В знаменитом банкетном зале, под часами, на тринадцатом этаже ночное собрание Домов Изнанки перетекло сначала в завтрак, потом в разгульный обед, но ощутимых результатов не принесло. Петр Иванович Кондашов благосклонно кивнул музыканту, самому стойкому из нанятой труппы. Провел пальцами по белоснежной колонне, напоминавшей диковинный стебель какого-то внеземного растения, и решительно вышел на открытую террасу отеля «Пекин».
Отсюда, как писали в путеводителях, открывались альбомные виды на исторический центр Москвы, в том числе и на семь высоток, возведенных по сталинской прихоти. Кондашов выбрал террасу, с которой был различим стройный силуэт «Ленинградской».
Профукали гостиницу, иначе не скажешь. Запредельный источник силы, узел магических меридианов, издревле отмеченная земля, на которой воздвигли трансформатор с антенной, увенчанной рубиновым усилителем. Каждая из семи башен транслировала на лицевую сторону столь мощный магический импульс, что он покрывал собой территорию на многие километры в диаметре. Теперь, когда найдено седьмое со-здание, проклятая полусфера замкнулась.
Купол давил ощутимо, даже Кондашова потряхивало. Казалось бы, цель Изнанки – новые переговоры с кромешниками, попытки отстоять привилегии. Но нет, проявился азиатский след, как-то местами, частично. Не бывает такого в темной Москве, чтоб никто ничего не видел! Обязательно попадались мелкие мушки слухов, намеки, отголоски, гремучие сплетни, дрожали на тоненьких нитях сплетенной Кондашовым шелковой сети.
А сейчас паутина молчала. Никто, ничего, ни о чем.
Как говорила Кларисса, «жесть»!
Клара оказалась единственной, кто добыл мало-мальски весомый козырь. Она связалась с Тамарой, скрывавшейся от брата в лесах Подмосковья. Новый любовник Тами был певцом из Южной Кореи. А на кратком письме, подброшенном в номер, Тамара запомнила вензель: переплетение диких трав и змея, ползущая среди стеблей. Кореец даже письма не читал, увидел загадочный вензель и кинулся собирать чемоданы.
Это наводило на мысль, неутешительную, опасную, но конкретика лучше догадок. Кто-то грозный в Россию пожаловал, наделенный великой силой.
Вот спроси любую нечисть России: кто таков Кондашов? Намекни парой слов на Дом Иллюзий, паутинку нарисуй в уголке письма. Кто честь отдаст, склонится почтительно, а кто и в землю мордой падет, моля о пощаде и милости. Что говорится, слава – дым, но летит впереди паровоза.
Тот кореец знал, с кем имеет дело. Он же не Грига Воронцова боялся, он испугался забавного вензеля с травками и змеюкой. А где его искать? Непонятно. Кларисса говорит, на каких-то дачах, но, если Тами напугана, ее нереально выцепить. Тамара умеет прятаться, сматывать реальность в защитный кокон. Каждый день в этой гонке играет против, быть корейцу иссушенному до дна, с вырванным сердцем в обломках ребер. Ах, если б его спасти! Он бы все на радостях рассказал…
Мечты, господин Кондашов.
Весь подконтрольный Северный Жуз преданно бьет земные поклоны, но молчит, упрямо молчит! Миндальные глаза приезжих исподов расширяются при словах о змее, а подлые рты замыкаются намертво. Даже здесь, в «Пекине», в центре Москвы, травы и змеи вызывают трепет. Остальные просто не в теме – ни кавказские кланы, ни цыганские таборы. В Доме Веселья лишь жмурятся, мол, не наша забота, гость дорогой, но, если какой слушок, конечно, Петр Иванович, дурмана и девок не пожалеем, лишь бы выведать информацию!
И с Седьмой получилось глупо. Кондашов взглянул на гостиницу и мысленно застонал. Внучка Софи Вознесенской! Он ведь сразу понял, что дело нечисто, вычислил исподнюю душу, познакомиться решил, присосаться. Нужно было деликатнее и бережнее. Работу предложить хорошую, белую, деньгами приманить, окутать богатством. Чтобы не было нужды убегать вместе с Григом, чтобы стала Аля ручной, ластилась к хозяину, ждала подарка. Там бы и с гостиницей проблему решили, обернулась бы башенка Лицевого корпуса главной цитаделью Изнанки!
Нет же, полез напролом, голову потерял… Как жаль!
До сих пор является в сладких снах, как облизывает языком черные розы татуировки, забираясь все выше по локтю. Вкусные эмоции, запредельные. Будто не он, а она роковую метку оставила, расцарапала ноготками сердце…
Внутри банкетного зала кто-то расшумелся, поднялся грай, точно спугнули стаю ворон. Сложно с братьями из солнечной Азии и с горделивых Кавказских гор, вечно бахвалятся, что-то делят, обиды древние вспоминают. Все время пытаются обмануть – не по злобе, по торговой привычке, без которой базар не базар! Жаркое солнце, жаркая кровь, все с избытком, все чересчур. Если обед, то ломится стол, можешь забыть о диете и спорте. Если же драка, то сразу ножи и кровная вражда на пять поколений.
Вот и сейчас Северный Жуз, союз азиатских исподов, суетно ищет, куда примкнуть, за кем померещится главная выгода.
Новый крик, немного испуганный. А вслед за ним понеслось, как из помойной ямы:
– Э, братишка, спрячь балалайку! Достала китайская тягомотина. Умеешь на домбре, вот скажи, смогёшь?
– Успокойся, брат! – Кто-то встал на защиту ни в чем не повинного музыканта. – Хорошо играет, душевно. Ты чего обкурился, родной, чем кальян заправлял, поделись, а? Разве ж то балалайка? Совсем ты фармазон некультурный.
– Кто некультурный? – взъерепенился первый. – Я некультурный? А ты кто такой?
Слабо тренькнули струны. Кондашов вздохнул. Нужно спасать артиста, пока не попал в замес. Ведь и в самом деле играл хорошо, расслабляюще, ненавязчиво. Под такую музыку приятно думать и обсуждать вопросы государственной важности.
Дверь на террасу открылась, выпустила на волю кумар от кальянов, скопившийся под потолком. И злосчастного музыканта. Тот жадно втянул свежий воздух, прижимая к груди семиструнный цинь. Заметил Кондашова, засомневался, оглянулся на полутемный зал. Петр Иванович улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. Таланты и поклонники, пьеса в двух частях. На ловца и зверь, мой драгоценный.
Труппа артистов подобралась крутая. Танцовщиц быстренько расхватали, растащили по кабинетам, а вот музыканты держались долго, отрабатывая гонорар. Они оделись на древний манер, будто ограбили костюмерную очередной китайской дорамы. Длинные халаты-ханьфу с расшитыми поясами и летящими рукавами, в которых, если верить дорамам, умещалось полмира и кошелек в придачу. Тонкие ткани покрыты вышивкой, такой легкой и утонченной, что хотелось приблизиться и рассмотреть, изучить каждый стежок. Кроме ханьфу на всех музыкантах были изящные полумаски, то ли чистое серебро, то ли умелое серебрение, имитация старины.
Кондашов, выбирая репертуар, заказывал не песни, а набор инструментов, точно прораб в строительной лавке. Были пипа, бамбуковая флейта-дидзы, флейта-сяо, шен. И конечно, гуцинь, разве можно обойтись без китайского чуда, названного «драгоценностью мудрецов»! Он-то и оказался самым стойким из всех. Вернее, его владелец.
Петр Иванович прищелкнул пальцами, и мгновенно один из столиков на безлюдной и тихой террасе накрыли расшитой скатертью и уставили кувшинчиками с вином, чашками с рисом, овощными закусками.
– Проходите, любезный, – позвал Кондашов. – Располагайтесь где вам удобнее. Дайте отдых чудесным пальцам, извлекающим столь дивные звуки. Выпьем по чашке вина, любуясь ослепительной панорамой.
Музыкант чуть запнулся, но спорить не стал: поклонился – согласно образу, под прямым углом, сложив руки в кольцо. Бережно пристроил в сторонке гуцинь, присел, оправив рукава халата.
Лето в Москве, а несчастный китаец с эдакой кучей тряпья на плечах! Даже Кондашов скинул пиджак, оставшись под солнцем в светлой рубашке с расстегнутым воротником. А этот бедолага – в ворохе тканей да еще и в маске на пол-лица! Интересно, как в этом костюме в древности в туалет ходили? И сейчас-то проблемно на унитазах, а тогда, в отсутствие современных удобств, – в белых шелках по выгребным ямам?
– Жарко, – признался наймит, верно истолковав любопытство хозяина.
Голос бархатный до мурашек, ниже, чем ожидал Кондашов, при эдаком хрупком телосложении.
– В древности все было слишком, что на Западе, что на Востоке. У нас ткани одна на другую, вроде термоса для тела под нещадным солнцем. А как справлялись железные рыцари, идущие крестовым походом? Каково им было в песках Палестины?
Кондашов самолично взял в руки чайник, наполнил чашки прозрачным вином. Предложил гостю палочки и закуски.
Тот кивнул с благодарностью, приподнял чашу, благословляя московского барина, хозяина исподнего Дома. Но едва пригубил, поставил на стол, жадно набросившись на закуски. Ну конечно, это Москва златоглавая успела и позавтракать, и пообедать. А несчастный гуцинист все играл и играл, пачкая кровью струны из шелка.
– И как на ваш современный вкус все излишества старины дремучей? – Кондашов благодушно подвинул тарелки поближе к изможденному музыканту.
– Чертовски неудобно, – признался тот, звеня по фарфору чашки изящными палочками из бамбука. – Рукава – сплошное мучение. Это в фильмах все красиво и просто: ткани развеваются по ветру, подчеркивая стать героя. И оружие, и место хранения, и салфетка после обеда. А по жизни вечно – то макнешь не туда, то вокруг руки обмотает, будто сам себя спеленал. И подол еще, не порвешь, так споткнешься. Но что поделать, дорамы рулят, посетители жаждут аутентичности.
Он очень складно говорил по-русски, лишь слегка смягчал и тонировал звуки. За серебряной маской не разглядеть, кто там спрятался в глубине: закрыты и нос, и скулы, видна только нижняя часть лица и темные глаза из щелей-бойниц. Но по шее, по ярким красивым губам и по тонкому контуру подбородка рисовался некто весьма привлекательный, что лишь раздразнивало аппетит.
– Маску не снимете? – предложил Кондашов, жестом намекая на жаркое солнце. – Здесь ветерок, будет полегче.
– Мне уже лучше, – улыбнулся гость, хорошо улыбнулся, радостно, видимо, утолил первый голод. – А маску нельзя снимать по контракту, пока не останусь совсем один. Тот, кто привез нас в Москву, – голос стал тише и намного серьезнее, будто бы китайский артист опасался прослушки в отеле «Пекин», бывшей вотчине НКВД, – в общем, он заставил поклясться, что мы никому не откроем лиц, даже товарищам по проекту. Пока лик остается в тени́, Тени не овладеют телом.
Кондашов вздрогнул и всмотрелся внимательнее. Что ж, неведомый торговец искусством выиграл первый раунд: серебро хорошо экранировало, защищая владельца от сторонней магии. Любопытство уже зашкаливало.
– Имени тоже не назовете? – спросил Петр Иванович конспиративным шепотом.
Музыкант рассмеялся и допил вино.
– Синг Шё, но прошу, сохраните секрет. Это творческий псевдоним, переводится как Звездный Змей.
Кондашов снова наполнил чаши.
– Вы ведь слышали, кого я ищу. Не могли не слышать, не так ли?
Синг Шё напряженно кивнул. Прислушался к каким-то загадочным звукам, то ли внешним, то ли внутри себя. И порывисто встал из-за стола.
– Осталось пять минут, и контракт закрыт, уважаемый господин Кондашов. Вы заказывали труппу до трех часов. Продления договора не будет.
Петр Иванович оценил и порывистость, и намеки. Синг Шё мог просто соврать, сослаться на усталость, в конце концов. Молодой китаец хотел сотрудничать!
– Тогда сыграйте мне напоследок, – ласково предложил Кондашов. – Что-нибудь изящное для созерцания этих прекрасных видов. Я где-то читал, что игра на гуцине – один из способов духовной практики. Так захотелось постичь искусство! – И положил на столик визитку.
– Я даю уроки, – улыбнулся Синг Шё, краем глаза взглянув на кусочек бумаги. – Напоследок, говорите… Ну хорошо. Поиграем, господин Кондашов.
Синг Шё вскинул цинь на соседний столик стремительным, отточенным жестом, будто вытащил меч из ножен. Коснулся шелка сбитыми пальцами, вызывая вибрацию струн. Потекла мелодия, пролилась на Москву, наполнив спокойствием и прохладой, будто летний прозрачный дождь. Словно кто-то омыл стекло, сквозь которое Кондашов слишком долго смотрел на родные пейзажи. Все засияло, пробужденное звуками, заискрилось, задышало беззаботно и радостно.
Впервые за очень долгие годы Кондашов почувствовал себя свободным. И от забот, и от собственной силы, точно скинул с груди поминальный камень.
Но мелодия затихла, и чужая иллюзия осыпалась пылью с натруженных плеч.
– Вы улыбнулись, – заметил Синг Шё. – Что услышали, господин Кондашов?
Это звучало как вопрос на экзамене: ответишь правильно – заслужишь доверие.
– Я увидел, как сталинские высотки – эти здания, там, вдалеке – обернулись крутыми горами, уходящими в небеса. А дороги внизу стали реками, величавыми и могучими.
Синг Шё помолчал, кивнул.
– Я сыграл вам старинную песню, Gāo shān liú shuǐ, «Высокие горы и текущие реки». Так в древности мастер Ю Боя, играя мелодию на гуцине, узнал в молодом дровосеке по имени Чжун Цзычи родственную душу и друга: тот понял его музыку без лишних слов. Что ж, я отвечу на ваш вопрос, только умоляю, не здесь.
– Адрес устроит? – спросил Кондашов, ткнув пальцем в прямоугольник визитки.
Синг Шё с подозрением огляделся. Торопливо кивнул, закусив губу.
– Вы на машине? – спросил гулким шепотом. – Заберите меня со служебного входа. Но учтите: мои уроки вам обойдутся недешево.
Петр Иванович довольно кивнул. Вокруг головы молодого китайца уже собрались лоскутки паутины. Скоро она заплетется в кокон, и неясно, кто заплатит дороже!
– Только халатик оставьте, – улыбнулся он гуцинисту. – Я тоже ценю аутентичность.
Человек в подземелье жалко скулил, уже не пытаясь порвать кандалы. Или нечеловек? Кто теперь разберет?
Кто различит в ошметках мяса, в груде ребер, прорвавших кожу, в переломанном позвоночнике былого красавца-гардемарина, гордость противуисподней роты? Всего-то и было грехов у парня: четырежды отправлен на гауптвахту за чрезмерную любовь к питию и амурным приключениям в чужих альковах. Вроде спьяну болтал супротив Петра, и сие попало в доносы. Кто-то крикнул в запале: «Слово и дело!» – и судьба болтуна решилась. Только из лап князя-кесаря Федора Ромодановского перехватил штрафника и пьянчугу заступник всеблагой Яков Брюс «для тайных дел государевых». И вот они, дела сии тайные. Подобной муки и под самоличными пытками главы Преображенского приказу и обер-палача Ромодановского не постиг бы несчастный курсант.
Жизнь в нем еще теплилась, еще трепыхалась, мозг продолжал стучаться в виски, но сердце в груди взорвалось, будто жгучий порох в мортире, чей ствол поражен пустотами.
Страшно до судорог, до спазма горла.
Они видели, как курсанта заковали в кандалы посреди мрачной залы – аккурат по центру обширного круга, исчерканного колдовскими знаками. Граф прорезал те руны в холодных камнях, пальцем прорезал, горящим, как огнь. Знаки пылали, что жидкий металл, пламя факелов металось под столь сильным ветром, яко ж штормовые грозные вихри, а на деле было так тихо, что за горло хватало удушьем. В глотку несчастного влили силком эликсир из стеклянной бутыли, отчего он завыл, изрыгая пламень, а вены вздули, взбугрили кожу. Чаротворный яд побежал по жилам, и от адовой боли курсант задохся, опосля стал рвать цепи, что тонкие нитки, почти вырвался, но тут сердце не сдюжило, разлетелось бомбой в клочки, выворачивая наизнанку тело.
Их осталось в застенках – пять душ заклейменных, измученных виденным зверством, а пуще – ожиданием собственной казни и равнодушием командора. Граф не жалел лихого курсанта, горевал лишь о сорванном эксперименте, исследовал увечное тулово, сотрясаемое в конвульсиях. Так дергает тела на поле сечи, когда сносит головы летящим ядром, а ноги продолжают бежать в атаку и руки сжимают кровавый клинок.
Товарищи жались подальше к стене, но Андрей Воронцов, упрямый узник, сидел у самой решетки. Наблюдал, искал способ к спасению, подстерегал малый шанс к побегу.
– Снова неудача, min her? – спросил голос откуда-то из теней, заползавших все сильнее в территорию круга. – Сколько солдатушек тебе надобно, чтоб подобрать верный ключ? Не дается тебе коварная табула нашего друга с брегов Альбионовых?
– На все воля Господа, государь. Озарит и меня благим пониманием, – отвечал не в меру задумчивый Брюс. – Совестно людей божьих пытать, но иначе как дознаться до истины? Встретился я, герр Питер, в слободе с одним китайским торговцем. Обещал тот порыться в ненужном хламе, вдруг да найдется решение…
– Китаец, значит? – взвеселился голос, принадлежавший Петру, коего рискнул Воронцов, младший курсант Навигацкой школы, назвать с похмелья «самим Сатаною». – Ох, тянет, Якушко, тебя на Восток, хоть и все пути пробиты на Запад, от дремотной Азии к европейской мысли…
– Мнится мне, что ответы там. Не сладить Западу без Востока, ибо в слиянии сила великая. Не хватает европейскому разуму восточной души и хитрости…
– Отец?
Андрей Воронцов встрепенулся и с трудом разжал закаменевшие пальцы, впившиеся в подлокотники кресла.
Григорий проявился в полумраке башни и внимательно осмотрел главу ордена: нет, все в порядке, пока не издох.
– Где ты шлялся? – сварливо спросил Сухарь. – Умчался, дозволения не спросив, дома не ночевал. Великую волю заполучил? Полагаешь, хватит силенок в открытую со мной насмерть сразиться?
Григ привычно включил игнор на брюзжание старика. Каждый раз реагировать – жизни не хватит. Зачем тратить нервные клетки? Но сегодня хотелось узнать о событиях прошлых дней. А значит, придется многое вытерпеть.
– Вчера ты говорил о драконе, прилетевшем в Москву с Востока. Что ты знаешь о нем? Помнишь те времена, когда Брюс колдовал в нашей башне?
– В моей башне! – моментально взорвался Сухарь, еще придавленный обломками памяти. – В башне, где Брюс, подлец и палач, пытал курсантов Навигацкой школы, увечил моих товарищей! Что мы ему сделали? В чем провинились? Учились всему, что было дозволено, в холодных продуваемых классах, где зуб на зуб едва попадал. Согревались иногда питием заморским, зеленым вином да телами горячими…
– Я спросил про дракона, – напомнил Григ, обрывая доклад о забавах курсантов. – Верно ли, что Яков Брюс познакомился где-то с китайцем? Слышал еще про японца, которого Брюс взял под крыло: экспедиция нашла того на Камчатке, вырвала из лап камчадалов. Этот тоже подходит на роль дракона.
– Японца не знал, – отмахнулся Сухарь, разобиженный равнодушием сына. – Того б на порог не пустили, не то что в подвалы башни. Да он и исподом-то не был. Вроде языку обучал японскому, переводчиков готовил для государя. Впоследствии окрестился Гаврилою. А вот китаец… Китаец был. Красивый и странный ликом, что ангел. Кожа белая, брови густые и волосатости нет на лице. Глянет из-под пушистых ресниц – сердце сбивается с ритма. Брюс говорил, на китайских картинах небожителей так малюют.
– Китаец – дракон? – надавил Григорий, равнодушный к чужой красоте.
– Дракон, – подтвердил Сухарь. – Непохожий на европейского, одноглавый, летучий и изрыгающий пламя. Он летал, будто скользил по потокам, опираясь гибким телом о воздух. То ли змей, то ли ящер доисторический, морда рогатая да усатая. Я-то сразу учуял исподнюю мощь, а вообще по сей день благодарен: когда граф привел того в подземелье, из узников оставался лишь я. А он отсрочил мою погибель.
– Отсрочил? Каким же образом?
– Ох, сынок, – рассмеялся Сухарь, – ты сегодня любопытен без меры. Чем отплатишь за отцовскую доброту? Дракон отыскал для Брюса безделицу, оказавшуюся обломком табулы, что хранилась в Англии у Ньютона. Объединив две половинки, они разгадали секрет заклинания, оттого я жив до сих пор, Григорий.
– Записи хранились только в Сухаревой башне?
– Часть магических дневников я не успел захватить: Брюс их спрятал после смерти Петра в Подмосковье. Ты ведь сам откопал те бумажки в двадцать девятом году! Пытался утаить, я помню, сынок, не принес добычу в отцовские руки. Софи Вознесенская дурно влияла, расстарался ради красавицы, собственный орден привел к погибели. А знаешь ли, что творится с со-зданием, когда ломают святую башню, что проросла в его сердце?
– Вернись к дракону, добром прошу. – Терпение Грига, и без того невеликое, иссякло, как в засуху мутный ручей. Из ногтей проросли ярко-желтые нити, оплетенные багровым сиянием.
– Напугал! – вновь развеселился Сухарь, заскрипел в своем кресле, заплакал от смеха. – Что ты можешь, никчемный, против меня? Ни знаний, ни силы – гонор один. От Тамары и то больше пользы. Ладно, уважу твое любопытство. Брюс отправил письмо Ньютону, где рассказывал обо всех шагах, приведших к удачному эксперименту. Да только англицкий маг к той минуте сам откинул копыта. Иронично, не так ли, сынок? Возможно, валяется это письмо в каком-нибудь пыльном королевском архиве. А что до дракона – я бился с ним, тяжко ранил аспида азиатского. Надеюсь, издох по дороге в Китай. В этом месть Сухаря за погибших товарищей: я отнял у Брюса лабораторию в башне, выселил прочь Навигацкую школу и новоявленное Бюро Кромки. Я прибрал к рукам бумаги фельдмаршала, пока тот рыдал над телом Петра в промозглых дворцах Петербурга. Когда Брюс умер, сразился с драконом. А тот, истекая исподней кровью, проклял меня и потомков моих. Мерзко так проклял, вспоминать неохота, что прошипел израненный гад. Что еще тебе интересно, никчемный?
– Владел ли дракон из эпохи Петра каким-нибудь инструментом? Музыкальным, я имею в виду. И зачем вернулся в Москву сегодня?
Сухарь в кои веки посмотрел с интересом, окончательно выходя из спячки. Оглядел наследника с головы до пят.
– Если спрашиваешь, значит, успел подраться. Выжил в битве – ну что ж, хвалю. Против змея выстоять трудно. Тот дракон и вправду играл на диковинном инструменте цинь. Не просто играл, а сражался звуками, совсем как ты, неразумный сын. Когда мы бились в последний раз, дракон порвал на цине все струны, но сумел оцарапать заклятием. Улетая, обещал, что потомки его придут в белокаменный город, чтобы вернуть амулет звезды. – Сухарь помрачнел, нахохлился, вспомнил о чем-то страшном, кровавом. – Если можешь, останови его, сын, нацепи ошейник, подчини своей воле. Иначе хана Москве златоглавой. А за ней и миру конец.
Синг Шё склонился над Кондашовым. Расплетенные черные волосы шелковой завесой упали на маску, почти скрывая глаза. Петр Иванович шевельнул губами, комкая пальцами простыни.
– Хотите что-то сказать? Осталось в запасе заклятие? – ласково улыбнулся Синг Шё и выдернул из головы Кондашова изящную заколку с нефритовым стержнем.
На кончике шпильки скопилась кровь и белесые кусочки мозга, которые Синг Шё слизнул языком, раздвоенным, как у змеи.
– Я предупреждал, господин Кондашов, мои уроки обходятся дорого. Вот вам еще один: охотник на дракона всегда должен помнить о чешуйчатой тени за своей спиной.
Синг Шё поднялся, оглядел ханьфу. Тонкие шелка поменяли оттенки с небесных в гранат и сливу. Любопытно, как исподняя кровь умеет разнообразить палитру.
Брезгливо скривившись, Синг Шё сорвал с себя маскарадный наряд и оказался в современном костюме: легкие светлые брюки и рубашка с оборванными рукавами. Почему высокая мода выбрала «рваный» стиль, для Синг Шё оставалось загадкой. Иногда, примеряя костюм, присланный модельером, он смеялся, настолько вещь казалась подобранной на помойке или вышедшей из смертельной драки: все драное, кое-как залатанное, с прорехами и грубыми швами. А вот сейчас этот стиль подошел. Можно сказать, слился с пейзажем.
В апартаментах Петра Кондашова разбились все зеркала, хрустели осколками под ногами, но огромные панорамные стекла отражали стройную фигуру в белом посреди разгромленного пространства. Этот лофт придется отмывать неделю, они честно постарались испортить жизнь клининговым службам Москвы. До чего сильный попался испод, кто же знал, что столько придется возиться!
Синг Шё вытер руки о полы халата, скинул ханьфу в биокамин, простер пальцы и выпустил яркое пламя, вмиг спалившее испорченный шелк.
– Неудобная одежда, но очень полезная, – поделился он с Кондашовым, все еще плетущим слабые нити, оставшиеся от сознания. – Прежде чем выпью вас окончательно, поделюсь интересной деталью. Трава на том вензеле, помните? Вы так пылко взялись за дело, собирали информацию, трясли народ, мешая наслаждаться кальяном и музыкой… Урок второй: это звездчатка. Представляете, как все просто? Звезды и змея, вот и ответ!
Синг Шё, Звездный Змей, рассмеялся, заливисто, искренне, как ребенок. Кондашов хрипел и смотрел на него, тщетно силясь сплести заклинание. Его мысли словно утекали в пробоину и кружили вокруг вскрытого черепа, Синг Шё их читал как скучную книгу.
Глава вспоминал и складывал: когда выходили из банкетного зала, многие азиаты подскочили, а затем рухнули на пол, подобострастно согнув колени и ткнувшись лбами в ладони. Предельное почтение и унижение, отчего же Кондашов принял все на свой счет? Как не заметил, что гуцинистов двое? Ночью играл один, а этот явился ближе к обеду? А когда охрана внизу попыталась отнять шпильку у мастера Синга, почему Кондашов воспротивился? Так верил в силу Дома Иллюзий? Надеялся на паутину? Где она теперь? Уничтожена, лишь клочья висят в волосах убийцы.
– Паутина в волосах? – возмутился Синг Шё. Нащупал комок, прилипший к виску, осмотрел со всех сторон и отправил в рот. – Вы же знаете китайскую кухню, глава. Мы способны съесть что угодно, в этом преимущество нашего вида. Впрочем, поговорим о деле. Этому достойному доложили, что вы ищете архив Брюса. А еще вы охотились за амулетом, утраченным в пятьдесят третьем году. Амулет упустили, а что с архивом? Есть какие-то результаты?
У Кондашова хватило сил подобрать осколок стекла. Синг Шё взглянул неприязненно, ожидая глупой атаки, но Петр Иванович удивил, сжав осколок в ладони так сильно, что на коже выступили капли крови.
– А-ля! – прохрипел он в ответ, с вызовом глядя на азиата.
– Дешевая информация, – отмахнулся китаец от женского имени. – И без вас догадался, кто стал со-зданием. Что с архивом, господин Кондашов?
Но Петр Иванович замолчал, глядя куда-то вдаль, в заляпанные кровью панорамные окна, на виды искренне любимой Москвы.
В его памяти не было места архиву, там задержались лишь боль и позор. Как он впустил за порог Синг Шё, пытаясь взять под контроль паутиной, и как неожиданно в элитных покоях запахло морем и чешуей и какой-то пикантной пряностью, отчего засвербело в носу. Он чихнул всего раз, одолев наваждение. Всего один раз – и проиграл. Жестокий китаец в изящном ханьфу закрутился, как древний воин в дорамах, воспарил над полом и внутренней силой легко отразил атаки. Не ограничился одним лишь духом, с упоением ломал и живое тело. А когда Кондашов сдержал первый натиск, призвав всю силу Москвы-реки, неприметным жестом расчехлил гуцинь и провел ногтями по шелковым струнам.
Этот звук разрубил что-то внутри, как древний маятник с отточенным лезвием: с хрустом, с чавканьем, с кровавой пеной, вдруг заполнившей рот. А гуцинь все играл, звенел каждой нотой, от вибрации лопнули зеркала. Довершением атаки стала заколка, вынутая из пучка волос – имитации древней прически. Нефритовый стержень легко пробил череп, словно листок бумаги, и вонзился в точку покорности, превращая Кондашова в марионетку.
Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией.
Синг Шё, не касаясь пола, аккуратно облетел развороченный стол, сдвинул картину, погладил сейф, надежно упакованный в стену:
– Скажете шифр, глава?
Челюсти Кондашова сомкнулись, захлопнулись, будто капкан. Больше ни слова, ни звука! До чего же упрямый испод. Хотя – он глава верховного Дома. Вот только не льву тягаться с драконом.
Синг Шё коснулся струны гуциня.
Словно что-то взорвало пространство вокруг, все ожило, зашевелилось, вернулись звуки и запахи. В апартаменты вбежала охрана во главе с секретарем Василевским.
– Эй, – удивился Синг Шё, – исподние правила едины для всех! Этот скромный воин в честном бою победил главу Дома Иллюзий. Отныне у вас новый хозяин.
– Ну конечно! – ответил нахальный голос, опутанный паутиной. – Глава выживет, а вот ты – покойник!
– С наследницей еще не встречался, мразь!
– Может, сразу кромешников вызвать?
Синг Шё улыбнулся этой горячности, граничащей с неприкрытой трусостью. Ну и глупостью, безбрежной, как океан.
– Неужели и здесь в ходу старинные ритуалы? – обратился он к Василевскому, вставшему чуть в стороне от толпы. – Вы хотите последовать за главой? Ну, извольте.
Струны гуциня дрогнули, опрокинули тишину убийственной звуковой волной. Синг Шё кинулся в бой, вырезая всех, превращая сверкающий небоскреб в царство смерти и разрушения.
– А-ля!
Я вздрогнула от острой боли внутри. Сердце резали на кусочки, будто сквозь него прорастала пятилучевая звезда. Рот раскрылся в отчаянном крике, но звуки не пробили барьер – горло перемкнуло от ужаса, должно быть, только поэтому я не рассталась с остатками булочек, съеденных в МГУ. Запястье под браслетом горело – его явно пытались отрезать, кромсали безнадежно тупой пилой, невидимой на лицевой стороне. Кто? Не получалось понять. Какое «понять», я не могла даже думать! Тянулась рукой к экстренной кнопке, а по стеблям татуированных черных роз стекали капли лиловой крови.
…Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией…
Кондашов, оставивший метку на роковой готической свадьбе, впускал меня в свое тело сквозь рану, пробившую запястье насквозь.
Я увидела залитый кровью лофт, огромные окна в лиловых разводах – те самые, из мерзких иллюзий, что ткал для меня сладострастный паук. На полу столько трупов, что крутит спазмами, хочется не смотреть, не знать… Но я не смею закрыть глаза, смотрю вместе с вампирским дядюшкой, любителем съесть талант на десерт.
Меня бережно поднимают на руки и несут куда-то к стене. У того, кто несет, лицо манекена, оттого текущие слезы взрезают кожу, словно ножи, оставляя то ли дорожки соли, то ли шрамы на гладких щеках. Внутри манекена нет музыки, лишь гудящая пустота. Не человек, программа, созданная для службы хозяину. Владелец поменялся, и систему глючит, подтекает электролит «железа»…
– Это где ж таких делают? – улыбается тень в изящной серебряной маске. – Тонкая работа, шедевр. Знаете, господин Кондашов, у нас тоже забавляются с марионетками, но те больше похожи на зомби, тупое, неразумное месиво. А тут – упаковка и содержимое на высшем уровне магии!
– На пятом конвейере фабрики Гордона.
Манекен открывает рот, выдавливает слово за словом.
Я молчу, я слушаю мысли, звучащие в голове Кондашова, его прощальный поклон со-зданию, не захотевшему стать десертом.
Прости… Прощай…
Что ж, самое время. Лучше поздно, чем никогда.
Позаботься о Кларе, она так молода…
– Сетчатка глаз и отпечатки, тайные панели слева от сейфа.
– Так вы – ключ, господин Кондашов? Глупо все замыкать на себя. Недоверие – путь к провалу. Впрочем, милосердие тоже.
Панель с сенсором ближе, ближе. Загорается тревожная кнопка. Оттого ли, что глазами главы смотрит девочка из метро? И не только мое сознание в этот миг срастается с Кондашовым? Я сама перетекаю, мыслями, чувствами, впитываю боль, досаду и страх, надрываюсь злобным бессилием и тоской по погибшему Дому!
В сейфе что-то вспыхивает и дымит, тень в серебряной маске бьет по дверце, и она открывается сама собой. Там лишь пепел и ядовитый туман, от которого падает манекен, успевший наполнить легкие смрадом. Я падаю вместе с ним, на него, что-то в теле ломается, мерзкий хруст, словно подошвой давят жуков… Неужели это мой позвоночник?
Музыка испода… Ее нужно услышать! Ее нужно выучить, чтобы понять, чтобы узнать в толпе! Тень звучит, точно шелковая струна, как океан под полночным небом, как нефритовые блики луны на волнах… Убийственно красивая песня!
– Вы хитрец, господин Кондашов, – хриплый голос у самого уха, звон серебра кованой маски. – Успели позвонить в службу спасения. Но ведь вы понимаете… А-ля! Смертный приговор оглашен. Я тоже слышу музыку сущего: звуки метро, Лубянка. Это закон детективного жанра – свидетелей убирают. Твоя очередь. Я иду за тобой.
Голос смягчает согласные и по-своему тонирует простые слова, еще миг, я пойму, я узнаю! Звезды и змеи, переплетение трав…
Горит на запястье травяной браслет, выдирая меня из кошмара, обрывая последние нити, связавшие с Кондашовым. Резкая боль, кровавые сполохи, мои глаза вытекают в бездну, и мир окутывает коконом тьмы. Чувствую, как последние силы высасывает в алчную пасть склонившейся серебряной тени. Я все же кричу, отчаянно, громко, кричу в потерявшей границы реальности. И выскакиваю из вагона на незнакомой станции.
Минут через пять я пришла в себя, загнанная, взмыленная, как лошадь. Я забилась в какую-то нишу, ревела, всхлипывала, тряслась. Вопреки всему было жаль Кондашова, по-человечески жаль. Пройдя вместе с ним через боль и агонию, я сумела его простить. Все было мелочным рядом со смертью. Все терялось на фоне шепота, похожего на шелест змеи в траве: «Твоя очередь, я иду за тобой!»
А куда он за мной идет? Я – где? Оказалось, не доехала одну остановку до спасительной «Комсомольской». Выскочила ополоумевшей дурой на мрачноватых «Красных Воротах».
Красивая станция в классическом стиле, но после увиденного ужаса в лофте от красного цвета меня воротило. Кто-то однажды высказал мысль: мол, эффектная станция, проектировал мастер, но похожа на кусок отбитой говядины. И теперь я эту мысль пропустила сквозь сердце, по-прежнему полное сгустков боли. Я почувствовала себя начинкой в рулете, которую завернули в свежее мясо. Жуткая ассоциация!
Куда мне бежать, где спрятаться? Я ведь только стала со-зданием! Я не знала, зачем меня сделали башней, связали с какими-то меридианами, пролегавшими вовсе не там, где учили на географии в школе. Я не умела сражаться! И еще – переживала за скрипку. Инструмент-то чем виноват? Тем, что его владелица вечно сует нос в чужие дела и таскает с собой потертый футляр?
Я хотела увидеть Грига! Такого, как в первый вечер. Пусть ворвется сюда на байке и увезет по туннелям метро! Ну пожалуйста, хочу верить в сказки!
Увы, в наше суровое время принцессы спасаются сами и наманикюренными ноготками выцарапывают мир из дерьма.
Одна остановка до «Комсомольской».
Решение проявилось само: укрыться под сводами башни, взлететь на лифте к зеленому шпилю и долго лежать на полу, наслаждаясь уютом и безопасностью, пока не отпустит проклятая дрожь и истерика не стечет водостоками.
Я шагнула на платформу в ожидании поезда, мысленно удивившись тому, как резко опустел центральный зал. Где пассажиры? Экскурсоводы? Где молодежь со смартфонами, подпирающая ниши в пилонах?
Или реальность снова мигнула, перепутала нити с Изнанкой?
Я крепко зажмурилась, а открыв глаза, увидела все, чего так жаждала: и студентов с рюкзаками, и парня с букетом, и измученный жарой пестрый народ, от офисных костюмов до цветастых юбочек, едва прикрывавших ягодицы хозяек. Они суетились, бродили по станции, кричали в телефонные трубки или слушали музыку, врубив звук на полную. Кто-то даже корябал ключом по стене, проверяя гранит на прочность. Короче, нормальная жизнь подземки!
Только поезд не спешил подъезжать к платформе одной из старейших станций метро.
И все звуки были мертвы, до единого! Даже музыка в наушниках звучала глухо, будто пробивалась из склепа.
На мавзолейной станции не нашлось ни единой живой души!
Меня окружали люди, потихоньку, вальсируя между пилонами, подталкивали к краю платформы. Пассажиры решали свои проблемы, ссорились, мирились, опаздывали, книжки читали, наслаждались прохладой, идущей из глубины туннелей. Но звучали при этом как кукла из сна, что несла на руках Кондашова. Полная станция манекенов, и, наверное, на всех витринах столицы не хватало сейчас безучастных подставок для модных вещей и украшений!
Манекены оттирали к самому краю, как некогда – вечность назад! – подталкивала к обрыву Элен. Я уже заступила за черту безопасности, но еще цеплялась за нее кроссовками и не знала, как поступить.
Тупик, дорогая, приехали. Поезд дальше не идет, освобождай вагон!
И ведь не доехала самую малость, хоть прыгай с платформы на влажные шпалы и беги в направлении «Комсомольской», призывая на выручку башню.
На помощь, на помощь! Что еще остается, кроме как взрывать гулкие своды отчаянным мысленным криком?
Даже ноги подгибались от ужаса. Я всматривалась в холодные лица, пытаясь найти хоть проблеск рассудка! Плакал же тот манекен, я видела, вдруг их можно растормошить, снять проклятие, вызволить разум? Нужно попробовать, обязательно, вот только пятки моих кроссовок уже ощутили под собой пустоту…
Неужели та тень в светлом костюме – серебряная тень, змеиная – сумела так быстро меня найти и привести приговор в исполнение? Новая мысль о жутком убийце заставила пошатнуться. Вспомнился лофт с невероятными видами, проступавшими сквозь потеки крови, густой запах моря и чешуи и приторный железный привкус во рту…
Запястье опалило огнем, будто кто-то прижег открытую рану, останавливая чужую кровь. Я невольно вскинула руку к лицу, и коснувшийся меня манекен в ужасе отпрянул от травяного щита. Тогда я сделала шаг вперед, угрожая толпе браслетом. Амулет ордена Субаш вызвал настоящий отлив, так резко расчистилось пространство вокруг.
Я вдохнула запах трав и кинулась в бой. А башня во мне – надо мной, за спиной – вновь сделала стальным позвоночник, влила в руки силу гранитных блоков, наполнила душу церковной сонатой.
Кто-то попытался стащить черный кофр – и отлетел в нишу пилона, замер там сломанной статуей. Я всего лишь толкнула, чтобы не лапал святое, и вдруг такой результат! Ну-ка, проверим исподнюю силушку, хотели отведать – милости просим: кушайте, не обляпайтесь!
В следующие пять минут я ощущала себя богатыршей, по-мультяшному крушащей враждебные орды: махнула рукавом – улочка, поддала кулаком – переулочек.
От пережитого ужаса со мной случилась истерика, и, если бы не башня во мне, я бы сломалась, рухнула замертво от кровоизлияния в мозг. Слишком много всего, слишком странно и гадко, не хочу, не буду, отстаньте уже! Я орала все это в голос, хохотала и плакала, выла и пела, расшвыривая настырные манекены.
Я почти вернулась в реальность, уже слышала гомон людей, объявления на платформах, песню подземных рельсов и ноктюрн ближайшей высотки, Шестой сестры Лицевого корпуса! Еще миг – и прорвется ткань бытия, выпуская меня из иллюзий…
Но вновь стало холодно, до перестука зубов. Разом погасли все верхние лампы, погружая станцию в лиловые сумерки. Недобитые манекены разбежались вдруг, как тараканы, чуя приближение новой силы, дикой и необузданной, спрятались за пилоны, бросились на эскалаторы, освобождая поле сражения.
Инцы пришли из туннеля. Неторопливо, вальяжно. Точно зная, что в этот раз добыча от них не спрячется.
По кровавым пилонам поползли лишайники, пачкая бесценный гранит, оставляя сколы и трещины. Вода просачивалась сквозь стены, натекая в выемки между шпалами, закапала вдруг с потолка, заструилась по ступеням эскалатора. Словно наверху пошел тропический ливень, как уже случалось в столице, и низины подтапливало потоком, с которым не справлялись ливневки и узкие коллекторы старой Москвы. Но, лишь увидев черные нити, насквозь пробившие манекен одетого в строгий костюм мужчины, я узнала, услышала тварей, гнавшихся за мной после смерти Элен. Даже Обухов и Патрик с ними не справились, потребовалось вмешательство Грига… Неужели действительно доигралась? Ну что ж, даже короткую пьесу следует завершать ярко!
Истерика закончилась, но вместо апатии во мне пробудилась гремучая злость.
Да достали уже, в самом-то деле! Что за жизнь такая пошла? Каждую минуту норовят сожрать, угрожают, шипят, за пятки хватают!
Я пнула пробивший гранит темный корень, наступила на него до склизкого хруста, выворачивая ступню. Развелось в метро всякой дряни исподней! То крысы с тараканами, а теперь вот это. Куда смотрят московские власти?!
Я вам не еда! Не слабая жертва! Не перепуганный кролик, застывший перед змеей!
Я Аля Вознесенская, Седьмая сестра, со-здание Лицевого корпуса. И во имя Якова Брюса буду чистить столицу от всякой заразы!
Я вновь призвала силу башни, и гостиница «Ленинградская» проросла сквозь меня всеми зубцами, окружила стенами, как щитом. Из ближайшего туннеля донеслось рычание, послышалась грозная тяжелая поступь. Через миг на платформу кто-то запрыгнул, за ним – второй, встали рядом, как статуи, прикрывая меня с боков.
Я скосила глаза. Ой, мамочки! Бронзовые львы, а может, пантеры, что украшали парадные лестницы в холле моей гостиницы, самовольно покинули пьедесталы, побросали рыцарские щиты и примчались на помощь хозяйке.
Представив, как бронзовые коты мчатся по площади Трех вокзалов до ближайшего входа в метро, чинно едут на эскалаторах, я невольно хихикнула. На душе стало так легко, что впору взлететь к потолку.
– Проявитесь! – приказала инцам. – Все-таки вы в гостях, пришли убивать – соблюдайте правила.
От этой бредовой речи пахнуло махровой бюрократией детства, когда не было еще «Госуслуг», зато «каждая какашка просила бумажку», как утверждала соседка из сталинского дома в Песочном переулке. Я не рассчитывала на отклик, но три тени внезапно обрели черты, некие абрисы в легком свечении, и склонились в низком поклоне.
Захотелось сказать спасибо Конфуцию за привитую им любовь к ритуалам и соблюдению правил. Я пафосно поклонилась в ответ, копируя до мельчайших подробностей позу Юэ Луна в парке: руки бубликом, ладони сцепить, спина под прямым углом. Конечно, для женщин поклон был другим, но этого я вообще не знала, нашли себе китаеведа! Оставалось обезьянничать и кривляться, оттягивая момент поединка.
– За что вы хотите меня убить? – выпрямившись, вопросила я, нагоняя голосом драматизма. Хотела подкрепить свое право хозяина, вольного задавать вопросы, какой-нибудь подходящей цитатой, но, увы, кроме гор и рек, высоких, текущих, зеленых – нужное подчеркнуть! – в голову ничего не пришло. А новой встречи с тремя наймитами категорически не хотелось.
– Таков приказ господина, – донеслось в ответ. Еле слышно, дуновением ветра, сквозняком болотисто-влажным.
Казалось, инцы говорят по-китайски, на повышении-понижении, но я прекрасно их поняла. Изнанка ли смешивала языки в один гремучий коктейль, сводила все к общему знаменателю, как было до Вавилонской башни? Или музыкальный китайский язык так воспринимался именно мною?
– Что ищет в Москве ваш господин? – вновь встал в памяти убийца в серебряной маске, с черной чешуей, прораставшей сквозь кожу. – Возможно, мы сможем договориться? Я за дипломатию, господа, за мирное решение всех конфликтов.
– Мести и разрушения, – ответил один из абрисов, оплетенный черными нитями.
– Восемь серебряных звезд, – прожурчал вслед за ним второй.
Лес же ничего не ответил, лишь атаковал стеблями, норовя оплести котов. Те рыкнули в знакомой манере, выдававшей влияние Грига, и бросились рвать клыками всех, до кого могли дотянуться. По залу прошел хруст и скрежет.
Вода мне была не страшна, я уперлась всеми стальными сваями, что вбили под «Ленинградской», спасаясь от влажного грунта. Но вот черные нити оказались сильнее. Они оплетали лианами, жгли кожу неведомым ядом. Травяной браслет взрывал темный кокон, розы из-под запястья пробивали нити шипами – и все-таки я сдавала позиции, слабела, теряла контроль.
Понаехали!
Отчего-то эта стремная фраза, отдающая шовинизмом, сделалась девизом битвы во мгле, в Изнанке «Красных Ворот».
Понаехали, понимаешь! Амулеты им отдавай! Месть им нужна и разрушения!
Главное, откуда у нас восемь звезд, если высоток – семь? Или приснопамятный Дом Советов, недострой Лицевого корпуса, – то бассейн «Москва», то храм, – успел заиметь звезду? Интересно, кому она назначалась?
Григу? Самойлову? А может… Сталину?
Какие глупости приходят в голову, пока бьешься на пределе сил, пока сдираешь руками, когтями, зубами липкую темную мерзость. Металлическим котам хоть бы хны, а мне, живой, не заслониться от ударов стрекучих щупалец, которыми обернулись нити. Мне больно, больно и горячо…
Но все же, где восьмая звезда? Куда пропала? Кто ее охраняет?
Нити подбили колени, оплели голени, дернули. Вода обернулась тонким мечом, подступая к самому горлу.
Понаехали, твари!
– А ну, расступись! – раздался задорный девичий голос. – Нельзя на недельку метнуться в отпуск, чтоб в Москве не случился бардак! Вы что устроили в моем доме?
Она рухнула откуда-то сверху, будто прыгнула бомбочкой в озеро, пробивая ногами все толщи воды. Приземлилась королевой на клетках пола, светлых и бурых, в самый раз для шахмат. Уперлась каблуками в гранит, взмахнула гибким мечом. Рыжая коса, толстенная, словно сплетенный канат, взметнулась, отбивая атаку корней.
– Седьмая пусть отдыхает! – скомандовала пришлая девушка, озаряя мрак задорной улыбкой и россыпью веснушек по вздорному носику. – Кошаки, прикрывайте с тылу. И не дайте тварям уйти!
Она врезалась в трио инцов так буднично, что я расслабилась. Села, скрестив ноги, в ближайшей нише, призвала целительную силу гостиницы и стала смотреть долгожданное шоу под названием «Можно я отдохну, а за меня подерутся другие?».
Между тем под сводами «Красных Ворот» закончилась драма «Убей Аленушку», быстренько промотали титры и пустили китайский боевичок «А ну стой, я сказала, а то порешу!» с рыжей бестией в главной роли.
Она прыгала, крутила сальто, садилась на шпагаты, зависала в воздухе, дралась всем, что попалось под руку, даже схваченным за хвост кошаком. Беспощадно рубила тонким мечом, отсекая от теней сгустки силы.
Рыжая, мелкая, верткая. Тонкая, как игла.
– Как тебя зовут? – крикнула я неугомонной Шестой сестре, со-зданию «Красных Ворот».
– Вар-р-р-вар-ра! – рубанула она в этот миг, почти полностью лишая внутренней силы тень, управляющую корнями. – Ва́рварка, можно Варька. Но про косу шутить не советую, достали аллюзии с русскими сказками.
– Понимаю, – хмыкнула я. – Меня зовут Аля, Алёна. И мне тоже опостылели подколки с козлятами и копытными лужами.
Рыжая в пируэте, которому обзавидовались бы примы балета, показала знак одобрения. Соседка по району мне очень понравилась.
– Лихо у тебя получается, – искренне одобрила я, осознав, что Варька не убивает, а загоняет троицу в круг, вычерченный тонким мечом. Берет, так сказать, с поличным, может, и права зачитает, если они есть у теней!
– Привычка, – отмахнулась Варвара. – Я единственное со-здание, кого угораздило жить над метро. Из башни – проход в вестибюль, это ж додуматься было нужно! А оттуда всякое лезет, особенно по ночам. Так что доставлять посылки Фролову для меня в порядке вещей. А ты, сестренка, отлично держалась. И звери твои – просто монстры, гляди, как чернявого измочалили!
Бронзовый кот – правый, судя по лапам, – затащил в круг ошметки инца, выпускавшего ядовитые нити. Остальные уже бились в ловушке старославянского заговора, укрепленного пятиконечной звездой. С момента появления Варьки они были обречены, потому как на территории башни никто не может сравняться с со-зданием.
– Вот и все, теперь чай с ромашкой и разговор по душам, – хмыкнула довольная Варька. – Лезут во все щели, погляди на них! А мне потом прибираться…
Она не успела договорить: один из инцов внутри поклонился, признавая поражение в поединке, сотворил какой-то знак уцелевшими пальцами. В круге разгорелось свечение, что-то зашипело, пахнуло плесенью… А когда спецэффекты угасли, среди черт и резов охранного круга в лужице черной жижи валялся тоненький корешок, усохший и дохлый, как мышиный хвост.
– Они что, сбежали? – удивилась я, когда мрачные теневые мелодии стихли.
Варвара задумчиво пялилась в круг, почесывая подбородок.
– В какой-то степени, – согласилась она. – Оттуда мне их не достать. Но впервые вижу, чтоб инцы исчезали в круге. Жизнь – интересная штука, сеструха! Надо бы звякнуть Фролову.
– Тени сами устранились?
– Прикинь! А на кой к тебе привязались? Нет, так-то ясно: хотели прикокнуть. Желание сомнительное, но понятное. А с фига на территории башни? Погоди-ка, роднуля, тебя что, зацепили?
Варька схватила меня за локоть, выворачивая предплечье.
– Аккуратней! – предупредила я, беспокоясь за чумовую Шестую.
– Вау, – одобрила Варька браслет. – Знатная фенечка, тоже хочу. Плетенье-то какое, поперек да навыверт! Откуда кровища, сеструха?
Я сдвинула браслет ордена Субаш и задрала до локтя рукав, демонстрируя любопытной Шестой все сразу: и порез, и татушку.
От черных роз и соловья Варвара впала в экстаз. Заявила, что с этой картинкой мы выловим всех исподов в округе. Я буду гулять по паркам в ночи, а Шестая – рубить в капусту тех тварей, что слетятся на огонек. Зачетно?
Она была девчонка-девчонкой, только-только со школьной скамьи. Экстерном окончила техникум, готовилась прокладывать магистрали, но попала в проект Лицевого корпуса. Стала со-зданием высотного дома для работников железных дорог и Министерства путей сообщения. Такие девочки дерзко бросали уютные родительские дома и ехали в тайгу, в Сибирь, на Урал – прокладывать трассы, возводить города, в холод, в голод, в отсутствие быта и примитивной санитарии. Потому что, как в старой песне: партия сказала «надо!». И когда Варваре Осокиной партия кое-что шепнула на ухо, она со всем комсомольским пылом ответила заветное: «Есть!»
Как же она отличалась от Кудринки! Той ответственность и сила свалились на голову, придавив и лишив желания жить. А Варька, получив к башне в довесок всех подземных чудищ в метро, да еще в придачу четыре вокзала вместе с неживой «Ленинградской», весело тащила тяжкую ношу, что говорится, от звонка до звонка. И откровенно ловила кайф от битв, загадок и приключений. Единственная из сестер, она реально дружила с Бюро и обрадовалась, когда поняла, что я знаю многих гардемаринов.
А вот история Кондашова, показавшего мне убийцу, заставила Варьку напрячься.
– Увы, сеструха, – решила она, – чаек с пряниками отменяется. Нужно метнуться в Деловой центр и прикинуть масштаб разрушений. Инфа тебе досталась полезная, за такую реально пойти на убийство. А потому безопасней всего сразу выложить все кромешникам. Кондашов, царствие ему темное, был скотиной, каких поискать, но мужик оказался стальной. Под пыткой придумал позвать свидетеля!
– Обошлась бы без этих видений, вот честно, – вяло урезонила я Варвару.
В отличие от Шестой я не чувствовала азарта, не была охвачена горячностью боя, не стремилась и дальше рвать и метать. Мне хотелось домой, под пледик, заказать какао с вкусняшкой и рефлексировать пару дней, стараясь изгнать кошмары. Драйв угас, сердце остыло, начиналась реакция. Мне было страшно – до одури. Хотелось все бросить и сбежать из Москвы! Накатывала апатия, пробивались первые нотки депрессии.
Тот план, что придумала когда-то Элен, звучал теперь пределом мечтаний: уехать к морю, снять комнатушку и лабать по местным кафешкам популярные мотивчики для отдыхающих!
Я сползла по пилону, села на корточки и закрыла лицо руками.
Кондашов! Мой кошмарный враг, сильный, способный поспорить с Григом, Фроловым и бог весть с кем еще, был убит, влегкую, запросто! Тот серебряный масочник и не вспотел! А еще убийца использовал музыку, кромсал ею жертву, будто ножом…
Варька позу эмбриона в отключке ожидаемо не оценила. Только пнула несильно кроссовкой, призывая продолжить разбор полетов.
– Эх, если б позвали меня, – размечталась Шестая с дурным прищуром, – я бы по ниточке метнулась в тот лофт. Не трясись от ужаса, сеструха, ты че! Дракоша не так силен, как малюют. Он стремный, конечно, но все-таки смертный. Да, убил Кондашова без боя. Но это стратегия, а не сила. Памяти темной Петр Иванович сам рот раззявил и щеки подставил. Не воспринял гостя всерьез, готовился поиграть. А хитрая змеюка прикинулась тортиком, легкой, вкусной добычей. И чем раньше Фролов об этом узнает, тем быстрее поймают гада!
– Так что, возвращаться к реке? – До чего ж не хотелось, но кто меня спрашивал! – До «Библиотеки», а там пересадка, или поверху есть короче маршрут?
– Ни то и ни это, – развеселилась Варвара. – В таком виде возвращаться в метро – радовать желтую прессу и любителей теории второй подземки. Лично я предлагаю метнуться по Кромке вот на этих бронзяшках. Кстати, как ты зовешь котов? Надо дать им кликухи, чтобы не путать.
– Райт и Лефт подойдут? – Я все больше фигела от предложений Шестой. На котах? По Кромке? Еще и метнуться? – У Райта лапы сильнее затерты, он талисманом работает.
– Значит, поеду на Лефте, ага? Сеструха, не дрейфь, прорвемся. По кромочным петлям сметаем путь – дело пяти минут. Еще заценишь такую движуху!
«Бронзяшки» молча внимали, даже рычать не пытались. Но я чуяла: им тоже хотелось домой, спать возле лестниц, прикрываясь щитами.
Увы, так уж устроена жизнь. Кому в ней интересны наши хотелки?
Все-таки современный быт плохо влиял на комсомолку. Нахватавшись модных словечек, примерная девочка Варя не только испортила речь, прежде полную лозунгов. Не просто сменила служение вождю на опасные задачи агентства «Брюс», а неизменное алое знамя – на гибкий поясной меч. Лишенная развалом Союза подвигов во благо социализма, она отыскала выход бившей в жилах кипучей энергии. Ни одна заварушка не обходилась без Варьки Безбашенной, как прозвали ее в Изнанке, хотя башня у Вари как раз была.
Шестая открыто жалела, что не билась с тенями на Садовом кольце, зато радовалась как ребенок, что сегодня их порешила.
Она тщательно собрала останки в ларец, вынутый из рюкзачка за спиной. Пинцетом, как опытный криминалист – окурки на месте убийства. Похлопала котов по загривкам, лихо вспрыгнула на спину Лефту. Я с кряхтеньем влезла на Райта, поправляя многострадальный кофр.
– Я не умею метаться по Кромке! – крикнула неугомонной Варваре, натирающей уши Лефту. Лев-пантера тихо млел и порыкивал, изображая вселенский кайф.
– Звери умеют, – рассмеялась Шестая. – Как-то же к тебе прискакали. Доверься инстинктам и держись покрепче. Ну, понеслась, родная!
Бронзяшки сиганули в туннель. Я завизжала от ужаса и первобытного восторга дикарки, впервые ощутившей скорость.
Это было стремно, ужасно, чудесно. Мы куда-то неслись в темноте, то понизу, то по стенкам туннелей, где-то сворачивали, менялись местами, пригибались к самым холкам котов, чтоб не разбить лбы о встречные трубы. Под лапами хлюпала какая-то жижа, и хотелось верить, что это вода. В одном месте Варька схватилась за меч и кого-то лихо посекла на скаку, так, что лишь ошметки остались.
А потом неожиданно мы прорвались на свет, на лицевую сторону, и целую станцию до перехода неслись по воздуху над толпой ничего не понимающих пассажиров. Кто-то потянулся за телефоном, кто-то орал и показывал пальцем, но мы снова ушли на Изнанку, прежде чем паника стала всеобщей.
– Какие полезные зверики! – восторженно вопила Варвара. – Попозже вернемся, проверим узел, кто-то завелся на этой ветке!
Я не собиралась никуда возвращаться. Не горела желанием с кем-то биться. И мечтала лишь об одном: не свалиться с кота на рельсы.
Скачка закончилась неожиданно: мы оказались в иллюзорном мире, полном вздохов, стонов, обрывков мелодий. Я увидела сгустки белесых корней, отдаленно схожих с грибницей. Они светились и как будто тлели: от бесформенных мотков поднимался пар, уходя к свинцовым тучам вверху. Невозможная какофония звуков, словно в этих мотках сплелись все напевы, все попытки человечества с самых ранних времен, с обезьян, отбивающих ритм на бананах, выразить мысли, надежды, веру в скудном наборе нот.
Совсем рядом извивалась плотная лента, полупрозрачная, ртутная. Казалось, что вырезали кусок заливного и оставили чудовищное желе колыхаться на бесконечном блюде. В желе застыли безглазые рыбы, еле двигая драными плавниками.
Так выглядела в изнаночном мире любимая мною река Москва. А корни тянулись от небоскребов, составивших Москва-Сити.
Варька их наскоро пересчитала, выбрала нужный, поближе к реке, развернула за уши кота. Мы прыгнули, уцепились за корни – и очутились на улице, в круге оцепления агентства «Брюс», под неумолчный аккомпанемент сирен скорой помощи и пожарной службы. Добивалась ли Варька такого эффекта? Вряд ли, судя по резкому возгласу. Но мы бухнулись в ноги господину Фролову: два со-здания и коты. Последние резко перестали отсвечивать и дружно прикинулись скульптурной группой новомодного авангардного автора, даром что замерли на проезжей части. Лишь глаза выдавали в кошачьих эфемерное подобие жизни: зло, настороженно следили за всем, что происходило у башни «Москва», возле комплекса «Город столиц», на набережной и в окрестностях.
Фролов изучал нас с таким лицом, будто у него разболелись все зубы, да еще и ревматизм прихватил. В усталом взоре ясно читалось, что только нас не хватало на месте трагедии. Однозначно Варвара Осокина успела за долгие годы надоесть командору сверх всякой меры. А я, чем могла гордиться особо, почти сравнялась с Шестой за полторы недели. В паре же мы все рекорды побили и довели начальника до предынфарктного состояния.
Ну и ладно, прогнать он нас не прогонит, а если что – сыграю на скрипке. И клянусь, мигрень ему обеспечена!
Варька скромно шаркнула ножкой, косясь на развороченный небоскреб. Оттуда как раз выносили тела в черных глухих мешках, много тел, так много, что сделалось тошно. И заново страшно, приливной волной.
Скольких же убил тот испод, скрытый тенями и серебряной маской?
Звучало у реки просто кошмарно, резкими диссонансными нотами. И пахло мерзко: кровью, мочой, рвотой и отчего-то хлоркой. Будто пространство башни уже начали заливать дезинфектантом.
– Вот жестяра! – прошептала Варька. – Сеструха, я думала, ты загнула, ан нет, постеснялась в подробностях жечь! Кровища скоро в реку стечет, это кто же тут развлекался?
– О чем вы, милая барышня? – немедленно прицепился Фролов. – Расскажите старику, сделайте милость, с какого, простите, хрена вас сюда принесло, да еще и по кромочным петлям? Плюс на трофейных реликвиях, украшавших холл небезызвестной гостиницы?
Мы с Шестой переглянулись. По всему выходило, что я в ответе, а она остается подпевать солистке. Для начала я уточнила:
– Кондашов правда умер?
Фролов кивнул. Он вообще был мрачен, непривычно собран и где-то растерял все балагурство и великосветскую болтливость.
Я вздохнула и потянула рукав, но тут громогласно гаркнули:
– Варька!
Все подпрыгнули, включая Фролова. К нам ломился счастливый Патрик, буквально по трупам в черных мешках. На фоне этой скорбной картины его лыба была до того неуместна, что я невольно шагнула назад, а коты вздыбили шерсть на загривках.
Варька помахала рукой и кокетливо поправила косу, но тут Фролов кинул взгляд на обоих, и диалог оборвался в зародыше. Из-за спины Патрикея, как из-за щита прикрытия, выглянул Обухов, улыбнулся мне, но вопить ничего не стал. Не повторил ошибки.
Лишь сочувственно подмигнул, показав, что готов биться бок о бок.
Фролова появление гардемаринов вкупе с их желанием поддержать двух прелестных со-зданий не затронуло с пометкой «вообще никак». Хештег #полный_игнор, продолжаем следствие. Он даже не прокомментировал мой новый статус.
Разумеется, для командора моя инициация не стала новостью, но все-таки было немного обидно. Как-то я привыкла среди людей, что коллеги поздравляют с небольшими победами: переездами, ремонтами, присуждением премии. Или с получением сольной партии в перспективном оркестре Лицевого корпуса. Я понимала, что ему не до этого, но все равно скорчила мину.
Потом вздохнула, как перед казнью, набираясь то ли воздуха, то ли сил, и доложила в подробностях обо всем, что случилось за день. О знакомстве с Марго и Долли, о возвращении из МГУ и о страшной гибели главы Дома Иллюзий. О том, что невольно стала свидетелем, за что поплатилась бы жизнью, если б не вмешательство Вари.
Шестая дополнила мой рассказ, не в меру драматичный и красочный, детальным описанием тварей. Выдала их останки властям. Задумчиво подытожила:
– Тени были явно нездешние, шеф, так, дешевый экспорт с Востока. Их подняли не в нашей стране, ну, по крайней мере, далеко от Москвы. Вся Изнанка в курсе, что Ворота – моя территория, нужно быть тупым, как полено, чтоб там нападать на Седьмую.
– Вы поймали его, командор? – дернула я Фролова. – Я смогу опознать по музыке, Кондашов за тем и позвал…
Фролов долго оглядывал меня сверху донизу, неприлично долго, даже Варька смутилась. Бросил через плечо Даниле:
– У Кондашова был шрам на запястье? Аля утверждает, он ткнул осколком.
Обухов нахмурился.
– Нет. Я лично осматривал тело. Вернее, то, что осталось. Ошметки, сломанная груда костей, высушен до самого дна. Но запястья сохранились, что удивительно. Оба без повреждений. Я еще подумал, что странно…
– Запястья без повреждений, – строго сказал мне Фролов, сделав знак курсанту заткнуться. – Видите ли, милая барышня, мы кое-что смыслим в розыске. Способны прочесть следы и даже слегка, по-дилетантски, слышать музыку сущего. Не так, как отмерено вам, но учуять отзвук струны я могу. Вкупе с опустошенным сейфом и разразившейся над башней грозой это выглядит весьма подозрительно. Кондашов гонялся за архивами Брюса и недавно нарыл один артефакт, опередив Бюро. Глава Дома Иллюзий страстно мечтал возродить ритуал со-зданий и связать себя с этой вот башней. – Он указал на небоскреб, вдвое, а то и втрое превышающий мою «Ленинградскую».
– И что? – устало спросила я, чувствуя, как берет за горло апатия.
– А то, моя драгоценная, – Фролов продолжал сверлить меня взглядом, будто дырку в стене под картину прокручивал, – что мы нашли в сейфе пепел. А согласно следам, к сенсорам сейфа приложили пальцы правой руки Кондашова и отсканировали сетчатку.
– Но он вызвал меня, активировав связь! Через чертов шрам на запястье! – Я сунула ему кровавую метку, совсем забыв о браслете Грига. А командор при виде браслета скривился, как от пощечины. – Он смотрел в эти сенсоры моими глазами!
– Две сетчатки наложились одна на другую, вызвав иллюзию взлома, и включили дезактивацию? – еле слышно предположил Данила.
Спасибо, Данечка, милый! Хоть в ком-то здесь пробудился разум!
Но Фролов взъярился на гардемарина:
– Отстраню, если будешь ей потакать! А вы, госпожа Самойлова…
– Вознесенская, – поправила я голосом ледяным, как айсберг. – Не смейте называть меня этой фамилией!
Фролов поперхнулся. Продолжил тоном, доморозившим все, что не успела я:
– Госпожа Вознесенская, очень прошу: перестаньте покрывать Воронцова и чинить препятствия следствию. Улики против него бесспорны, Грига видели у небоскреба сразу после случившейся бойни. Способ убийства, кража бумаг, гроза, электрические разряды, обесточенная башня «Питер» – все говорит против него.
– Да при чем тут Григ? – удивилась я. – Не слышала его музыки, даже близко там ничто не жужжало, когда погиб Кондашов…
Я моргала и пыталась понять. Раз за разом проваливалась в тот кошмар, что оставил мне Кондашов на память, но Грига там не было, я бы учуяла, его мелодию ни с чем не спутать, этот выводок ос заставлял меня вздрагивать и активировал мурашечный обморок от предвкушения встречи.
– Если он заморочил вам голову, пользуясь вашей влюбленностью, и отправил сюда обеспечить алиби… Это глупо, госпожа Вознесенская, нам надлежит работать вместе, вы не можете покрывать убийцу. Полагаете, должны ему за спасение? Все долги уже списаны, пошел новый отсчет.
– Григ никуда меня не отправлял, что я вам, посылка? Курьер? – немедленно вызверилась я, осознав, в чем меня обвиняют. – Я же вам описала, что видела! И меня попытались убрать как свидетеля, а еще…
– А еще, – ответно взбеленился Фролов, – настоящие свидетели видели, как ваш драгоценный Григ Воронцов выбежал из небоскреба, пытаясь кого-то убить! Хватит, Аля, очнитесь уже! Он заморочил вам голову, наплел с три короба и отправил ко мне. Напавшие в метро восточные тени, по всему, служили Тамаре. Дети ордена Субаш – твари, в которых человечности – кот чихнул. Зачем вы пытаетесь их обелить? Озвучить любимый девиз Григория? «Милосердие – ключ к провалу!»
Я не стала дослушивать. Надоело. Злые слезы застыли в горле, меня трясло от обиды и ярости. Приехала, дурочка, помогать. Забыла, в какой стране проживаю! Уже есть версия, есть козел отпущения, а мои показания – бред влюбленной девицы. Вот так живешь на свете, живешь, а потом узнаешь о себе интересности. Нет у меня, по версии следствия, ни разума, ни чести, ни совести. Одни лишь гормоны и маникюр! Хотя… Маникюр тоже отсутствует.
Что за сексизм, господин Фролов!
– Знаю я этот девиз, командор. Самойлов записал в дневнике. Вывел гигантскими буквами как главный лозунг карьеры. Вот кто был гадом и тварью, идущим к власти по головам! Совсем как вы, господин начальник. Я не лгу, я не слышала музыки Грига, зато знаю, как звучит тот, другой. Не хотите слушать – не надо, гоняйтесь дальше за тенью в маске, он вам еще подкинет работки. Спускайте собак на Григория, как сделал это Самойлов!
Я уже тряслась так активно, будто сидела на электрическом стуле, тут и до припадка недалеко. Слезы потекли и высохли, так горячи оказались щеки. Стало трудно дышать, говорить из-за подступавшей реакции. Так всегда крутило, бессильной злостью, когда сталкивалась с несправедливостью. Да черт с ним, с Григорием, сам отобьется, что я ему, адвокат? Но за что меня нагибать ниже плинтуса? Мы ведь даже не любовники с Воронцовым…
– По времени не сходится, командор, – снова вклинился Обухов. – Если верить показаниям Вари, на Алю напали в тот самый момент, когда видели в небе грозу и Григория. Я тоже хочу его посадить, но не мог он все это придумать, чтобы состряпать алиби. Попросту не успел бы.
– Если б захотел… – начал Фролов.
– То есть, – неожиданно вмешалась Варька, отталкивая в сторону Патрика, норовившего ее приобнять, – мне вы тоже на фиг не верите? Так, господин командор Бюро? То есть, по-вашему, два со-здания Лицевого корпуса Брюса – ни на что не годные дурочки? Вот спасибо, любезный, столько лет притворялись, а тут буквально открыли глаза. Утверждаете, мы заодно с Воронцовым? Ну-ну, начальник, шейте дальше чернуху. Три инца у «Красных Ворот» никогда не служили Тамаре. Исследуйте улики, господин командор, а потом уже стройте выводы. Кроме того, на Седьмую сестру сначала напали марионетки – подчиненные клана Гордонов. Полагаете, Дом Манекенов приперся, чтоб подыграть Григорию?
– Варенька, – смущенно пробасил Патрикей, – Рыжик, не горячись!
Шестая вскинула к небесам подбородок, всем видом выражая протест, и резко дернула меня за руку.
– Пойдем отсюда, сеструха. Жалею, что подбила тебя дать показания этим придуркам. У них уже есть теория, а мы в нее не вписались. Дальше пусть сами копаются. Завтра Марго собирает сходку, там и обсудим в кругу друзей…
Я вырвалась из хватки Шестой, сдвинула с плеч футляр, бережно вынула скрипку. Там, где бесполезны слова, где разум заляпан исподней грязью, а логика потеряла смысл, можно пробиться лишь чистыми звуками. Подумать только, еще с утра я играла для Юэ Луна симфонию МГУ, а теперь… Струны отозвались дрожью и болью.
В звуках скрипки слышались хруст костей и кровавое бульканье, звенела серебром маска испода, шептались оплетавшие его тени. Шумел океан под полночным небом – внутренней печальной мелодией, прорывались нефритовые блики луны, прорезали скопление грозовых туч, зависших над свинцовыми волнами. Летел перебор убийственной песни, дрожали испачканные кровью струны… Скрипке сложно изобразить гуцинь, но восточная мелодия исподволь, нехотя проявилась в сплетенных нотах. Башня «Москва» отозвалась долгим стоном, выхаркнула с кровью новые трупы.
Тот, кто ее утопил в лиловом, убивал не по злобе и не сглупа. Не было состояния аффекта, чистого, звонкого гнева, свойственного Воронцову. Один холодный змеиный расчет. Медленно прорастала звездчатка, шелестела в траве чешуя…
Я не знала, как еще достучаться, и просто играла убийство, то, что смогла услышать, запомнить, навеки пропустить через сердце. То, что связывало меня с Кондашовым, вдруг порвалось с плотоядным чмоканьем и отлетело в небытие.
Я играла и плакала по мерзкому типу, что мечтал довести меня до черты, чтобы выпить гной, разъедающий душу. Я ревела, потому что и палач Кондашов не заслуживал такой участи, хотя он был сожран опасным хищником, которого сам и наметил в жертву.
Кто-то к нам бежал, но я не слушала, насилуя пальцами гриф, я выплескивала скопившийся яд, заслоняясь от мира музыкой. Но шепот пробился, вспугнул, захлестнул, заставил остановиться:
– Господин командор, вы должны посмотреть! На запястье жертвы проявился шрам! Свежий порез от стекла! Его не было, я клянусь, а тут как будто иллюзию смыло, когда барышня заиграла…
Я молча спрятала скрипку в футляр. К черту ваше агентство «Брюс». С какой стати вам помогать? Подозреваете Грига – бог в помощь. Флаг вам в руки, барабан на шею, электропоезд навстречу и манекены на станцию! А Брюса – машинистом состава!
Свистом подозвала котов. Лефт и Райт махнули хвостами, всем видом показывая, что не собаки, но подчинились, притрусили к ногам. Смерили взглядами шефа кромешников, пренебрежительно фыркнули. Умницы котики, что за прелесть! Мне воспитание не позволяло, а они так точно отобразили все порывы чуткой души.
Варька снова отклеила лапищу Патрика от своего локотка, демонстративно отвернулась от командора и подошла ко мне, обняла. Фролов не пытался нас удержать, мы же оседлали котов и, не прощаясь, сгинули, метнувшись по кромочным петлям обратно, полетели по темным туннелям.
Впервые за долгие дни мне было по кайфу, что я не одна. У меня появилась подруга, соседка по району, сестра. Казалось бы, после предательства Ленки я уже никому не открою души. Но… Варвара неровно дышала к Патрику, а выбор сделала в мою пользу. Она верила мне, не кромешникам, хотя долгие годы работала с ними, дружила, сражалась, кокетничала. Наверное, потому, что знала, каково это – быть со-зданием. Пропустить через душу все сваи и камни, рвануться шпилем в московское небо. Я ничем не заслужила доверия, но внезапно оказалась своей, как глупый волчонок, прибилась к стае и сразу стала частью команды.
А Фролов? Клятая Изнанка, при чем тут очередной командор, зацикленный на виновности Грига?!
– Тот, кто подарил тебе фенечку, – Варька ткнула в браслет на запястье, когда мы домчались до «Красных Ворот», – не самый плохой испод. Просто натура у него говенная и репутация скверная. Не обольщайся насчет Григория, он может быть заодно с той тенью. Но в этом мы разберемся сами, внимательно изучив улики, ага?
Она хихикнула и растворилась во мгле, сквозь толщи земли, гранита, бетона поднимаясь домой, в квартиру под шпилем. С потолка долетел еле слышный шепот:
– Если веришь, верь до конца. А я с тобой. До завтра, сеструха!
– До завтра, – ответно шепнула я. – И я с тобой, помогу, чем смогу.
До гостиницы «Ленинградская» я добралась в фиолетовых сумерках. Коты проскользнули по кромке, а я гордо вошла с главного входа, толкнув историческую вертушку.
Тотчас, как по команде, ко мне устремилась девица в форме. А я-то хотела отдохнуть в тишине!
– Госпожа! – истерила девица, отвешивая низкий поклон. – Простите меня, госпожа, в отеле ЧП, я не знаю, что делать!
Интересный концерт намечается. С виду – обыкновенная девушка, и звучит – человек человеком. Отчего же я ни с того ни с сего сделалась вдруг госпожой, решающей все бытовые проблемы? Гостиница крутит ее сознанием? Я влияю на персонал «Ленинградской»?
Не было сил разбираться в деталях. Позже спрошу у Шестой.
– Что случилось? – Вновь прорвалась усталость и апатия надавила на плечи.
– Львы пропали! – разревелась девица, размазывая тушь по щекам. – Мы накрыли тканью их постаменты, мол, животные на реставрации, полицию не вызывали пока. Кто мог их умыкнуть, госпожа? И главное, щиты ведь остались!
– Свидетели есть? – улыбнулась я, наблюдая, как светлый атлас, прикрывающий постаменты, наполняется содержимым. Скатерти на чехлы пустили? Совсем уже офигели?
– Сама видела! – всхлипнула девушка. – Вон оттуда, по правой лестнице, выбежал парень, голый по пояс, красивый такой, длинноволосый, я залюбовалась, а он… Встал между львами, вскинул руки и как крикнет на весь отель: «Просыпайтесь!» Вроде молнии даже с ногтей сорвались, а львы шелохнулись, честное слово, потянулись, как кошки тянутся, зарычали и куда-то исчезли. Только щиты рухнули с грохотом, вон, даже выбоины на полу, плиты придется менять.
Сердце замерло, отказавшись работать. А потом завелось рывками, неровно, как неисправный мотор. Перегрев, господа, вода закипела. Крыша едет в обратную сторону.
Вот вам еще доказательство! Григорий зачем-то приперся в гостиницу, когда на меня напали в метро. Есть свидетельница, господин Фролов, эта девочка даст показания, а ведь на тот момент Кондашов уже умер. То, что у Грига есть пропуск в отель, выданный Софи Вознесенской и подтвержденный моим приглашением, я сохраню в секрете. Не одобрите, обзовете дурой. Но если Грига осудят – с вас ведь станется, господин командор, – найдутся свидетели в его пользу.
Я подошла к постаменту, сдернула снежный атлас. Не скатерть, а штора из банкетного зала, тоже так себе применение. Под шторой обнаружился бронзовый зверь, обхвативший лапами щит. На постаменте у правой лестницы скучал его верный товарищ. По щелчку моих пальцев трещины в плитах срослись, уничтожая улики.
Главное, чтобы несчастная девушка не заметила, что мерзавцы-коты исхитрились поменяться местами. Вон как жмурятся от удовольствия и рычат, облизывая клыки.
«Чтоб ночью сели, как полагается!» – мысленно приказала я.
А вслух успокоила администратора:
– Видите, все в порядке. По Москве идут магнитные бури, случаются разные галлюцинации. Хорошо, дорогая? Ну вот и славно. А если коты снова исчезнут, захотят, скажем так, погулять, просто не поднимайте шума. Отель отведет глаза посетителям.
«Ленинградская» словно подернулась дымкой, заскрипела лифтами, крутанула вертушку. Приняла к сведению просьбу со-здания. Коты блаженно сощурились, предвкушая новые драки с исподами. Засиделись, бедняжки, на одном месте!
Решив проблему с пропажей статуй, я торопливо впрыгнула в лифт и поехала наконец домой, гадая, зачем прилетал Григорий.
Подозрения подтвердились: дверь на террасу была открыта, скелет Самойлова накрепко связан и спрятан под столом в кабинете. Рядом лежала стопка костюмов и френчей военного образца с короткой запиской:
«Продай на “Авито”. Это барахло стоит недешево».
В шкафу же, рядом с концертными платьями и нарядами Софи Вознесенской, теперь висели рядком черные рубашки, пиджак и куртка, вечерний костюм и даже фрак, пахнущие так, что голова шла кругом. Тем особым мужским ароматом, что будоражил во мне все гормоны, мирно дремавшие долгие годы.
Я уткнулась носом в черную куртку и дышала его запахом, снова и снова. Сдернула с вешалки мужскую рубашку, накинула на плечи, прошла на кухню, представляя, как он меня обнимает. Жалкое, слюнявое зрелище, но я не смогла устоять.
На кухне ждал новый сюрприз. Чашка с остывшим кофе, надкусанный бутерброд с колбасой. Засохший эклер на блюдечке.
Против воли нарисовалась картинка: Григ привез часть одежды на смену, чтоб не дразнить меня голым торсом и не рядиться в «барахло» генерала. Будто планировал прилетать, ужинать вместе, ходить в кино! Сел перекусить от щедрот «Ленинградской», дожидаясь ее хозяйку. А потом услышал мой внутренний вопль, истерично зовущий на помощь. Кинулся вниз, разбудил котов, отправил их по Кромке в метро. А сам рванул наперехват дракону! Потому что, если б тот ужас в маске успел добраться до нас с Варварой, мы лежали бы бок о бок у «Красных Ворот», холодные, как мрамор вокруг.
Конечно, вы правы, господин Фролов, я ужасно зависима от Воронцова, я теряю рассудок при его появлении. Как иначе объяснить тот сомнительный факт, что я доела его бутерброд, выпила кофе, целуя чашку с той стороны, где он касался губами? Что упала в кровать в его рубашке, надетой вместо пижамы?
Ведь я понимаю умом, что Григ может быть связан с драконом! Может быть в сговоре с кем угодно. Что вы готовы ему приписать половину преступлений Москвы. Такова репутация Воронцова, маньяка, убийцы, последней сволочи.
Но что же делать, кромешник, если для меня Григорий – герой, вновь и вновь спасающий от погибели? Я – все то, в чем меня обвинили, зависимая влюбленная дурочка, продавшая душу дьяволу. И возможно, еще расплачу́сь за это всем, что дорого в жизни. Но пока я верю ему, а не вам!