной года. Не могла заставить себя оторваться от дочери. Денег хватало впритык, приходилось экономить на себе и брать редкие подработки. За все это время она была в парикмахерской два раза, стригла буйно отраставшие волосы до очень короткого каре. Вынужденный эксперимент с внешностью. Каре ей не шло категорически, но зато удобно. Красилась дома, сама, краской из ближайшего супермаркета. В общем-то, тратилась только на еду.

Зато у малышки Маши было все необходимое и даже больше.

Это была всепоглощающая и слепая материнская любовь. Та, что так часто лишает объективности и воли. Вика не могла даже строго посмотреть на Машу, а уж тем более отказать ей в чем-то, губы просто не складывались в слова «нет» или «нельзя». Ее приводило в состояние благоговейного восторга любое действие этой маленькой девочки. А каждое достижение, в рамках стандартного календаря развития, убеждало в гениальности ребенка.

– Она едет в коляске, показывает пальчиком на всех собак и говорит «га-га», то есть гав-гав! Такая умная!

– Услышала песенку по телевизору и стала приседать. Такая пластичная!

– Поделилась с девочкой в песочнице своим ведерком. Щедрая!

– И куличики не просто так лепит, а по системе, красиво чтоб стояли… Может, она будущий архитектор?

Маша росла в абсолютном принятии. Маша не знала отказа ни в чем. Маша с первых дней жизни чувствовала, что она – центр вселенной.

К двум с половиной годам у девочки сформировался непростой характер: капризная, своевольная, обидчивая. Она не понимала и не хотела понимать, как стоит себя вести в публичном месте. Лежащий на полу ребенок, в истерике требующий что-то, – для Вики это был не абстрактный образ, а реальный портрет дочки. Не страшилка для будущих родителей, а реальность. Будни. И алгоритм действий был давно выработан: она бросалась успокаивать Машу, прижимать к себе и обещать все блага мира.

Вот такую внучку Вика привезла к родителям, когда пришло время выходить на работу. Выбор стоял между няней, которой пришлось бы отдавать почти всю зарплату, и переездом к родителям на неопределенный срок. Второй вариант грозил не слишком приятным соседством с отцом и его постоянным контролем, но Вика верила, что раз она повзрослела, то сможет договориться даже с ним. Да папа и сам сказал: «Не дури! Живите у нас», а Вика не стала сопротивляться.

Конфликт поколений заявил о себе почти сразу.

– Маша, сиди ровно. Не прыгай на стуле. Нужно повернуться к столу, к тарелке. Тогда не разбрызгаешь суп, – наставляла бабушка внучку за первым же обедом. – Смотри, сколько крошек! Куда ты? Куда вскочила? А печенье… куда ты его потащила?! Маша, нельзя есть печенье в комнате!

Устав от наставлений бабушки, девочка скорчила ей рожу, схватила печенье и побежала в гостиную, щедро посыпая свой путь бисквитными крошками.

– Это она всегда такая? – изумилась мама.

– Я не понял. Почему она себя так ведет? – прогремел отец. – Маша, быстро назад!

Из гостиной донеслось издевательское «Ха-ха!».

Вика заискивающе улыбалась:

– Просто она на новом месте. Все интересно, отвлекает… Детям сложно сосредоточиться.

– Чего-о-о-о-о? Она здесь была сто раз. Маша, я кому сказал – за стол!!!

Вика побежала в гостиную и села на корточки рядом с дочкой:

– Машуль… Машуль, послушай меня. Надо пойти за стол и покушать там. Бабушка и дедушка старались для тебя. Давай, а? Ты же воспитанная девочка. И не надо сейчас есть печенье, сначала – суп. А то животик заболит. Пойдем со мной, покажем дедушке, как ты хорошо умеешь есть суп, а?

Маша резко легла на диван, раскинула руки в стороны и заголосила:

– Не хочу-у-у су-у-уп… он невку-у-усный… не буду тако-о-ой…

– Тише-тише… не плачь… не надо… доченька…Хорошо, я приготовлю тот, который ты любишь. Да?

В двери гостиной вырос отец.

– Чего-о-о? Никто ничего готовить не будет. Баловство это. Не хочет есть, не надо. Проголодается – поест. Маша, ты поняла меня? И больше никогда не бери с собой еду на диван. Ясно?

Маша на миг замолчала, посмотрела на деда, кивнула, потом на маму – и разразилась новыми рыданиями.

– Пап, ну не надо. Ты ее пугаешь. Что ты как в армии? Дай ей адаптироваться, у ребенка стресс. Тише, тише, моя девочка. Моя звездочка. Не плачь, дедушка пошутил. Ты же знаешь, какой он у нас шутник, да?

Перед уходом на работу Вика тщательно инструктировала родителей о том, как следует общаться с Машей, что она любит и чем нужно обязательно позаниматься. Оставлять дочь с родителями было волнительно, особенно после того, как на фразе: «Если капризничает, то это, скорее всего, погода, она очень метеозависима» – отец прыснул: «Чего-о-о-о? Разберемся!»

И чудо! Кажется, и правда разобрались. Каждый раз, когда Вика звонила домой, а делала она это часто, слышала бодрый голос мамы, рапортующий: «Все хорошо. Пообедали. Собираемся гулять», «Все отлично. Спим», «Только что читали, собираемся в ванную», а фоном тишина и ровные голоса папы и дочки.

Вика мчалась домой, своими глазами увидеть эту идиллию, налюбоваться на свою прилежную дочь. Но стоило ей открыть дверь и поймать взгляд двух маленьких глаз, как в следующую же секунду раздавался громкий вой. Или плач. Или вынимающее душу нытье.

– Та-а-а-ак. Ну все. Мать пришла – начало-о-ось, – перекрывая плач, ворчал отец, а Маша расходилась еще больше. – Маш! Ну ты что? Весь день была умницей, ни одной слезинки, и на тебе!

Вечерами все возвращалось на круги своя: Маша ныла и капризничала. Уставшие родители уходили в свою комнату и не вмешивались.

Ночью, ошалевшая от работы и двухчасового укладывания дочки спать, Вика в одиночестве сидела на кухне с чашкой чая, в темноте. Это были благословенные минуты ее личной жизни.

– Чего не спишь? – отец зашел за водой.

– Сейчас пойду. Дух перевести.

– Ну-ну. Вырастила себе тирана, теперь вот мучаешься.

– Я не мучаюсь, с чего ты взял?

– Чего-о-о? Оно и видно! Она из тебя веревки вьет, на горбу твоем катается, а ты? Ты-то на что? Разве так должен вести себя ребенок с родителями? Не-е-е-ет. Никогда такого быть не должно! И заметь, с нами с матерью она себя так не ведет. Понимает же – с кем можно, а с кем нет. Понимает же, да? Да-а-а. И кого ты растишь? Кто ее будет терпеть с такими закидонами? Учителя будут ругать. Дети дружить не будут. Избить могут. Не смотри так. Запросто. У детей это запросто! Это для тебя она – свет в окне, а другим ее капризы до лампочки. Ты ведь ей хуже делаешь. Она же страдать будет. Никакой дисциплины! Не-е-е-ет, так нельзя.

Вика только плотнее сжимала губы. Воспитанная иначе, она не могла себе позволить грубо ответить отцу, а именно это ей хотелось сделать больше всего.

Зато она могла пожаловаться Ире. И на родителей, и на дочь. Звонить и изливать душу бесконечно, благо подруга умела слушать и сопереживать. Никакого психоаналитика не надо.

Подруга же после таких сеансов чувствовала себя изможденной. Раньше такого не было, болтали и болтали. Солировала всегда Вика, темы тоже вращались вокруг нее, но Ира воспринимала это как данность. Теперь же стала уставать, замечать в себе ростки раздражения. Сама этого пугалась: разве можно так реагировать на проблемы друзей? Но это коварное чувство находило новые лазейки, и вот ей уже неохота брать трубку, когда на экране высвечивается «Вика», ведь это имя несет с собой изматывающий монолог о трудностях жизни, долгие жалобы на все вокруг и требование решить эти проблемы прямо сейчас.

Но Ира не могла себе позволить поступить так… некрасиво, что ли… вот так, в общем. Она набирала в легкие воздух и отвечала на звонок. Чувствуя после разговора себя полностью разбитой, успокаивалась мыслью о дружбе, пронесенной сквозь года, которую она не предает.

Да, это была изначально плохо скроенная дружба. И изделие в итоге получилось неаккуратное – нитки торчат по всем швам, края не обработаны, пуговицы болтаются, того и гляди оторвутся. Но не выбрасывать же готовую вещь, пусть не самую удачную? Ведь столько труда вложено. Жалко. А Иру с детства приучали к бережливости.

В выходной Вика старалась уехать гулять с дочкой подальше от дома, желательно на весь день. Родители не препятствовали, остаться дома не уговаривали: им явно хватало проведенного времени с внучкой.

Оказавшись недалеко от дома Иры, она позвонила посетовать на судьбу, которая гонит ее в редкий выходной из дома на улицу. Хотя хочется лежать на диване, но чего не сделаешь, лишь бы не напрягать своим присутствием родителей. Приходится скитаться по городу как бездомной, с ребенком. Хорошо хоть, дочери это доставляет удовольствие, столько впечатлений!

То есть не оставила шансов не пригласить ее в гости. Пришлось отложить очередную генеральную уборку, но Ира нашла в этом плюс: дочки познакомятся, пообщаются. Для Поли любое общение полезно.

Дочь в последнее время радовала: прижилась в классе, почти половину ребят называла своими друзьями, а значит, хотя бы парой фраз в день они перекидываются (да даже если через день!). Учителя в Полине души не чаяли. Не опаздывала, приходила четко заранее на все уроки, здоровалась, сидела ровно, тихоня, никогда не баловалась, старательно выполняла все задания, следовала инструкциям и правилам до запятой. Мечта, а не ученица! И программу осваивала сносно, даже получше некоторых шалопаев.

Гости прибыли, и тут выяснилось, что угощать их нечем. Позавтракали недавно, а обед еще не приготовили. Недолго думая, Ира убежала в магазин, оставив Вику за старшую.

Уложилась минут в пятнадцать, а вернувшись, застала развязку жесткой драмы. В воздухе трещали электроразряды. Только чихни, и шарахнет молния.

Полина стояла в дверном проеме своей комнаты как стражник, расставив широко ноги, с невозмутимым выражением лица и взглядом исследователя, обнаружившего у давно известного вида насекомых или млекопитающих новые повадки. Смотрела она на Машу.

Гостья же уткнулась лицом в стену. Вся ее поза, даже спина кричали о нанесенном оскорблении и смертельной обиде. Плечи вздрагивали. Рот широко открыт, откуда почти беззвучно изредка вырывалось нечто напоминающее вой. Так бывает, когда ребенок слишком долго и активно плачет и в конце концов запал заканчивается. Невозможность полноценно рыдать приводила Машу в еще большее отчаяние, она злилась сама на себя, топала, резко мотала головой из стороны в сторону.

Рядом с ней на коленях сидела Вика, красная от напряжения, безуспешно успокаивая дочь.

– Что случилось?

– Ж… жа… ж-а-а-а-ади-ина… – не поворачиваясь, Маша ткнула пальцем в Полю.

– Неправда! – воскликнула Поля громко. – Я не жадная!

– Жадина! Жадина! Жа-а-а-а-адина! – визжала Маша.

– Не-е-е-е-пра-а-а-авда-а-а-а, – монотонно голосила Полина, глядя в одну точку.

– Так, тихо! Замолчите обе! Я спросила, что случилось?

– Маша взяла ее игрушку. Полина на нее накричала и выгнала из комнаты, – вступила Вика. – Напугала ее. Полина! Разве так можно? Машенька же взяла просто посмотреть.

– Она взяла без спроса. Она бросила зайчика на диван. И книгу, и все кубики на пол. Зайчик и книга всегда на полке. Кубики в корзине.

– Ну и что? Она же твой гость, не знает еще. Ну, подумаешь, положила на диван.

– Бросила! Зайчик и книга всегда на полке. Кубики в корзине.

У Маши открылось второе дыхание, и она зашлась пуще прежнего.

– Ну-ну, Машуля, солнышко мое! Вот видишь, как ты ее обидела! Она из-за тебя плачет. Обидела девочку младше себя. Полина, ты должна извиниться!

Полина только наклонила голову набок и исподлобья продолжила свое исследование. Ира подошла к дочке, погладила ее по голове.

– Ты все собрала? Молодец. Подожди пока в комнате. Я тебя скоро позову, – и закрыла дверь в детскую. – Маша, хватит плакать. Вик, сделай что-нибудь. У меня сейчас голова треснет от ее крика.

– Ха! А что я могу сделать?! Ты не видишь, в каком она состоянии?!

– Маша, послушай. Поля не хотела тебя обидеть, просто для нее очень важно, когда игрушки ставят на место. Если не ставят, она тоже очень расстраивается. Как ты сейчас. Вам надо договариваться и слушать друг друга, если хотите дружить. Слышишь меня? Ну, не начинай, пожалуйста, опять плакать! Ну сколько можно? Из-за ерунды же.

– Нормально? – Вика резко повернула к ней возмущенное лицо. – А так упираться, как твоя, это не ерунда? Чего она так зациклилась на этой полке? Могла бы тоже уступить младшей!

– А ты не знаешь, чего она зациклилась?!

– Ой. И что теперь? Из-за ее особенности теперь ей все можно? Будем все оправдывать?! Очень удобно. Конечно! Так проще, чем учить ребенка жизни в обществе!

– А может, ты своего научишь вести себя в гостях?! Или из-за того, что она младше, весь стояк квартир должен уже полчаса слушать ее рев?!

В ту же секунду Вика преобразилась в потомственную графиню начала девятнадцатого века, которой нанесли глубокое оскорбление. Будь она мужчиной, не миновать бы вызова на дуэль.

– Я поняла. Мы лучше уйдем. Пошли, малыш.

Дверь с шумом захлопнулась, а в квартире наступила блаженная тишина. Ира с наслаждением вздохнула. Пока Маша стояла у лифта, в квартире глухо слышались ее крики, но они уже не мешали. Из комнаты вышла Поля, глядя исподлобья.

– Мам, я не жадная.

– Я знаю. Не переживай. Они уже ушли.

– Игрушки ведь надо ставить на место.

– Да, правильно. Пойдем чай пить, я торт купила.

Вечером позвонила Вика. Признала, что расстались нехорошо и «обе погорячились», но это все из-за усталости.

– Всю неделю пашу. Потом дома родители мозг выносят: все я не так делаю. И с Машей еще сложности такие. У нее кризис пяти лет. Ты не представляешь… Не знаю, на чем еще держусь.

– Понимаю, работа и ребенок. У самой так же.

– Ну у тебя хоть работа нормальная. Не мой дурдом. И родители адекватные. А мои даже слушать меня не хотят, когда я про Машу им объясняю.

– У нас в школе есть хороший детский психолог. Она может помочь.

– Не знаю, не знаю. Я что-то не доверяю этим психологам. Что она там ребенку настроит? Потом разгребай. Сама как-нибудь справлюсь.

Ира почему-то подумала, что «недоверие» – это очередное имя страха. Но озвучить свою мысль побоялась.