В палате у Иры оказалось две соседки. Обе лежали, как говорится, на сохранении.

Одна из них, Алла, женщина тридцати семи лет, находилась здесь уже второй месяц, ей почти не разрешали ходить и постоянно ставили капельницы. Вторая – Маша, совсем молодая девочка, с прозрачной кожей, худенькая, руки-ноги как палочки, самая настоящая трепетная лань. Страшно напуганная, вздрагивала, как только открывалась дверь в палату. Наверное, дышала через раз, чтоб ничего не случилось. Она изводила медсестер своими бесконечными «помогите, мне показалось», «а это нормально?», «ой, а почему это?».

Ведущий врач у всех была одна. Красивая стремительная женщина лет сорока. Сдержанная на эмоции, без сантиментов, все только по делу и по сути. Приходила почти всегда по первому зову либо присылала вместо себя медсестру, если была занята. От нее веяло уверенностью. Ира смотрела на нее, слушала четкие инструкции и успокаивалась: все будет хорошо. Ее даже звали Надежда, Надежда Михайловна.

– Температура у нас повышена, тридцать семь…

– И что это значит??? – Ира резко поднялась на кровати.

– Что беременность прогрессирует. Не надо так резко прыгать. Лежи.

Миша звонил бесконечно, ему было важно и интересно буквально все. Такое внимание давало чувство уюта даже в больничной палате. Ира улыбалась, чувствуя тепло, льющееся даже через телефонную трубку.

Про Лену больше не вспоминала. Вдруг стало очевидно, что это в прошлом, начинается новая жизнь, где нет места бывшим женам. Как и положено.

Вика тоже не оставляла без внимания, требовала эксплуатировать ее без стеснения: привезти, увезти, найти.

– Если деньги нужны, ну мало ли, обращайся, поняла?

Ира гладила свой еще никак не заявивший о себе живот и приговаривала: «Держись там, малыш. Не убегай. Вон как тебя все здесь ждут и любят».

На третий день в палату поместили новенькую, с сериальным именем Роза. Ей было двадцать семь лет, эту информацию она сообщила всем, громко и практически сразу: «Я Роза, мне двадцать семь». И тут же шло пояснение, почему это так важно.

Девушка жила в каком-то небольшом азиатском городке, где родилась, закончила школу, вышла замуж. Родила двух дочек, сейчас им уже семь и девять лет. Дочки прекрасные, хозяйственные, скромные. Но сама Роза всегда мечтала о сыне. Вот сколько себя помнила, чуть ли не с детского сада! Когда родилась старшая дочь, сильно расстроилась, хотела больше не рожать, но потом решилась, вдруг сынок будет. «Для матери сын – это особенное. Это любовь!» – говорила она мечтательно.

Но, увы, вторая тоже оказалась дочка. Роза тогда даже плакала от расстройства, прям в родильном блоке. Фантазировала: вот бы сейчас нянечки случайно перепутали детей и принесли ей мальчика. Любого. Она бы его растила как своего. Любила бы больше жизни.

И вот третья беременность. Но теперь уже поздно. Даже строить догадки о том, кто там, смысла нет.

– Это же неприлично – быть беременной в двадцать семь лет? – хлопала глазами Роза. – А потом что? Я с маленьким ребенком буду в тридцать?! Ну уж не-е-е-е-ет! Ужас! Я пришла на аборт.

Тридцатисемилетняя Алла, лежавшая под очередной капельницей, отвернулась к стене.

– Ну вы же сами же понимаете, да? Короче, я решилась. А прикиньте, что самое-то главное? – продолжала рассказ Роза. – Как я вообще залетела?! Я в шоке вообще! Мне три года назад удалили одну трубу. Так я потом еще же спираль поставила год назад. Представляете? И вот как??? Залететь разве можно так? И вот же. Я в шоке просто… И цепкий такой, в ванной лежала, со стула прыгала, по лестнице бегала, чего только не ела, ни-че-го! Не берет! Прицепился намертво!

– Блин… – выдохнула прозрачная Маша и, кажется, впервые налилась краской.

Вечером в коридоре выстраивалась очередь на уколы. Очень болезненные, пациентки заходили в процедурный кабинет так, как погружаются в прорубь. Выходили со стоном, у кого больше трех уколов, прихрамывали.

Ира вышла самой последней, ногу сводило от боли, поэтому присела рядом. В кабинет зашла Надежда Михайловна, по пути успев уточнить: «Все в порядке?.. Хорошо».

Врач разговаривала с медсестрой. Ира старалась не слушать, но дверь была открыта и отрывки до нее долетали. Медсестра возмущалась, зачем эту Розу положили в палату, где девочки на сохранении? Она же им там будет про свой аборт рассказывать. «Да, нехорошо. Но, может, до нее что-то дойдет. Опасно ее оперировать», – ровно ответила Надежда Михайловна.

Еще через полчаса врач вызвала Розу к себе. Та вернулась в палату переполненная возмущением: мотала головой, как китайский болванчик, хмыкала и закатывала глаза. Ее распирало, а соседки не выражали никакого интереса к ее новостям. Роза взорвалась:

– Нет, представляете?! Эта врач, значит, уговаривала меня не делать аборт! А?! Вообще! Нормально? Типа опасно и фигня всякая. Потом вообще говорит: ты же мечтала о мальчике, а вдруг там именно мальчик? И про спираль начала, мол, ведь такой случай. Кто ее просил вообще? Ей-то что? Только с толку сбивает! Я в шоке! Как сделаю все, потом мужа к себе не подпущу вообще! На метр не подойдет! Ему-то ничего… козлу…

На вечернем обходе медсестра сказала Розе: «С утра не есть, не пить».

Удовлетворенная, Роза перед сном что-то мурлыкала себе под нос.

В соседней палате лежали девушки с замершей беременностью. Одну привезли ближе к вечеру без сознания, после операции. Когда стемнело, она отошла от наркоза и впала в истерику. Сначала просто крик, глухой и хриплый, как из последних сил. Потом сквозь рыдания на весь этаж понеслось одно и то же, не переставая: «Я так хотела этого ребенка! Я так хотела! Я так хотела… Я же хотела…»

Ира не спала, слушала и не шевелилась от ужаса. Чувствовала, что другие тоже не спят. Даже воздух застыл, похолодел, покрылся инеем. Крики постепенно стихли.

Никто в палате не пошевелился почти до утра.

Роза встала раньше всех, ждала. Но пришли за ней только в пять вечера. Вернее, врач заходила один раз, спросила: «Не передумала?» – и, получив отрицательный ответ, ушла. Часов на шесть. Роза страдала. Хотела на все плюнуть и наесться. Выбегала в коридор, высматривала, ходила туда-сюда, приставала к медсестре. Наконец ее все-таки позвали.

Назад привезли быстро, на каталке и в другую палату. Ира видела ее в коридоре. Роза отходила от наркоза и бормотала: «Мужики – сволочи…» За каталкой шла врач. Мрачная, плотно сжав губы.

– Новенькая? – с состраданием спросила одна из пациенток.

– Так… – врач махнула рукой.

В тот же вечер Роза ушла. Перед этим долго бегала по палатам, искала Надежду Михайловну, очень хотела ее отблагодарить конвертиком, как и обещала при поступлении в больницу. Но врач, сославшись на срочную операцию, конвертик не взяла.

Спустя неделю на плановом осмотре Иры узист, глядя пристально в монитор, произнес одно слово, которое меняет мир. Ну, хорошо, еще и междометье:

– О, подрос…

Значит, все-таки не ложная, самая настоящая!

Вот он. Момент. Самого настоящего. Абсолютного. Осознанного. Счастья.

Можно чувствовать себя счастливым, но не осознавать этого, растворившись в моменте. Потом, спустя много или мало времени, вдруг придет понимание – это было оно. У Иры такого багажа было достаточно.

А вот когда одновременно испытываешь и осознаешь каждой клеточкой мозга, не было.

Случилось впервые, в городской бесплатной больнице, принимающей всех подряд (в коридорах рассказывали ужасы про бомжей и гастарбайтеров) по скорой.

Оказалось, для счастья нет неподходящих мест.

Миша приехал забрать ее после выписки, хотя до дома от больницы было совсем недалеко. Но муж был категоричен: нечего толкаться в транспорте, там одни бактерии.

Она запомнила каждую минуту той дороги, все детали были слишком отчетливыми. Осталось только собрать их и перенести с натуры на ткань памяти, ярким набивным узором. Дополнить еще вышивкой из звуков, такой же объемной.

Остановка и люди на ней. У каждого своя жизнь и мысли в нескольких головах роятся вот в эту самую секунду. Можно сказать, банальность. Но как часто мы замечаем это лично? Когда это успело стать банальностью? Вот-вот. Получается, банальность только с чужих слов. Люди на остановке, конечно, торопятся, смотрят пристально вперед: не выплывает ли из-за горизонта широкая морда автобуса? Мужчина в строгом костюме раза два уже выбегал на проезжую часть, щурясь вдаль. Ругнулся, вернулся на место. Забавный.

Подросток в выпуклых наушниках, мешковатой кофте и огромных брюках. В советском детстве такое носили от бедности, называлось «мама на вырост купила». И в ближайшие два-три года на обновку можно было не рассчитывать. Начинал носить по парусу на каждой ноге, а заканчивал – бриджи. А теперь вот мода. Эх, не знали те советские дети, какие они модники были! По каждой брючине подростка ровно до колена ползли полосы от капель, которые летели с асфальта из-под огромных ботинок.

Днем слышен голос города. Переплетение звуков птиц, машин, сирены, обрывков музыки. Где-то тише, где-то громче. На каждой улице идет свой рассказ.

Окна домов всегда заставляли Иру замирать. По состоянию занавесок она любила строить догадки, кто и как живет в квартире. Вот белый тюль висит ровными волнами во всю ширину окна, а воображение сразу рисует интеллигентную пожилую пару за круглым деревянным столом со скатертью и чашками в горох. Жалюзи или римские шторы, скорее всего, скрывают молодую активную семью, с маленькими детьми. Внутри светлая современная мебель, по полу разбросаны игрушки. Занавески небрежно скошены в сторону или где-то провисают, потому что оторвалась петля, или болтаются тряпкой в середине окна… Про такое фантазировать неинтересно.

Мамочки с колясками. Как их, оказывается, много! И беременных! Не замечала раньше. Настоящий беби-бум!

Дома Иру ждала чистота и свежие продукты в холодильнике.

– Мишаня, мне очень приятно, – улыбалась она, совершенно ошалевшая от счастья.

– Да ладно… Хотел тебе еще икры купить, рыбьей, чтоб пожарить. Но на рынке какая-то не очень свежая с утра была. Я договорился с мужиком там, завтра утром приеду, он достанет свежак. Так что буду кормить тебя жареной икрой!

– Как это?

– Ты что, никогда не ела?

– Не-е-ет.

– Ну ты даешь! Это же такой цимес! И еще там столько белка и полезных разных элементов! Больше, чем в мясе. Это ж мальки. Самый концентрат. Беременным очень полезно. Для ребенка, чтоб у него там все формировалось хорошо.

Только бы не спугнуть этот момент! Вот этот самый! Лавину заботы и внимания! Ира могла только молча улыбаться, оглушенная эмоциями. Она была готова есть что угодно, лишь бы все это длилось как можно дольше.

Не иначе как прочитав ее мысли, Миша умчался в комнату и вернулся с длинной, похожей на колбасу подушкой, метра два, в нежно-персиковом чехле.

– Вот, смотри! Еще что добыл! Подушка для беременных. Говорят, очень удобно. Когда живот большой, с ней спать… Не понимаю, правда, как именно, ногу, что ли, на нее закидывать? Там инструкция есть. Разберемся.

Утром Миша, как и обещал, сходил на рынок и принес три килограмма рыбьей икры. Переложил всю массу на большую сковороду. Масса расползлась в лепешку, похожую на те, которые готовят в тандыре. Ира наблюдала за приготовлением диковинного блюда, которое шкворчало и булькало. Миша как алхимик кружил над сковородой, предвкушая свой триумф.

– Мммм, вкусно… – искренне оценила Ира, – я и не думала, что есть такое блюдо.

– То-то! Я тебе покажу высокую кухню!

– Только куда так много? Я лопну.

– Тебе надо питаться за двоих. Не халтурь давай.

Ира послушно съела всю тарелку.

– Года три назад я гостил у друзей, там жена была беременная. Тогда я узнал про рыбью икру, – у Миши был вид обладателя тайного знания. – То есть я и раньше знал, мама готовила в детстве, но что она полезна для беременных, ну то есть прямо кладезь полезных веществ, узнал только тогда. Друг жарил своей жене икру три раза в неделю вроде. Или около того. А она уплетала. Это была такая картина, конечно. Такая идеальная семья в ожидании малыша. И я тогда подумал, что, когда моя жена будет беременна, тоже буду кормить ее икрой рыбы. Да вот, идея во мне засела. Детский сад, конечно, но зато сегодня она реализовалась. Ну скажи, что может быть круче этой икры?

Только то, что он не упомянул свою первую жену и первого ребенка. Значит, она не ела икру, это эксклюзив для Иры. Значит, три года назад он мечтал о другой жене и о ребенке, а бывшая не попадала в его мысли о будущем. Все-таки зря Ира так заводилась на ее счет. Стоило быть спокойнее. Но как все-таки приятно это признавать!

В их с Ирой собственной умилительной картине был еще совместный кинопросмотр, лежа на диване. Добрая комедия. Рука в руке. Чашка свежего чая рядом. Выходной день. После кино по плану прогулка в парке. А пока… кружится голова.

Дурнота.

Кружение усиливается.

Волна внутри.

Темно в глазах.

Ира вскакивает и мчится в ванную, где практически выворачивается наизнанку. Мучение длится долго. Голова горит. Живот режет. Она лежит на плитке, прерывисто дышит. В предсмертных судорогах – не иначе.

За дверью стоит Миша.

Ира выползла время спустя, ей в нос тут же ударил запах рыбы с кухни, она прикрыла рот рукой и взмолилась:

– Закрой дверь на кухню! Скорее… проветри!!!

– Плохо?

– Угум…

– Облом, да?.. Рыбная икра – не?

Она застонала, закрыла рот рукой и юркнула назад в ванную.

Так у Иры начался страшный токсикоз и пожизненная непереносимость жареной рыбной икры. К тому же всю беременность при звуках слова «рыба» (а также всех производных от него) ей становилось дурно, а глаза как по команде искали ближайшую уборную.

Особенно тяжело пришлось первые три месяца. Она не могла есть вообще. Тошнило от запахов. Медсестра с капельницами, казалось, поселилась в их квартире. Ира таяла, Миша паниковал: вместо набора веса жена стремительно худела, на растущий живот не было даже намека!

Оказалось, он очень озабочен нормальным развитием плода (и это вполне понятно), а еще здоровьем в принципе, чего, надо сказать, раньше Ира за ним не замечала. По крайней мере, в такой степени. Первые дни он таскал жену на прогулку дважды в день, несмотря на протесты. Потом сдался, видя, как она от слабости еле волочит ноги, а вернувшись, падает в коридоре без сил. Но это его страшно беспокоило.

– Ребенок должен получать кислород. Это же очень важно для его мозга, нервной системы. Для развития. Недостаток кислорода может плохо сказаться…

– И откуда только ты все это знаешь? Давай-ка не будем о плохом. Пройдет токсикоз, буду гулять целыми днями. А пока он такой маленький, что кислорода хватает.

Так и случилось. Ровно на третьем месяце дурноту и слабость как рукой сняло! Ира стала хорошо есть, много гулять, очень много спать, одним словом, радовала мужа на все сто!

И себя тоже порадовала: сшила два платья, когда живот стал резко расти. О том, чтоб купить, даже мысли не возникло. Разве может готовая вещь, сделанная кем-то другим, помочь ей пережить эти месяцы, передать то, что она чувствует? Только не сейчас! Руки сами выбрали в магазине тканей мягкий батист, цвета слоновой кости с фактурной вышивкой в форме горошка, и воздушный лавандовый муслин. Таким было ее ожидание.

Дальше сами собой в голове возникли две модели – летящие и женственные, с красивыми оборками, подчеркивающие особенность случая, по которому надеты наряды. Таким было ее настроение.

Во дворе собрала букет комплиментов, а потом шла по улице, ловила на себе улыбки прохожих и одобрительные взгляды. Сияла! Ощущала, как ткань при ходьбе деликатно касается ее ног, плечи заботливо прячет от солнца и струится, как шепот воды, по округлившемуся животу, создавая уют тому, кто там спит. Таким было ее счастье.

Родилась дочка, Полина. Имя пришло откуда-то вдруг, незадолго до родов, тут же понравилось обоим родителям, другие варианты решили даже не перебирать. «Мягкое, певучее», – заметил новоиспеченный отец.

Вернувшись домой, молодая мама нашла в комнате невероятной красоты детскую кроватку с балдахином. Белоснежную, с разноцветными бабочками. Рядом на стене – в тех же тонах памятки, заботливо распечатанные Мишей: режим дня младенца, стикеры для записей и номер телефона некой Натальи Васильевны.

– Кто такая эта Наталья?

– Это педиатр. Очень хороший. Мне друг посоветовал. Будет приходить к тебе прям домой. Еще сама можешь ей звонить в любое время. Если не понравится, скажи, я найду другого. Чтоб ты по поликлиникам не моталась.

Рядом на стуле лежала стопка пеленок.

Так выглядит забота, и так бывает только дома. Как в детстве, почти все вопросы решал папа, теперь это делал муж.

Поленька оказалась на редкость спокойным ребенком, даже колики, которыми все так пугали в роддоме, обошли ее стороной. Малышка исправно ела отмеренную дозу, не просила добавки, быстро вошла в режим. Ночью первые четыре месяца просыпалась один раз, но не кричала, а деликатно кряхтела. После еды моментально засыпала снова. Ближе к полугоду перестала тревожить родителей и по ночам, спала подряд шесть-семь часов, чем приводила в восхищение всех, кому бы об этом ни рассказывали.

Ира порой чувствовала даже какую-то неловкость, слишком уж хорошо у нее все. Перед изможденными мамочками на детской площадке, ошалевшими от своих отпрысков, ей было неудобно за беспроблемную Полечку. Перед неустроенной, неприкаянной Викой – за Мишу.

Подруга как раз переживала завершение их с Сереньким истории любви. Завершилась она, как и следовало ожидать, трагически. А если говорить уж совсем откровенно, то по-свински со стороны Серенького. Очередная командировка сильно затянулась, Вика тосковала, довольствуясь редкой перепиской с любимым. После работы скиталась по городу, не находя себе места. И вдруг встретила его в кафе с новой девушкой. То, что это не дочь, не коллега, не сестра, было слишком очевидно. Ни минутного сомнения! Он заметил Вику, но не подошел, даже вида не подал. А через два часа прислал сообщение с объяснениями: он давно хотел рассказать… его накрыли чувства… ничего не мог с собой поделать… ты хорошая… но она – это другое… прощай и прости.

К счастью, в этот раз Вика пришла в себя довольно быстро. И даже не плакалась на плече особо.

Может, Ира просто не заметила, ведь теперь на ее плече была светлая головка дочери. А на стуле рядом с кроваткой каждый день лежала свежая стопка детской одежды.