Утром, когда все работники школьной администрации собрались в своем вынужденном кабинете, обменялись новостями и погрузились в компьютеры, раздался отчаянный возглас Юли: «Кеша уходит!»

– Что?

– Как???

– Куда? Как? Это точно?

– Да. Точно. Кеша… – выдохнула Юля. – Письмо пришло. От Татьяны Львовны. Он увольняется.

Если бы сейчас за окнами повисла летающая тарелка и в стекло постучали инопланетяне, Ира с коллегами удивились бы меньше.

Официально Кеша был курьером, но фактически – помогал всем по любым хозяйственным вопросам.

Курьеры, водители и уборщики (то есть костяк отдела АХО) занимали подвальный этаж, все из вежливости называли его «нулевым», но это был самый настоящий подвал.

Руководила ими завхоз Татьяна Львовна, крупная, громогласная, активная и по-матерински любящая своих «бездельников» женщина. Стоило кому-то высказать негатив в адрес ее подопечных, Татьяна Львовна бросалась за них в бой, заслоняя собственной грудью и выкатывая самому обвинителю такой список претензий, что темнело в глазах. Из-за этого ее немного побаивались сотрудники всех неподведомственных ей отделов и жаловались крайне редко.

– Татьяна Львовна, опять не туда конверт доставили.

– Писать адрес надо точно! Мои свою работу знают. Куда написано, туда и доставили. Сами виноваты. Внимательнее надо быть.

– Татьяночка Львовна, извините. Сегодня успеем еще одну посылочку отправить? Здесь рядом совсем.

– С ума там посходили, что ль?! На своих верхах! – верхами она называла все этажи кроме родного нулевого. – Рабочий день заканчивается скоро. Вот куда он, по-вашему, сейчас поедет, а? Поедет и чо? Ему ж еще вернуться надо потом-то, вещи взять. Вы-то вон встали со стула и пошли. Сумки-котомки ваши рядом. А он когда это должен делать? В свое личное время? Щас! До завтра подождет ваша посылочка! Чай, не космические корабли запускаете. А у нас работа физическая! Отдыхать надо хорошенько!

Больше всех она любила Кешу. Такой настоящей любовью русской женщины «далеко за…», в которой сочетались сострадание, забота и постоянная тревога. И ведь было из-за чего растревожиться материнскому сердцу (любая женщина – это мать, и для нее нет чужих детей, так что не спорьте!).

Кеше недавно исполнилось тридцать два года, он никогда не был женат и, по всем признакам, в ближайшее время ему это не грозило. Девушки не воспринимали его как мужчину. То есть вообще. Во-первых, вид у него был нелепый: среднего роста, среднего телосложения, с выдающимся животиком, косолапый, ноги иксом, в очках, с огромной копной непослушных кудрявых волос и длинным носом. Все собрал, в общем. Во-вторых, одет всегда был словно с папиного плеча. А если уж совсем честно, то с дедушкиного. Говорил мало, а когда говорил, смотрел в пол и пожимал тощими плечиками. И голос у него был тихий-тихий. Мужчина с таким тембром выглядит странно. Ну совсем. Как за такого замуж?

Непросто мужчине жить с таким голосом, да к тому же с такой внешностью. М-да… Недолго думая, Татьяна Львовна взяла Кешу под свое крыло.

Остальные обитатели школы относились к Кеше с сочувствием. Но использовали нещадно. Благодаря своей исполнительности, патологической ответственности и, что самое страшное, неумению сказать «нет» Кеша всегда был завален работой. Увы, вопреки всем усилиям своей начальницы и покровительницы.

Еще Кеша был тайно влюблен в Юлю. Вернее, ему казалось, что тайно. Все давно обо всем догадались, включая сам предмет обожания.

После замужества она не утратила способности, а главное, любви к кокетству. Улыбалась всем мужчинам на своем пути, без каких-то намерений и ожиданий, просто флирт был частью ее ДНК. И Кеша не смог избежать чар Юленьки. Вполне возможно, с ним вообще впервые в жизни кокетничала девушка, тем более такая. Во время разговоров с ней он никогда не улыбался, не моргал, был напряжен как солдат на посту, явно боялся упустить что-то очень важное, а отвечал как отличник на экзамене: четко, кратко, по сути.

Когда в вынужденном общем кабинете меняли мебель, Кеша лично «выбил» для Юли самый лучший стол и стул. «Вот этот стул сюда. Здесь сидит девушка такая… очень хорошая», – инструктировал он грузчиков, заливаясь краской. Потом сам все собрал.

И вот он решил уволиться.

Никому ни за что и никогда не могла прийти в голову мысль, что Кеша однажды уйдет. Что он перестанет быть обитателем нулевого этажа и займется чем-то другим! Ну, это просто нелепость какая-то! Куда может уйти такой человек?!

Юля тут же бросилась звонить Татьяне Львовне. Та рыдала, словно рушилась вселенная. Всхлипывала, причитала, успокаивалась и снова срывалась на плач. Но кое-как рассказала, что же случилось.

А случилось прекрасное. Просто невероятное!

Кеша с детства хотел стать музыкантом, но у мамы на мечту сына не было ни денег, ни времени. Она разрывалась на трех работах. За Кешей и его младшим братом присматривала соседка. В старших классах мальчик купил себе самоучитель по игре на гитаре, а у одноклассника выменял старый инструмент на какую-то видеокассету. Стал пробовать, изучать. Сам. В свободное время. Увлекся еще больше, прямо-таки заболел музыкой, отдавая ей все свое время. Ремесло давалось на удивление легко, он чувствовал гитару, погружался в мелодии и ритмы всем существом.

Но тут мама серьезно заболела и слегла. Кеша же, не успев окончить школу, стал единственным кормильцем в их маленькой семье.

Аттестат он получил с горем пополам, только благодаря сердобольному директору, которая жалела мальчика, вынужденного работать грузчиком. Благодаря заработкам Кеши его младший брат получил образование, а потом нашел себе невесту из хорошей семьи, женился, переехал и прекратил общение с матерью и старшим братом. Даже о свадьбе их оповестил постфактум. Мама не выдержала такого удара и вскоре умерла. А Кеше тогда исполнилось двадцать восемь. Он очень любил маму и страшно по ней тосковал. Можно было, конечно, начать жить для себя, поступить в институт, но он стеснялся. Да и сил, если честно, тогда не было. Внутри что-то выгорело.

Но мечта, как оказалось, не выгорела. Затихла на время, но потом заявила о себе с новой силой. Не церемонясь, не спрашивая, готов ли, хочет ли. Взяла и заставила Кешу спустя год работы курьером в школьном комплексе вновь взять в руки гитару и самоучитель. Позже он нашел учителя и отдавал ему за уроки большую часть своей зарплаты. Почти три года его жизнь состояла из курьерских посылок и уроков игры на гитаре. Все. Больше ничего. И вот наконец он подал документы в консерваторию, сдал экзамены и… поступил. На очное отделение по классу классической гитары.

– Обалдеть! – дружно выдохнул весь административный отдел.

– Значит, за Кешу можно порадоваться, – успокаивала Юля всхлипывающую в телефоне Татьяну Львову. – Да-да, я понимаю… И мы будем скучать… Конечно, он никуда не денется… Поможем, да… Будем ходить к нему на концерты.

Было слышно, как глава нулевого этажа зашлась в новом припадке рыданий.

Что творилось в душе этого невзрачного, скромного человека во время вступительных экзаменов? Что он испытывал, когда ходил по коридорам консерватории? Когда ждал своей очереди? А когда узнал, что поступил? Какая была реакция? А какие у него сокурсники? Вопросы, как пузыри на кипящей воде, выпрыгивали в голове Иры, тут же лопались, освобождая место другим.

Хорошо, наверное, быть таким смелым Кешей. Решительным. Вот так взять гитару и перевернуть свою жизнь. Не то что некоторые. Хотя не у всех же есть музыкальные способности. Да. А для переворота нужно что-то такое. Существенное.

Или вот вспомнить сокурсницу Дашу. Не побоялась, рванула из иняза в аэропорт, несмотря на косые взгляды и риски. И совсем не зря, как оказалось. Говорят, сейчас у Даши все хорошо, сама не летает уже, но занимает какую-то должность в авиакомпании.

Видимо, очень влечет к себе смелых людей небо и музыка. Так сильно, что не устоять.

А Даше, наверное, еще и молодость помогала. И вообще…

Зачем, спрашивается, Ира кружит мыслями вокруг этих Кеши и Даши?! Чужие, случайные люди в ее жизни. Взялись откуда-то, как затяжки на ладно скроенном халате. Была удобная одежда, рабочая и функциональная, давно и прочно сшитая, носилась хорошо. Нет, надо было выскочить этим двум! И были бы просто затяжки, их спрятать – раз плюнуть, так от них стрелки пошли во всю длину. Вид радикально не портит, но Ира-то про них знает. И они раздражают. Страшно. Как любая торчащая нитка или крошка на полу. Чуть-чуть повернешься в униформе своей, а стрелки тут как тут – зияют! Сил нет терпеть, хочется халат скорее скинуть, заштопать, чтоб следа не осталось! А снять нельзя. Жизнь свою в один миг уже не сбросишь, не заменишь на другой наряд. А мысли кружат и кружат.

Из раздумий ее стабильно выводил зуд. На этот раз внезапно возникший в районе талии.

Ну вот, здравствуй, новый очаг сыпи. Только этого и не хватало.

И начальница как раз позвала на очередную планерку. Есть ли в мире что-то более нудное, чем планерки? Вряд ли. Они тянутся и тянутся, называясь при этом часто «пятиминутками». Участники задают вопросы, интересные только им, про какие-то свои текущие дела, не обращая внимания на остекленевшие глаза коллег и их титанические усилия в борьбе с зевотой. А начальница подробно отвечает, также не замечая ничего вокруг. Или уходит в пространные рассуждения. Может, конечно, они просто тянут время, чтоб рабочий день стал короче. Не проще ли просто выпить кофе тогда всем вместе? Загадка.

Как же чешется талия! Невыносимо!

Заткните кто-нибудь уже этого методолога. Никто все равно не понимает, о чем она рассказывает!

Когда же наступил долгожданный финал, коллега поинтересовалась, можно ли ей взять отпуск за свой счет. На две недели. Сына надо отвезти на сборы.

Неужели этот вопрос нельзя задать с глазу на глаз? Можно же. И нужно. Или хочется рассказать о сборах сына? А кому-то вообще интересно слушать что-то про чужих детей?

– В такой сложный период? – для шефа в течение года не существовало «простых периодов». – Лично я бы не рекомендовала. А вот обратить внимание на свое отношение к работе рекомендую.

Вопросы сразу иссякли. Совещание закончилось.

На столе начальницы стояла вазочка с искусственной веткой сакуры. Очень изящно. И вазочка, и ветка. Стильно. Только вот ветка сакуры запылилась. Неужели не видно? Ладно хозяйка стола вся в работе, ей не до деталей, а уборщица на что?

– Можно? – Ира взяла в руки веточку сакуры и стряхнула, как градусник. – Вот так лучше. Обратите внимание уборщицы на это. Сидеть в пыли вредно для здоровья.

Долгожданный отдельный кабинет оказался очень маленьким, но это никак не влияло на восторг, который она испытывала каждый раз, закрывая дверь на замок изнутри, отгораживаясь от внешнего мира.

Теперь у нее была своя норка, как у рака-отшельника. Вокруг бушевало море, но она в него предпочитала выходить крайне редко. Работа не стала веселее, а документы живее, но по крайней мере исчез фон из голосов коллег. Не всегда приятных голосов, просто по своему тембру. С не всегда приятными беседами, просто по своему содержанию.

Вот Робинзон – совсем другое дело. Лишнего шума не создает. Всегда выслушает. Даже пыли много не собирает. А пыль Иру особенно раздражала в последнее время, так сильно, что она протирала все доступные поверхности по три раза в день, не давая шанса этой белесой гадости обосноваться в ее кабинете.

Она не помнила точно, когда в ее жизни появился Алексей. И что именно можно считать появлением: знакомство или начало отношений?

Он работал в компании, где их школа регулярно закупала необходимые товары: от мебели до техники. А так как хозяйственные вопросы часто почему-то перепадали Ире, якобы из-за ее хорошего вкуса (да просто завуч просила, неудобно отказать), они и познакомились. Сначала вели исключительно деловые разговоры по телефону.

Потом виделись в школе, она приезжала на фабрику. Слово за слово, завязалось некое подобие романа, редкие встречи без планов и признаний.

Сначала Ира делала это назло бывшему мужу, который продолжал занимать ее мысли и причинять боль. Как будто специально это делал. Сколько ни старалась она забыть, никак. Воспоминания трепыхались в ее голове, как рыба в сети, но не сдавались, жили. Она надеялась, что новый мужчина станет контрольным ударом рыбе по голове и прекратит ее мучения.

И конечно, очень хотела почувствовать себя способной кому-то нравиться, тоже назло Мише.

Когда стало понятно, что их разрыв навсегда и образ, к которому она тянулась, никогда не станет реальным, Ира ухватилась за их отношения с Алексеем, как алкоголик хватается за водку. Забыться. Спрятаться. Спастись.

А потом привыкла к их нечастым свиданиям. Понимала, что это совершенно не ее мужчина, ни минуты не желала выйти за него замуж, даже просто перейти на какое-то другое, более близкое, сокровенное общение, но отказаться совсем сил не было. Да, она сшила себе пиджак неподходящего размера. Очень неудобно, плохо смотрится, где-то даже мешает, но без него как-то зябко.

С Алексеем было приятно общаться, куда-то ходить. Он был в меру внимательным, ненавязчивым, нетребовательным. Ире нравилось думать о том, что он понимает ее и принимает их общие правила игры. Конечно, все могло быть куда прозаичнее, например она у него не одна, или в другом городе у него семья, или он просто закостенелый холостяк, бегающий от ответственности. Не важно. Все равно. Она не хотела об этом думать и не думала.

Встречались, как правило, днем или в выходной день, когда Ире удавалось уговорить Полю побыть у бабушки с дедушкой. Со временем это стало проще, и встречи с Алексеем переехали на выходные дни. Бывало, они не виделись месяц, просто никто никому не звонил, а потом вдруг появлялся. Расставаясь, никогда не договаривались о следующей встрече. Но Ира была всегда уверена: встреча будет.

Разговаривали в основном о работе или каких-то отвлеченных вещах. В самом начале общения Ира рассказала про дочь. Без уточнений особенностей. Просто как факт. Алексей заулыбался, спросил, можно ли сделать ей какой-то подарок. Помня про заводную собачку, Ира пожала плечами. Тогда Алексей принес корзину фруктов.

Поля тогда почти не ела фрукты. Но их вид ей понравился.

– Мам, я такое ем? – уточнила она, вдыхая аромат нектарина.

– А ты попробуй. Это вкусно.

Поля с опаской посмотрела на фрукты:

– Потом. Попробую потом.

С Алексеем встретились только через три недели, Ира забыла похвалить еще раз его подарок и соврать, что дочь была в восторге. С тех пор он больше ничего Поле не передавал. И из их разговоров она исчезла так же легко, как когда-то появилась. Ира предпочла списать это на его природную тактичность (или стеснительность). Может, своеобразную немного, мужскую. Но в общем, такой ход событий ее вполне устраивал. Знакомить дочку с «дядей-другом» ей совсем не хотелось, вообще ни с каким.

Он вроде был, а вроде и нет. Про него никто не знал. Маленький, незаметный штрих в ее серых буднях, ловко вплетенный в общую ткань. Именно это ей и было нужно.

– Робинзон, меня хотят наградить. Представляешь?

За пять лет Робинзон возмужал, а Ира заслужила награду.

– В рамках «Гордости школы». Ну ты знаешь. Каждый год это.

Робинзон со знанием дела таращил лепестки в разные стороны.

– Честно хочешь? Вот сколько лет здесь работаю, столько мне было смешно. Премия эта, номинации, потом анонимные голосования, вручение. Такая мышиная возня! Ну правда! А претензий – на «Оскар»! В прошлом году Юлю номинировали, так она извелась вся, бедняжка. Платье выбирала два месяца. Пять пар новых туфель купила. Потом переживала, а вдруг не ее выберут. Хорошо хоть, все-таки ее. А то б и платье, и туфли зря. Ну и она все-таки нормальная. Хороший сотрудник, дело свое знает. Но вообще, конечно, это все комично было. Было. Пока меня не номинировали. Ну ты ж понимаешь, да? Сразу вроде и не так комично стало. И может, вполне даже «Оскар».

Робинзон все понимал. Достаточно было взглянуть на его все понимающий стебель.

– И мне было бы приятно выиграть. Правда. Чего греха таить? Ну а что? Может быть, у меня какой-то звездный час, в конце концов! Я столько лет здесь работаю. Нареканий не было. Неужели не заслужила? Там же еще и премия денежная полагается. И на сцене, наверное, стоять приятно, когда все хлопают.

Оказалось, так оно и есть. Стоять на сцене, когда тебе хлопают, директор улыбается и вручает диплом победителя в номинации (без разницы даже какой), очень приятно! И мелькает в голове – «Так вот ради чего были все эти годы из нудных и похожих друг на друга дней».

А потом спускаешься по лестнице со сцены и чувствуешь зуд в районе локтя как предчувствие следующей пятилетки из одинаковых нудных дней. Житья нет от этого зуда!

Хлопают уже другим номинантам. Твоя награда уже у тебя. И она ничего не изменила в твоей жизни. Вот ничегошеньки. Завтра (как и через полгода) будет снова кабинет, знакомые до запятой документы, Робинзон, гул звонков с урока на перемену и обратно.

А вот банкет по случаю премии был вкусный. Ничего не скажешь.

Прихватила домой пару эклеров. Поля их очень любит.