На следующее утро ни свет ни заря я отправилась в МГУ на поиски Маргариты Некрасовой. В вагоне метро удалось присесть, я прислонилась головой к поручню и проспала всю дорогу до Универа, старательно изгоняя из памяти ощущения сырого матраса, пропитавшегося ароматами Грига. И скрипучего генерала в студии. Почему он не рассыпался в прах? Ведь гостиница «Ленинградская» обрела со-здание и наследницу! Или в давнем проклятии Грига наследницей считалась Тамара?
За завтраком – сырники со сгущенкой, блинчики с красной икрой и капучино в фарфоровой чашке – я наскоро пролистала дневник.
Кое-что меня зацепило так, что захотелось схватить канделябр – представительский, чистая бронза на малахитовом основании – и переломать им Самойлову кости!
…Они стояли вместе на перроне, моя Софи, вся из чистого света, и он, мрачный, как гробовщик, патлатый, как иноходец. Испод, я их сердцем чую.
И ведь опоздал на десять минут, задержался на совещании! Кто же посмел встречать на вокзале женщину капитана кромешников с правом немедленной зачистки? Да еще так, с букетом пионов, которые Соф обожает! Я пион не люблю, нелогичный цветок, ни аккуратности, ни дисциплины. Лепестковое месиво. Ненавижу загадочный оттенок – кремовый. И не белый, и не розовый, невзрачное «между». Соф смеется, что в Бюро Кромки слишком не развито чувство цвета.
А по этому длинноволосому видно: разбирается в цветах и оттенках. Отличает кремовый от лососевого. Руку целует, галантная крыса, с таким видом, что хочется в морду дать. Запросто, по-плебейски. Чтобы знал, кому кланяться, недобиток.
Но главное – Соф. Она светится. Улыбается, беззаботно щебечет, будто снова провалилась в период «до» – так она шутит с музыкальным уклоном. До Октябрьской революции и победы пролетариата. Она счастлива, и хочется застрелиться. Предварительно убив ее и его. И положив всю вокзальную публику очередью из пулемета максим как ненужных свидетелей. Так больно и стыдно за эти мысли, что горло саднит от воя, зажатого накрепко челюстями.
Нельзя срываться, капитан Самойлов. Ты – не бандит, ты – кромешник. Перед тобой – враг народа, испод, посмевший дерзко пялить глаза. Устранить его, всего-то делов!
Впрочем, когда черный франт повел Софи к выходу с вокзала и барским жестом подозвал авто… Я осознал в полной мере, что взять его будет непросто.
Черный ЗИС-101, сверкая глянцем, мягко подкатил к хозяину. Личный водитель вылетел, что пробка из взболтанной бутылки шампанского, чтобы открыть дверь перед дамой. Кстати, и шампанское там нашлось, в корзинке для пикника. Вкусно пахнуло сдобой от теплого, прямо из печки, багета, длинного, как любит Софи, с ароматной хрустящей корочкой. А значит, были в проклятой корзинке и сыр с плесенью, и икра. И какая-нибудь редкая ягода. Сволочь!
То, что мне давалось потом и кровью, все эти тонкости этикета и расшаркивания по ковру – под ее чудачества и привычки, – этот гад вытворял с такой легкостью, с какой уличный катала гоняет шары.
Чувствуется: одного с ней круга. Что ж, господин из Парижа, круги нынче уже не те! Извольте соответствовать новым реалиям!
Пока истекал кровавой слюной из-за прокушенного языка, ЗИС уехал, оставив меня в одиночестве. Но уже через час я знал, что имею дело с орденом Субаш, наводившим ужас на всю Москву.
Григорий Андреевич Воронцов. Это имя заставляет задуматься. Отключить все чувства, в том числе жажду мести. Выстроить идеальный план, холодный, как смертоносное лезвие, – устранения конкурента в частности и целого ордена при оптимальном раскладе. Я не дворянин, не музыкант, натура не утонченная. Зато упертый дворовый пес, волкодав эпохи террора. И за свое буду грызть клыками, драть когтями, упиваться кровью.
У Воронцова есть слабое место. Безусловная болевая точка.
У точки имеется конкретное имя. Тамара. Томочка. Тами.
Десятка, центр мишени.
Снимай с предохранителя, целься, пли!
Я едва не проехала Универ, перелистывая дневник Самойлова.
Вот так из-за ревнивого гада разрушились судьбы и сломались жизни. Его присутствие в моей башне все сильнее действовало на нервы. Как будто мало мне стука костей и клацанья челюстей по ночам! Осознавать, что в соседней комнате скрипит не злосчастный влюбленный, застрелившийся от неизбывного горя, а предатель, сволочь и крыса… Перебор, даже для моей души, всегда готовой оплакать гадских гадин вроде Элен.
Или все-таки я изменилась? Стала жестче, сильнее, спокойнее? Что говорится, сменила тональность?
Собираясь на Воробьевы горы, довольно долго топталась у зеркала, изучая себя так и эдак. Удивительное событие: мне понравилось! Это магия со-здания так подействовала? Мне добавили десятку к очарованию вместе с прокачкой других скиллов? Или развеялось влияние лярвы, наложившей заклятие «серой мыши»? Элен так хотелось, чтобы подругу не заметили, не полюбили, упаси Изнанка, не взяли замуж! Оставили лакомый кусочек в заначке, тот заветный сказочный леденец, что можно тайком облизывать.
От отвращения передернув плечами, я вслушалась в объявление:
– Следующая станция – «Проспект Вернадского». Осторожно, двери закрываются…
Подхватила шопер, кофр со скрипкой, дневник, ринулась к выходу, подвывая:
– Пропустите, простите, разрешите пройти!..
Пихнула в спину какого-то парня, выходившего из вагона последним. Тоже зачитался, студент. Он чуть обернулся, придержал двери, позволяя мне пронырнуть под рукой. Я выскочила на платформу и застыла, обмахиваясь дневником: рывок получился что надо, с таким спортивным энтузиазмом нормы ГТО покорять! Подумаешь, ужас – остановку проехать! Не последний же поезд, в конце концов. Вернулась бы, зачем рисковать, что скрипку прищемит дверьми.
Хотя в последние несколько дней метрополитен чудит. Добрый дядечка имени Ленина, увешанный орденами, обросший легендами и мрачными сказками, возится с потеряшкой, подсказывает пути. Монетка взлетела и повисла в воздухе, не может решить: орел или решка. Башней остаться и себя потерять? Силу утратить и сгинуть навеки? А вдруг упадет на ребро и покатится, будто яблочко наливное да по блюдечку с синей каемочкой…
Сегодня, разнообразия ради, меня вышвырнули из вагона. Ну и где ты, моя судьба?
– Оу, Скрипачка! – раздался голос, от которого сердце сначала заглохло, а потом с разгону долбанулось о ребра.
Я обернулась, на этот раз медленно, чтобы снова не пасть перед ним на колени. Все та же улыбка, как лучик солнца, пробивший свинцовые тучи. Все та же смешинка в темных глазах. Разве что волосы чуть отросли и сильнее оттеняли лицо, добавляя загадочности и утонченности. Клятая Изнанка, какие губы! Он что-то говорил, но простые слова улетали в пространство, не цепляя сознание: их подменили звуки бяньцина. Я наслаждалась нежной мелодией, даже пальцами шевелила в такт. На вид – дебилка дебилкой.
– Вы в порядке?
Разумеется, я в порядке. Надо почаще бывать в МГУ, эта территория полна сюрпризов! Я кивала, мычала, теребила футляр, разглядывая Китайца. В прошлый раз он представился несколько странно, и я мысленно звала его так: Китаец. Попросту, без затей. Но, став башней, исхитрилась забыть, что под грешным московским солнцем гуляет подобная красота!
Сегодня на нем лазурные джинсы, местами потертые до белизны, голубая футболка и светлый пиджак. Кремовый – вот совпадение. Элегантные кроссовки, на вид такие, что цену страшно представить, тоже светлые, без единого пятнышка. Словно переобулся в вагоне, специально, чтобы девушку поразить.
Я всмотрелась в книгу в руке. Что он там читал, прислоняясь к дверям? Мураками. «Кафка на пляже», с ума сойти! Причем русский перевод, не китайский!
Он заметил внимание к книге, протянул, с опаской, как дикому зверю. Подманивает? На «кис-кис» берет?
– Китаец, а читаете японского автора. – У меня наконец-то прорезался голос, да и разум вдруг подключился к сети, вот уж достижение века!
– Я знаю японский и люблю Мураками, – поделился новостью азиат, радуясь осознанным фразам. – В данном случае пытаюсь понять, как ваш непростой язык справляется с мировоззрением Азии. Пока у вас мало или нет переводов моих фаворитов в китайской прозе. Изучаю на примере Японии.
– Это про парня, что говорил с котами? – похвалилась я интеллектом. – А еще там была мелодия, открывшая проход в загадочный мир.
Я чуть было не ляпнула про мир «изнаночный», но вовремя спохватилась. Не хватало проколоться на втором свидании!
– У Мураками музыкальные книги. Он меломан и знает толк в магии, свойственной семи нотам. Говорят, у него сорок тысяч пластинок, сумасшедшая коллекция винила! И каждое утро перед работой он проделывает простой ритуал: ставит пластинку и слушает, наполняется музыкой до краев, потом начинает писать. Перекладывает ноты в буквенную запись, создавая персонажей и диалоги. Когда читаю, я слышу музыку, даже в переводе на ваш язык, пусть он и сглаживает массу аллюзий, понятных жителю Азии.
Мы уже не стояли на месте, а медленно шли к эскалатору, рассуждая о музыке, литературе, качестве переводов. Потом ехали вверх, и я забралась на две ступеньки выше Китайца, чтоб удобнее было общаться и смотреть друг другу в глаза.
Лишь на улице, при свете дня, когда мы перебрали музыкальные темы в творчестве Мураками и дошли до физического факультета, Китаец спохватился, сделал руки кольцом, как в дорамах про мир уся, и торжественно поклонился.
– Я не представился при первой встрече. Юэ Лун, вечный студент.
Я старательно скопировала поклон, так все-таки лучше, чем русский с замахом и до матушки сырой земли. Особенно если ты не в кокошнике и не в расшитом сарафане до пят.
– Аля С… – Я осеклась. После прочитанного в дневнике не хотелось носить эту фамилию. Придется наведаться в паспортный стол. – Аля Вознесенская, к вашим услугам.
– Аля… – Юэ Лун пропел мое имя, катая на языке. – Как это красиво: а-ля. Есть созвучие с французским и с нотой ля, которая вам очень подходит. Вы знаете, в китайском префикс «а» означает… С чем бы сравнить на русском? Уменьшительно-ласкательное значение, чуть сложнее по смыслу, но пока пусть так.
– Аля и так уменьшительное. – Меня позабавил анализ фонетики. – Полное имя – Алёна. С греческого – «солнечная», «сияющая».
– Еще красивее, – улыбнулся Китаец.
И я не стала с ним спорить.
– А что означает ваше имя? – Покончив с официальной частью, мы, не сговариваясь, пошли в обход здания МГУ, любуясь видом на высотку.
Китаец рассмеялся и потряс головой:
– Не подумайте, что я хвастаюсь, Аля, но и мне досталось хорошее имя. Юэ пишется как «луна» или, если по-русски, «лунный», потому что в китайской традиции сначала идет фамилия. Ну а Лун – «дракон», разумеется.
Я замерла в удивлении: еще один дракон, перебор для Москвы, понаехали, понимаешь. Хоть не черный, и на этом спасибо!
Юэ Лун меня понял по-своему.
– Это тоже традиция, Аля. Все в Китае мечтают быть карпами, что прыгнут в ворота дракона. Символ упорства и счастливой судьбы. Может, поэтому мне нравятся книги, в которых происходят странные вещи за пределами зримого мира? Вот, например, Мураками. Он филигранно сплетает миры. Вам не нравятся драконы? Но почему? В России ведь был Змей Горыныч…
– Давно вы прилетели в Москву?
– Уже больше года. А это важно? Я ведь признался, что вечный студент. – Юэ Лун непонимающе хмурился. – Этот Юэ обучался в Гарварде, в Оксфорде. Вот поступил в МГУ. Люблю учиться и путешествовать!
– Вы правда студент? – Я округлила глаза, пытаясь сгладить неловкость.
– Считайте меня коллекционером дипломов, – снова расслабился Юэ Лун, выдавая очередную улыбку, добавлявшую солнца и зноя чудесному майскому утру.
– В России это вообще не проблема. Закажите на сайте, стоит недорого. Зачем тратить время на корочки?
– На корочки? – не понял Юэ Лун.
И я полчаса объясняла наивному китайскому парню, что образование в России ничего не значит, а диплом, как правило, никому не нужен. Важны только знания и умения, а каким образом ты их получил – это твое личное дело. Поэтому дипломы народ покупает просто как сувенир, чтобы похвастаться перед друзьями.
Юэ Лун не одобрил, но промолчал. Неужели реально фанатик учебы? Встречались мне раньше всякие бо́таны, но такой экземпляр – впервые!
Какое-то время бродили молча. Потом Юэ Лун спохватился:
– А зачем вы приехали в универ? Да еще со скрипкой? Работать?
Он кивнул на смотровую площадку, где было не протолкнуться от голубятников и остервенелых фотографов, ожидающих молодоженов.
Если б я знала зачем. Не в смысле «зачем приехала», а на фига поперлась со скрипкой! Черный кофр прилепился к спине вместе с тканью тонкой рубашки, заменившей по случаю жаркой погоды привычную курточку-оверсайз. И там, на спине, воцарились тропики, душные, влажные, неприятные. Такие, что не хочется показывать парню, сошедшему с обложки журнала. Что он там спрашивает про работу? Да упаси Изнанка от здешней мафии!
– Только не в МГУ! – отсекла подозрения Юэ Луна. – Я приличная барышня, не халтурю на улицах, играю в солидных оркестрах. А здесь ищу одного человека.
Сплошное вранье и выпендреж! И про оркестры, и про приличную барышню. Да и Китаец снова завис, постигая трудности перевода. Как объяснить иностранцу, что по-русски «халтура» означает «работа», причем сделанная на совесть, просто вне основной? Притом, что вне сленга фрилансеров, дизайнеров и музыкантов «халтура» – это она и есть, полная фигня, сотворенная наспех.
А в довесок к вранью я открыла миру классный способ оперативного розыска. Хоть в патентное бюро заявляй! Гулять по парку с красивым парнем и ждать, что Маргарита Некрасова отыщется сама собой!
– Хотите, я вам сыграю? – неожиданно предложила я.
Сразу разволновалась, занервничала: не хватало еще слажать перед Китайцем. Но меня распирало неведомым счастьем, предчувствием чего-то значительного, что вот-вот случится прямо здесь и сейчас.
Вдруг зачесались подушечки пальцев, перезвон бяньцина перебила мелодия самой мощной из семи столичных высоток, та симфония, что я слышала на закате, стоя под шпилем гостиницы. Дело даже не в Юэ Луне: я почувствовала, что так правильно, просто сыграть, не под заказ, обозначить присутствие «младшей сестры».
Юэ Лун не спорил, он хотел меня слушать – это чувствует каждый бывалый скрипач, да и вообще артист – вовлеченность публики в представление. Он присел на скамейку и смотрел с интересом, как я открываю кофр, прикладываю к подбородку скрипку. Но спросил очень тихо, практически шепотом:
– Снова ищете… того парня в куртке?
Надо же, Китаец заметил, за кем я рванула в первую встречу. Не просто заметил, запомнил. И сделал неправильный вывод. Неприятный и очень болезненный.
– Нет, – слишком резко ответила я, для верности рубанув, точно саблей, смычком. – Я ищу женщину, библиотекаря. Она работает в универе.
И, не дожидаясь дальнейших расспросов, взрезала первую ноту.
Я играла симфонию МГУ для единственного слушателя в мире людей. И для всей Изнанки Москвы, заявляя о своем появлении, о готовности сражаться с исподами.
В моей импровизации сложилось все: мрамор, порфир и блеск звезды, бетонная пыль, могучие сваи, вбитые в самые нервы земли, кровь и пот многих тысяч строителей, пропитавшие мощный фундамент, полифония окон, стаккато величественных барельефов, многоголосье студентов разных стран, религий и возрастов. В основную тему вплетались мелодии шести башен из Лицевого корпуса, как назвал их в заметках Самойлов. Сюита «Дорогомиловской», ставшей впоследствии «Украиной», токката дома на Кудринской, ноктюрн «Красных Ворот».
Я растворилась в музыке, вплетая ноты своей гостиницы, я следовала за смычком, будто волшебной палочкой призывала сестер на помощь. Я мечтала знать, понимать, чувствовать, как они, уже прошедшие долгий путь в борьбе за спокойствие лицевой стороны. И в то же время не хотела такой судьбы, отрицала ее, боялась. Почему все так глупо сложилось? Почему нельзя просто сидеть на лавочке, греться на солнце, болтать с Юэ Луном о музыке в литературе и подшучивать над Китайцем, измазавшим нос в мороженом? Мне привиделось это так ясно, что сердце, напитанное серебром, зазвенело от нестерпимой боли. Следуя за сладкими грезами, перечеркнутыми тенью башни во мне, смычок напоследок взвизгнул, оборвав импровизацию на щемящей ноте, похожей на волчий вой. На очень одинокий надрывный вой, нацеленный в яркий кругляш луны. Эффектный финал, не поспоришь.
Мой слушатель подскочил со скамейки, то ли поддержать, то ли утешить. Он явно разбирался в скрипичных партиях, чувствовал все нюансы. Юэ Лун прочел всю тоску в переплетении нот! Единственный, кроме Грига, кто смог…
Впрочем, вынырнув из омута музыки, я обнаружила, что он не один. Народ собрался со всего парка, даже голубятники замолчали, будто им заткнули тряпками рты.
– Вы сейчас сыграли о здании? – снова шепотом спросил Юэ Лун, касаясь моей руки. – Вот об этом, об универе? Сталинский ампир, семь высотных зданий, идея новых доминантных точек в ландшафте советской Москвы…
Я знала, что ты не прост, Китаец. Умеешь слушать чужую игру. И слышишь больше и глубже, чем хочешь показать даже мне! Слова – лживы, а звуки – истинны, да?
Его шепот что-то стронул в окружающем мире, невольная публика забила в ладоши, награждая нестройными аплодисментами. Несколько впечатленных ценителей протолкались к футляру, шелестя купюрами.
Я поспешно захлопнула кофр, замахала руками, мол, денег не нужно, просто порыв души. Собирать сторублевую мзду при Китайце было неприятно и стыдно.
– Нарушаем, гражданочка? – послышался голос, осуждающе-официальный до крайности. До зубовного скрежета и боли в висках.
Толпа вокруг рассосалась на раз. У скамейки осталась лишь я и скрипка. И бесстрашный Юэ Лун – пятнышком света на помрачневшем ландшафте. Китаец выдал улыбку, фирменную, сногсшибательную, особый магический заряд феромонов, пробивающий сердце навылет.
Подошедшая к нам элегантная дама заметно смягчила тон. Но слова остались холодными, как надгробие на кладбище в январе:
– На территории Московского университета концертные программы проводятся только на строго отведенных площадках и с разрешения администрации.
Она была молода, лет тридцати пяти, вряд ли больше. Несмотря на жару – в темном костюме: твидовая юбка ниже колена, блузка, строгий пиджак. Длинные волосы связаны в узел, ни волосинки мимо. Либо отсутствие макияжа, либо сверхдорогой натуральных оттенков «мейкап вроде есть, но его как бы нет». Туфли на невысоком каблуке, стильные и удобные. При всех попытках убить привлекательность – невероятно красивая леди.
Кто она в МГУ? Какой-то администратор? Кто еще готов в наше время примерить лук пятидесятых годов? Или сегодня косплей в «совьет стайл»? Если да, то первое место за ней, идеальное попадание в образ.
– Выступления в парке, – продолжила дама, – с целью получения нелегитимных доходов…
– Не было выступления, – вклинился в строгую речь Юэ Лун. – Девушка сыграла на скрипке, впечатлившись величием универа.
– И желая при этом впечатлить вас? – неожиданно съязвила администратор.
– Что, безусловно, ей удалось, – искренне улыбнулся Китаец. – Этот Юэ в восторге!
И подмигнул непреклонной леди.
Незнакомка фыркнула с неодобрением. Эти двое уделяли друг другу неоправданно много внимания, будто мой незаконный экспромт был лишь предлогом для встречи. Кого? Союзников? Или противников? Участников грядущего мезальянса?
Юэ Лун изучал незнакомку так пристально, с таким явным мужским интересом, что я ощутила себя дурнушкой, лишней на празднике жизни.
Есть в природе такие училки с виду – сухари и чулки с заплатками, но распусти им узлы на затылках, накрась губы поярче, сними пиджаки и отстойные блузки – и получатся женщины-вамп, хоть сейчас в стрип-клуб или на трассу.
Во мне медленно разливалась желчь. Недовольство собой и ситуацией прожигало неведомым ядом. Вот только что все было красиво, я играла, Юэ Лун восхищался. Но приперлась эта коза канцелярская…
– Вы исполнили композицию, и я видела в руках у людей купюры…
Успокаиваться стерва не собиралась. Настоящая дракониха, честное слово!
Я молча открыла футляр – пустой! без единой бумажки внутри! – бережно упаковала скрипку. Выжидающе посмотрела на незнакомку. Та кивнула:
– Вам придется пройти со мной для выяснения всех обстоятельств. Оставайтесь на месте, молодой человек, – осадила администраторша Юэ Луна. – Сопровождение нам ни к чему.
– Аля, я вас подожду, – мгновенно нашелся Китаец. – Если не выйдете через час, позвоню в службу спасения!
– Юмор? – хмыкнула незнакомка. – Все шутки шутите, Юэ Лун? А между тем, у вас пересдача. И отсутствие объяснения, по какой такой сверхважной причине вы пропустили вчерашний экзамен.
– Этот Юэ все объяснит! – Юэ Лун выдал традиционный поклон. – И сдаст математику, честное слово. Я же готов, Маргарита Рудольфовна, хотите, отвечу прямо сейчас? Или пересдам вам чуть позже, лично?
Он снова сверкнул глазами из-под умопомрачительной челки, но теперь даже я врубилась, что Китаец ерничает и кривляется, дразнит по старинной привычке. И что подобные пикировки случаются не впервые.
– Эта Марго не принимает экзамены, – отвергла шута Маргарита Рудольфовна. – Бросьте паясничать, Юэ Лун. И отключите чары, вы же знаете: меня не пробить.
– Сердце-скала, – подтвердил Юэ Лун и подмигнул уже мне. – Аля, если что, я свидетель: вы играли не для наживы. Не пугайтесь, Маргарита Рудольфовна мягче, чем хочет казаться.
– Идите уже, пустомеля, – отмахнулась женщина от Китайца. – У меня от вас голова трещит как переспелый арбуз. Вечно болтаете чушь. В ваших руках, Юэ Лун, должен быть учебник по матанализу, а не «Кафка на пляже» в дурном переводе. Даже если вы вундеркинд и окончили престижные вузы, это не повод лениться и саботировать рабочий процесс. В повторении – суть науки! А вы, Аля, идите за мной, я избавлю невинную деточку от неподходящей компании.
Я покорно пошла к высотке. Оглянулась на оставшегося в парке Китайца.
– Как высокие горы и текущие воды, мы еще свидимся, Аля! – крикнул мне вслед Юэ Лун, помахав на прощанье рукой.
– Процитировать правильно и то ленится, – дернула за рукав Маргарита Рудольфовна. – Хватит пялиться, прямо смотри. Шею выкрутишь или споткнешься. «Как не стареют зеленые горы, как вечно текут изумрудные воды…» Мир неизменен, и мы в нем встретимся. Отсылки на «Троецарствие». Либо можно использовать такую трактовку: «Исполинами синими горы, изумрудными водами реки», в дословном переводе – «Воды в реках в Шу изумрудные, горы в Шу – темные». Это уже строки из поэмы «Вечная печаль» великого Бо Цзюйи. В общем контексте – печаль императора от разлуки с погибшей возлюбленной. А то, что Юэ Лун прокричал, скорее название песни, знаменитой китайской мелодии, исполняемой на гуцине. Трогательная легенда о дружбе, порожденной единым пониманием музыки. В Китае есть понятие «родственной души», а у нас прижилось – «созвучие».
– Расскажете? – попросила я. Теперь, когда строгая администраторша резко сбавила официальный тон, общаться с ней стало проще.
Цинь – потрясающий инструмент, немного похожий на наши гусли. Или на семиструнную арфу в горизонтальной плоскости, по манере работы пальцами, по звучанию, тональности и чистоте. Сходство с гуслями – скорее внешнее, ну и принцип использования похожий: цинь укладывают на низкий стол, зажимают струны, извлекают звуки. Но славянские инструменты создавались скорее для радости и развлечения на пирах. Китайские – для созерцания и вдумчивого единения с природой вокруг. Я мечтала услышать гуцинь вживую, классическую китайскую музыку в исполнении аутентичного мастера, даже подбила дирижера квартета на совместный поход на концерт. В начале июня в Москве в Малом зале консерватории выступит известный пекинский ансамбль. По Гнесинке расклеили объявления, но билеты мы урвали лишь на балкон, весь партер раскупили посольства и гламурные столичные шишки. Модно ценить культуру Китая, даже если ты в музыке полный профан…
– Аля. – Маргарита Рудольфовна щелкнула пальцами у меня перед носом, фокусируя внимание на себе. – Все рассказы и беседы на задушевные темы отложим до подходящего случая. Для начала нам нужно с тобой познакомиться. А еще раньше я сделаю выговор. Никогда – слышишь, сестра? – никогда не играй мелодию башни вот так запросто, при посторонних!
Я очнулась и посмотрела внимательнее. Маска строгой училки спадала с нее, будто грим смывался после концерта. Я увидела молодую женщину со столетней мудростью в печальных глазах. Я прислушалась и поняла: то, что чудилось мне музыкой здания, исходило не от башни, но от нее, красавицы в старомодном костюме. Ее личная тема совпадала с высоткой, дополняла ее и подчеркивала.
– Маргарита Некрасова, МГУ, можно просто Марго. Проректор Московского университета по вопросам исподов.
– Аля Вознесенская, «Ленинградская». Простите, я всего второй день как со-здание и не придумала способа лучше…
– Девочка, я все понимаю… – ласково начала Марго, но тут меня прорвало.
– Я была уверена, что вы библиотекарь! А еще… Юэ Лун. Он испод?!
Марго взмахнула рукой, призывая к тишине и порядку. Присмотрелась к моей перекошенной морде и рассмеялась так искренне, что слегка отлегло от сердца.
– Балабол он и тунеядец! Хотя, отдадим ему должное, весьма очаровательный тунеядец и талантливый балабол. Он заклинатель даосской школы, помешанный на современных науках. Загорелся биоинженерией. Вдруг. И не нашел варианта получше, как поступить в МГУ. Для коллекции, ведь в Москве не учился. После всех Гарвардов-Оксфордов ему скучно на первом курсе, но это не повод нарушать дисциплину. – Она посмотрела с прищуром. – Что, успел зацепить? Не советую. Даосы – создания сложные, монахи, почти отшельники, если не в миру, то в душе. Юэ Лун осовременился за время учебы, растерял отрешенность и утонченность. Но школа есть школа, согласна?
– Почему он так странно о себе говорит? Этот Юэ сдаст, этот Юэ готов…
– Вежливая форма в Китае, устаревшая, но все же в ходу. Иносказательная замена «я»: этот Юэ, этот студент, этот уважаемый господин.
– Последнее тянет на шизофрению.
– Не без этого. Теперь ты расскажи: откуда идея с библиотекой?
– Мне сказали, у вас есть архивы по со-зданиям и Якову Брюсу…
– Кто сказал? – напряглась Марго, прихватывая меня за запястье.
Разумеется, за левое, не промахнулась! Четко поверх старого шрама и травяного браслета Грига. Почти сразу отдернула руку. Всмотрелась в легкий ожог на ладони.
– Ничего себе новости! Ты права: тебя нужно срочно оформить в читальный зал МГУ.
Хотела прорваться в библиотеку? Да еще и в закрытые секции, недоступные прочим студентам? Размечталась, дорогуша, у тебя нет доступа, будь ты хоть трижды башней!
Разумеется, я туда не попала даже в обществе Маргариты Некрасовой. Но она и не пыталась нарушить правила. Просто ткнула в неприметную кнопку в лифте. И мы вознеслись к самому шпилю.
Здесь, в ее личных покоях, в самой охраняемой точке башни, мне выдали несколько пожелтевших папок, медицинскую маску на жестких резинках и пару белых перчаток.
– Исторические документы, – пояснила Марго учительским тоном, не терпящим возражений. – Будь любезна соблюдать аккуратность. Если захочешь перекусить, попроси Долли, она приготовит. Но не вздумай жевать за чтением!
Упомянутая Долли бочком показалась из неприметного уголка.
– Меня Дашей зовут, – улыбнулась она, тепло и немного смущенно. – Вечно Марго усложняет. В былые времена все исподы коверкали русские имена, непременно на французский манер. Подчеркивали принадлежность к высшему обществу. А какой в этом смысл? Все вернулось к истокам. И снова в почете исконно русское.
В роскошном жилище Марго Долли казалась простой приживалкой, домработницей на побегушках. Приготовить поесть, сварить кофе покрепче, пока профессор Некрасова занята научной работой. Если не было поручений, Долли садилась возле окна, вышивала или вязала, так уютно, что в строгих комнатах, и впрямь похожих на читальные залы, глянцевые и стерильные, делалось по-домашнему славно. Она дополняла Марго в ее холодном великолепии, смягчала и оттеняла, иногда работала переводчиком с заумного языка на нормальный, поясняя фразы сестры, достойные научных симпозиумов.
Долли мне сразу понравилась, на вид скромница и простушка, слегка уставшая от выпавшей доли. Но я слышала, как она звучит. Ее музыка – сталь и бетон, стрекот моторов и крик «от винта!» и еще что-то тайное, темное, будто плесень, заполонившая стены, – не позволила мне ошибиться и посмотреть свысока.
Я сразу представилась полным титулом, нелепым и непривычным, заслужив одобрение Маргариты Некрасовой и вызвав новое смущение Долли.
– Дарья Сорокина, Кудринка. Ну, в смысле, со-здание Дома на Кудринской. Раньше была площадь Восстания, но вернули прежнее имя. Улицы часто лишают названий, меняют, как клички у собак или кошек, попавших к новым хозяевам…
– Не чаще, чем бордюры и плитку, – съязвила великолепная Маргарита. – Сестры обычно у меня собираются, но сегодня в гостях только Долли, наша Пятая сестра и душа компании.
Вдвоем они смотрелись как лед и пламень. Если первая вымораживала, подавляла окружающих интеллектом, вторая была славная, теплая, согревала и расслабляла, как трещащий в морозы камин, как пламя свечи у кровати, когда ты лежишь с интересной книжкой под мягким вязаным пледом. Невероятный эффект!
Отчего-то привиделось, как Долли-Кудринка все дни проводит у Марго в универе. Нужно побольше узнать о высотке, известной как Дом авиаторов: что-то странное там творилось. Ни с того ни с сего почудилась фальшь, хотя Долли была как на ладони. Милая, вся такая своя. Вся такая хюгге, как говорится.
– Мы решили распределить старшинство по высоте строений, – тем временем поясняла Долли. – Прости, но тебе досталась самая низкая башня, поэтому будешь Седьмой.
– Я не против.
Интересно, с чего бы ей извиняться?
– Я вообще не впиливаю, что происходит, и в первые ряды не стремлюсь.
– Впилишь, – опробовала слово Марго и по виду не оценила. – Долли сегодня всех обзвонит, устроим всеобщий сбор, скажем, завтра вечерком, после занятий. Небольшой фуршет для своих, за которым обсудим проекты и цели. А ты постараешься объяснить, откуда пророс на твоем запястье травяной браслет ордена Субаш.
– Если захочу, – огрызнулась я, отступая и невольно пряча за спину руку. – Не вы надевали – не вам и снимать.
– Ой-ой! – искренне расстроилась Долли. – Представляю реакцию Норы!
Марго зыркнула на подругу, и та покорно ушла в закуток, где занялась рукоделием. Насколько я могла оценить, вышивала Кудринка мастерски: ровная гладь, стежок к стежку, проявляла на канве высотное здание на фоне лилового неба. Не иначе как подарок властной сестре. Наверняка не первый.
– Изучай документы, Аля, – посоветовала мне Марго. – Может, что-то из этих записок вправит тебе мозги. Дашенька, у меня скоро лекция, поухаживай за гостьей, как ты умеешь: чаек, кофеек, конфеты.
Когда Марго вышла, Долли вздохнула и ласково улыбнулась:
– Я и обед могу заказать, но в целом здесь нет разносолов, какие бывают в отелях. Простая и сытная еда из столовой, урываем с профессорского стола.
– Ну и славно, – фыркнула я. – Все равно за чтением есть запретили.
Села за предложенный стол, похожий на монстра из «Ленинградской», – обитый зеленым сукном, с лампой, прикрытой зеленым плафоном. И с львиными лапами вместо ножек. Открыла первую папку, предварительно натянув перчатки, будто и впрямь раритеты читала. Пристроила рядом дневник Самойлова. И утонула в прошлом.
Папка называлась «Лицевой корпус», а ее содержимое начиналось с бумаги, подписанной чьей-то размашистой подписью: «Расследование учинить!»
1928 г., май
Докладная записка на имя командора КИК Федотова А. И. капитана кромешников Самойлова С. С. по вопросу останков Якова Брюса, найденных при сносе Михаэлькирхе, лютеранской церкви в Немецкой слободе (улица Вознесенская).
Товарищу Федотову А. И.
Докладываю Вам, что при сносе лютеранской кирхи Святого Михаила по улице Вознесенской (распоряжение Моссовета от января 1928 года, подтверждено постановлением Президиума ВЦИК от 7 мая 1928 года) среди прочего были изъяты с церковного кладбища останки ранее захороненных прихожан. В число вскрытых захоронений попало несколько могил, имеющих историческую ценность. Так, были эксгумированы останки Иоганна Шлезвига-Гольштейнского, датского принца, жениха царевны Ксении Годуновой (пометка: извлечены), а также величайшая святыня КИК – останки Якова Вилимовича Брюса (пометка: извлечены), его жены и двух дочерей (пометка: извлечены).
Тело фельдмаршала Брюса извлекли из гроба, несшего ядовитые чары, убившие при вскрытии бригаду рабочих, и передали для исследования и реконструкции облика сотруднику КИК профессору Герасимову. Однако в ту же ночь останки исчезли вместе с найденным при них документом особой важности. Более ничего ценного из лаборатории не пропало, следов взлома не обнаружено, отпечатки исподней магии если и были, то стерты. Из улик на столе осталась звезда – орден Андрея Первозванного, – ранее украшавшая камзол фельдмаршала. Булавка крепления оказалась сломана, видимо, под ней скрывался магический артефакт. Судя по тому, что сама награда оказалась непригодна ворам, предварительное следствие сделало вывод: взломщики знакомы с силовой магией и принадлежат к исподнему миру.
Таким образом, речь идет об ордене Субаш. Осмелюсь предположить, что прочие исподние Дома Москвы не стали бы разбрасываться артефактами как никчемными безделушками.
В связи с этим прошу дозволения учинить расследование и начать сбор улик, доказывающих причастность ордена к данному инциденту. Считаю необходимым принудить Субаш к выдаче всех бумаг, касающихся Якова Брюса. Есть основания полагать, что архив фельдмаршала, присвоенный орденом, может содержать информацию, интересную не только КИК, но и самому товарищу Сталину. Открытия великого Якова Брюса способны еще послужить Отечеству и укрепить влияние большевиков не только в стране, но и во внешнем мире.
На май приходилась и сумбурная запись в дневнике Сергея Самойлова:
Я поздно учуял след. Когда долго работаешь в КИК, обретаешь вместе с магическим даром особый нюх на исподов. Нас травят отварами и реактивами, изменяя людскую природу на каких-то глубинных уровнях, мы корчимся в муках на больничных койках, крепко привязанные ремнями, а на нас ставят опыты, снова и снова, пока не постигнем науку Брюса и его стремление очистить мир. Мы становимся быстрее, сильнее, обретаем магический путь. И Изнанка для нас начинает искрить, будто оборванный кабель.
След был чистый и сильный, как его хозяин. Впрочем, сажал я исподов мощнее, воистину опасных и смертоносных. Этот же, по ощущениям, был нечеловеком мирным. Слух взбудоражил Изнанку, вот и пришел посмотреть, кого откопали кромешники.
Через миг я забыл о незваном госте. Потому что увидел ее!
Она шла по улице и светилась. Исподка, я это сразу увидел, но казалось, что ангел небесный спустился и идет, не касаясь земли. След Изнанки горел вокруг головы, оплетенной косой, будто короной, и казался священным нимбом, как их рисуют на церковных иконах.
Прекраснее женщины я не встречал. Не видел волшебнее существа.
И все-таки помнил о долге.
Подошел, отдал честь, представился. Она и не думала исчезать, глядела на меня с любопытством, будто я, не она, был диковинным зверем. Назвалась в ответ:
– Софи Вознесенская.
– Эту улицу назвали в честь вас? – Широким жестом я обвел окрестности. Мы стояли на улице Вознесенской, все еще пыльной от работ по сносу.
Софи рассмеялась и не ответила, изучая развалины церкви.
– Вы действительно откопали фельдмаршала? – задала она встречный вопрос.
Я кивнул и предложил против правил:
– Хотите взглянуть? Правда, тело иссохло… и мы готовы к транспортировке…
– О, я хочу, – встрепенулась Софи, ласково касаясь моей руки. – Мне действительно любопытно.
Я провел ее по завалам, бережно контролируя каждый шаг. Не противился притяжению, плыл по течению ее голоса, растворялся в волшебном очаровании, что излучала Софи. Я видел: даже мои подчиненные, проверенные службой гардемарины, растаяли при виде красавицы, сотканной из света и теплоты.
– Подумать только, – сказала Софи, склоняясь над гробом Брюса. – Столько лет не знали, где искать останки! Но все тайное становится явным, не правда ли, товарищ Самойлов?
Слово «товарищ» в ее устах звучало точно ругательство.
– Фельдмаршал так долго скрывался, но КИК нашел его и в могиле. А вы знали, что Яков Брюс до последнего был предан Петру и искал лекарство от недуга царя? После коронации Екатерины, где нес ее корону впереди Петра, Брюс закрылся в Сухаревой башне, чтобы продолжить работу. Когда император был при смерти и весь двор делил наследие государя, Яков Брюс продолжал изыскания.
Она неосознанно гладила руку, лежащую поверх камзола, склонившись над старческим телом с длинными белыми волосами.
– Он работал, торопился как мог, но все равно опоздал. А император так верил в него, что именно Якову Брюсу завещал проведение похорон…
Тут она словно очнулась и посмотрела мне прямо в глаза:
– Не все тайны нужно доставать из земли. Оставьте их вместе с прахом, Сергей. Во тьме гроба и в сырости старой могилы.
Мое имя в ее устах прозвучало как небесная музыка.
– Яков Брюс помог государю?
– Не успел, – прошептала она. – Не провел ритуал, и Петр не воскрес. Какое счастье, что все так сложилось. Есть тайны, к которым не прикасаются, – древние, будто корни мира, разбитые части одной скрижали, что хранят отдельно Восток и Запад…
Я прозевал тот момент, когда Софи Вознесенская исчезла, оставив легкий запах духов и отзвуки печальной мелодии, заполнившей улицу ее имени. Никто из моих подчиненных также не уловил переход с лицевой стороны на исподнюю.
Но после разговора с Софи я всерьез увлекся историей Брюса…
Более поздняя запись:
Теперь, когда башни построены и ее звезда вскормлена кровью, я думаю: все неслучайно. Мы встретились в тот момент и заговорили о Брюсе, чтобы я разгадал его тайны, вскрыл архивы и воссоздал ритуал. Чтобы смог спасти милую Соф с помощью древнего чародейства. Она распознала во мне судьбу, увидела грядущего благодетеля! Подтолкнула к чудесным открытиям, меняющим лик эпохи!
Но иногда, в минуты раздумий, тяжких, словно надгробие, я размышляю о странных вещах. Софи появилась ровно в ту минуту, когда я нашел ветхий пергамент. Не побоялась десятка кромешников, работавших при эксгумации. Подобралась вплотную, чтоб взглянуть на тело, ощупала камзол в том самом месте, где ранее лежал документ. А когда поняла, что я взял пергамент, попыталась внушить мысль об опасности… Неужели еще тогда вступила в заговор с Воронцовым? Работала на орден Субаш? Или попросту была духом улицы, носящей ее фамилию, потомком хранителей древней тайны?
Она со мной или против меня?! Мысли путаются, переплетаются, им тесно в коробке черепа, кажется, что подозрения пробивают висок, как пуля.
Это быстро проходит, почти как вспышка. Не сомневаюсь ни в себе, ни в Софи.
Люблю до боли, до хрипа. Верую и спасу!
– Аля! – повысила голос Долли, окликая, видимо, не в первый раз. – Сделай кофе-брейк, дорогая. Как раз и выпечку принесли.
Я неохотно закрыла папку, выныривая в современный мир. Нужно встать, размять ноги и плечи, а то вся спина затекла. И кофе хочется, аж скулы сводит.
Долли сварила прекрасный кофе. А ведь нужен особый талант, чтобы такой приготовить в походных условиях, чтобы все идеально совпало: запах, цвет, горчинка и терпкость, дразнящие вкусовые рецепторы, отзвуки чистой магии – плавкий жар над землей, треск огня и тамтамы бразильского карнавала.
Теперь, попав в еще одну башню, я оценила сполна, как заботился о Софи Самойлов. Сколько продумал деталей, как выстроил логику интерьера, чтобы возлюбленной было удобно – есть и спать, заниматься музыкой, принимать ванну, в конце концов!
Квартира Марго под шпилем самой известной высотки была похожа на что угодно, только не на жилье. Музей, библиотека, читальный зал плюс пространство для научной работы. Узкая кровать в дальнем углу, спрятанная за книжным шкафом. Крохотная кухонька два на два метра: переносная плитка на полторы конфорки, микроволновка и холодильник, похожий на лоток для торговли мороженым. В нем были свалены бутылки пива, эскимо на палочке и коробки с пиццей.
– Марго ненавидит готовку, – пустилась в объяснения Долли, пока я дегустировала дивный кофе и изучала пространство. – Когда собираемся с сестрами, заказываем доставку из ближайшего ресторана. Раньше Марго была, как бы сказать?.. Эталоном эмансипации! Черные юбка и водолазка, капля рубина на шее, неизменный длинный мундштук и воронье гнездо на голове. Порванные в клочья сердца любовников, стихи в толстых литературных журналах… Богемные рауты, травка, абсент. И ночь напролет говорить о поэзии, цитируя всех подряд.
– Надо же, – удивилась я. – А теперь по ней и не скажешь.
– Времена меняются, и мы тоже. Марго нравится преподавать, вот и строит из себя училку. К тому же Маруся – она со-здание МИД – выдвигает Маргариту Некрасову в президентский Совет по науке. Так что образ снова изменится, и мировоззрение тоже.
Долли протянула блюдо с ватрушками. Я охотно взяла одну, надкусила. Совет президента, ну надо же! Пойдет так и дальше – и я разгуляюсь, воспользуюсь новыми связями! Кто знает, может, в Кремле сыграю? Сольник, для высших чинов государства.
– Есть обывательская теория, что фундаментальные виды науки – закоснелые образования. Но нужна особая гибкость сознания и удивительное бесстрашие, чтобы пойти на прорыв в той точке, где все доказано и решено…
Долли говорила, прославляя Марго, – это быстро наскучило, так что я молча жевала ватрушку и бесцельно бродила по комнатам.
На редких участках стен, не заставленных стеллажами с книгами, висели гравюры и вышивки несомненно работы Дарьи Сорокиной. Иногда попадались интересные постеры. Перед одним из них я залипла, не донеся чашку до рта.
В интернете выскакивают творения, лишенные авторства и исходной ссылки, ставшие народными мемами. Порождающие тьму новых легенд.
Эта картинка была из таких. Здание МГУ возвышалось во всей красе, под ним был неровный срез почвы, а дальше вниз уходило корнями мрачное продолжение башни, еще на три высоты универа, мощный подземный комплекс, построенный неизвестно кем и непонятно, с какими целями. Картина завораживала скрытой в ней магией, тревожной музыкой, сложной, давящей. Вызывающей в серебряном сердце предательский резонанс. Проработка деталей впечатляла разум, убежденность в существовании исподней силы порождала опасные сказки.
– Жуткая вещь, согласись? – Долли заметила мой интерес и подошла поближе. – Есть еще картина с Большим театром, но здесь уместнее МГУ.
– Жуткая. – Я даже не спорила. – Это Изнанка Москвы?
– Нет, – рассмеялась Долли. – Просто городская легенда о тайном подземном городе. Тебя многому придется учить, сестра. Исподняя магия – да, ощущается. Но Изнанка – это не место на карте и не источник силы. Изнанка – сообщество избранных, красивая обертка, нейминг. Ну допустим, так назвали бы блог. Или элитный клуб. Поняла? Есть же разница в названии пьесы и в наборе нот, родивших мелодию. Абсолютно разные вещи, правда?
Я не стала ее поправлять. Долли явно не разбиралась в музыке и не знала, что название композиции зачастую аннотация к нотной записи, краткий пересказ произведения. Но вот название сборника… Н-да. Здесь составители позволяли больной фантазии разгуляться и в погоне за эффектным словцом иногда сочиняли такую чушь!
Выходит, Изнанка – просто обложка? Представителям темной силы нравится так себя называть? Красиво звучит, возражать не стану. А еще, вспоминая Элен, соглашусь: исподнее исподним останется, как ни подтасовывай факты и ни подменяй понятия.
Одолев две ватрушки и наслушавшись Долли, я вернулась к чтению документов. Судя по всему, учиненное следствие ожидаемо зашло в тупик. Мне попалась докладная записка Самойлова на имя командора Федотова, в которой предприимчивый капитан просил о недельной командировке в Петровскую подгорную слободу. Это поселение на берегу Клязьмы разрослось вокруг кожевенной мануфактуры, основанной по приказу Петра и шившей лосины для русской армии. Интерес же для следствия представляла не сама подгорная слобода, а заброшенная усадьба Глинки, расположенная неподалеку.
Я загуглила и узнала, что, во-первых, лосины времен Петра – не балетные колготки, как мне представилось, а штаны в обтяжку из лосиной кожи, служившие элементом обмундирования войск. Во-вторых, что подгорная слобода – вовсе не королевство гномов, где правит Король-под-Горой, а город Лосино-Петровский. Ну и в-третьих, что усадьба Глинки принадлежала Якову Брюсу. Более того, в ней он и умер.
В дневнике командора Самойлова событиям той давней командировки отведено страниц десять или одиннадцать, исписанных убористым, четким почерком.
Даже странно, что меня отпустили. Что я мог здесь отыскать? Руины? Вот этого добра в Глинках в избытке. Запустение и разруха, полуразвалившийся барский дом, служивший Брюсу лабораторией. На территории усадьбы – школа и организованный недавно приют. Всюду шастают беспризорные дети, только доставленные из распределителя. Хотел бы я знать, чем они питаются и где берут дрова на растопку.
Но фигурки в лохмотьях, как дикие кошки, удирали при виде меня напролом сквозь кусты, ныряли в крапиву, уходили от погони, как бывалые воры, скидывая березовые полешки, точно орудия преступления.
Отлавливать их я не пытался, не за этим сюда приехал.
Шел вдоль прудов по подъездной дороге, и тут из мутной воды на меня посмотрели чьи-то глаза. Жуткие, незрячие бельма пристально следили за незваным гостем. Там, в позеленевшей от травы глубине давно нечищеного водоема, проступало чье-то лицо, белое, бескровное и прекрасное.
Понадобилась вся выдержка, весь накопленный боевой опыт, чтобы не выпарить магией мерзкую темную жижу. Через миг я наконец осознал, что смотрю в глаза утопленной статуи, заросшей слизью и илом. Интересное местечко, ничего не скажешь. Топят мраморных богов без суда и следствия.
Ко мне прискакал смотритель поместья, опираясь на ветхий костыль. На левой ноге старика не хватает ступни и голени, штанина свободных портков завязана странным узлом, то ли порчу отводящим, то ли долг закрывающим. Есть обряды в исподнем мире, «жертвенная плоть» называются. За половину ноги можно немалую силушку выпросить. Или расплатиться мясцом и кровушкой, костью белой да жилами прочными за оказанную великую милость.
Из исподов старик, но клейменый, протягивает руку печатью вперед, точно справку о досрочном освобождении. Полысевший, беззубый хищник, неспособный более укусить.
– Милости просим, товарищ начальник, – кланяется, скрипя костылем, преданно смотрит в глаза. – Детишки у нас тут балуют немного, давеча храм едва не спалили. А так все спокойно, двадцать лет, почитай. Не трогают, значит, наследство Брюсово, ну и барин ни на кого не серчает.
– А раньше серчал? – спросил для порядка и оглянулся на пруд. – Что это, морда исподняя, у тебя в пруду статуи киснут?
– Ну так как же! – закивал, заскакал вокруг, подобострастно лыбясь. – После смерти потомков Якушки много хозяев здесь побывало, да не все были шотландцу по сердцу.
Я развернулся к старику и ударил, магией, не рукой. Чтобы помнил пес свое место! Кто тут «Якушка» тебе, бес паршивый!
– Не гневайтесь, кромешный начальник, – залебезил старик, кое-как поднимаясь с земли. – Многие письма царю подписаны: твой, мол, холоп Якушко Брюс.
– А ты, стерва, к царю себя приравнял? Перед Петром все холопами были.
– Так таперича революция, нету царей, а холопы высоко.
Надо же, идейный испод. Ну-с, что еще расскажешь?
Он вел меня в дом по разбитой дорожке, заросшей бурьяном и лебедой, показывал усадьбу и лицедействовал, пытаясь бездарнейшей пантомимой показать, как здесь было красиво. Я терпел, поскольку при этом шельмец рассказывал преинтересные байки.
– …Доченьки умерли во младенчестве, и прямая веточка Брюса засохла. Племянник унаследовал, опосля – его сын, тоже Яковом нареченный. Ну а как помер и этот, усадьбу признали выморочной, оставшейся без хозяина значит, да выставили на торги. Забрали землицу купцы Усачевы, сначала отец, после сын. Этот построил бумажную фабрику, производство наладил да занемог. Дело в убыток пошло. Смекнул, что землица ему не рада и что прежний хозяин, чаротворный барин, сживает его со свету. Продал усадьбу почти за бесценок. Купили Алексеевы, прядильню наладили, но тоже смекалистые оказались, сбагрили дом купчихе Колесовой. Вот вы про статую в пруду спросили, так ейный это приказ. Стыдоба и позорище, значит, когда мраморные мужики и бабы в непотребном неглиже по парку расставлены. Всех античных богов и героев собрала и в пруду утопила. Да только с тех самых пор не было ей покоя. Стал являться Глафире призрак Якова Брюса! Баба спать перестала, чуть от страха не тронулась, ну и драпанула, только юбки мелькали. Дом достался торговцу Лопатину. Этот купец все по хлопку работал, превратил усадьбу в хлопковый склад, а утопленные статуи велел разбить, чтоб осколками укрепить плотину. Тоже не задержался. Не стерпел фельдмаршал покойный, что в усадьбе мешки с хлопком пылятся. Ударила молния прямо в дом – все и вспыхнуло в единый момент. Сам Лопатин тушил пожар да едва не сгорел, в адском пламени том призрак Якова Брюса узрев. После этого дом возродил, даже башенку с часами не позабыл, задобрить пытался, но Брюс не простил: через пару лет новая молния и уже сгорела вся фабрика. Так-то!
– А последний хозяин?
– Малинин, что ли? А какие к нему предъявы, начальник? Этот и пожить не успел, забрали усадьбу большевики. Мудреное слово такое: национализированный объект.
Мы как раз подошли к самому дому, и я застыл, изучая руины.
Я не фанат архитектуры, не любитель пережитков седой старины. Но все-таки дом фельдмаршала – святыня любого кромешника. Тем более досадно увидеть, как этот дом приходит в негодность. Стекла побиты, штукатурка осыпалась, кирпич и камень крошатся. Часть окон заколочена намертво, колонны на крытом балконе потрескались.
Но в руинах петровских времен ощущалась колоссальная сила. Эти камни и земля впитали столько волшбы, столько сырой бесконтрольной магии, что до сих пор искрило. Немудрено, что купцы и торговцы видели призрак Брюса, хотя его нетленное тело было захоронено под Михаэлькирхе. Слишком много души Брюс вложил в усадьбу, так любил каждый камень и дерево, что не смог отсюда уйти. Подобные проявления в собственном «Пополняемом своде необычных творений и тварей» называл прародитель кромешников «духами места» или «край-модусом», то есть высшим состоянием магии, скопившимся в определенной местности и сформировавшимся в божественный призрак. Если же подойти к вопросу с позиций греческой мифологии, то так мы получали местечковых богов – рек, озер, полей и лесов. Или наших водяных, леших, болотников. Есть еще такая вещь, как намоленность, – в случае чудотворных икон, шаманских кругов или древних капищ. Ну а в Глинках проявился усадебный бог, грозный и беспощадный. Если, конечно, старик не врет.
Я рассматривал медальоны-маски, будто врубленные в оформление окон, и думал о том, что грозный фельдмаршал был не прочь пошутить. А может, подобные рожи в стиле шотландской архитектуры? И Брюс всем давал понять, что, служа России, не забывает корни? Нам показывали на занятиях проекции Рослинской капеллы в Шотландии. И там тоже были сплошные уродцы в оформлении колонн и окон, их зовут «зелеными человечками». Если верить «Спискам волшебных строений», это характерный средневековый орнамент: лица в обрамлении листьев и веток, призывающие весну.
Можно долго и кропотливо изучать теорию в библиотеке, но стоит один раз увидеть, как с разума слетает весь лоск, подаренный образованием. Просыпается в душе что-то темное, древнее, вызывающее на спине мурашки. На меня не просто смотрели маски, внаглую показывая языки! Меня разглядывали и препарировали, будто несвежий труп, принесенный из морга на потеху студентам. Жутко до тошноты!
Я обошел дом по периметру, оставив смотрителя сторожить главный вход. Ни одна маска не повторялась! Я даже срисовал их в блокнот, отметив, какая где расположена. Всего их обнаружилось пятьдесят семь.
Тут случилось что-то сродни озарению. Я сравнил эти маски с тайными знаками, перерисованными с пергамента. И вновь по спине побежали мурашки, столь близкой стала разгадка! Знаков тоже было пятьдесят семь.
Некогда из усадьбы Глинки вывезли тридцать пять повозок, груженных архивами Брюса, коллекциями немыслимых редкостей и научными изысканиями. Все отправили в Петербург. Но магического архива до сих пор не нашли! Полагают, Брюс чаротворные книги схоронил в Сухаревой башне, устроив тайник между стен. Проверить это возможности нет, поскольку в башне засел Сухарь и, как Кощей, охраняет сокровища. Но вдруг мне достался шифр, указующий на скрытое место в усадьбе? Не таится ли ключ к расшифровке в этих демонических масках?
Я вернулся к центральному входу. Показалось, что сторож чем-то взволнован, а след магии стал отчетливее. Такой душный, такой густой, можно ложкой есть, будто пудинг. Я сглупил, не задал вопроса, но уверился, что старик видел Брюса. А значит, я на пути к открытию!
Стоило успокоиться и обдумать все хорошенько.
Усадьбу разграбили не единожды. И былые владельцы, и местные жители, и приютские, бывшие беспризорники. Она горела при купце Лопатине. А значит, в доме искать тайник нужно в последнюю очередь.
Я повернулся к смотрителю. Тот тоже притих и внимательно за мной наблюдал. Слишком внимательно, исподлобья. Будто нож за спиной приготовил.
– А что, подземелья в усадьбе есть? – спросил я, парируя колкий взгляд так, что сторож отвел глаза. То-то, милейший, не вздумай дурить, у меня есть право зачистки.
– Подземелий полно, товарищ начальник, – бодро ответил клейменый испод. – Как же без них в эдаком месте! Говорят, все дома переходами связаны, и под храм есть проход, и даже к реке. Может, прокопано что и за реку, но об том указаний нет.
Он помолчал, помялся, поскакал на одной ноге, будто пританцовывал от смущения. Я ждал, что покажет тайный проход в подземную часть усадьбы, но старик ткнул пальцем в блокнот с рисунками.
– Вот вы, товарищ начальник, карандашиком по листкам чирикали. А неверно срисовали уродцев-то. Разве ж этот улыбается? Он брови хмурит! А тот, наоборот, с языком, что лопата.
Я сличил рисунки – и верно. Одна маска хмурилась вместо улыбки, а вторая высунула язык. Я открыл чистый лист и сделал новый набросок, пошел вокруг дома, сверяя личины. На этот раз сторож запрыгал со мной, отчаянно скрипя костылем.
– Это особенность здешняя, – пояснил, страдая одышкой. – Морды нечистые каменные выражения вдруг меняют. Какая улыбнется, где не просили, какая брови сурово сведет. Про то и в восемнадцатом веке писали, дамы, значит, в дневниках ужасались, требуя валерьяновых капель. Даже в газетах новость была. О Брюсе много небылиц сочиняли, но и правдой чудной не брезговали, иногда попадали в самую точку.
– О чем, например? – Я рисовал, меняя морду у пятой маски.
– О том, что летом пруд заморозил, чтобы гости могли на коньках кататься. Или про девку железную, что прислуживала за обедом. А еще прилетал к кудеснику огнедышащий змей-дракон, и Брюс на нем катался в ночи.
– Что из этого правда, старик?
– Кто знает, – философски вздохнул смотритель. – Аспид был, в том поручусь. Брюс сдружился с одним китайцем, вместе чары творили. Тот и оборачивался драконом, чтоб по грешной земле не ходить, а по скорому из Москвы добираться. На Востоке водятся твари, что пламенем адским плюются, там у них и водные есть драконы, и земные – всякие виды. А у нас что? Один Змей Горыныч, и то сказочный элемент.
Только тут я заметил, что разговор от вполне осязаемых подземелий свернул на тропинку легенд и догадок. Вон, болтун уже вещает о яо, о китайских оборотнях-обольстителях. А на улице заметно стемнело.
– Правда ли, товарищ начальник, что отрыли тело фельдмаршала? Светлым днем, не дождавшись полуночи? Страху в вас нет, капитан кромешный. Разве можно колдовские-то косточки так запросто под солнцем сушить? Недоброе случится со стольной Москвой. Есть пророчество, самим чаротворцем в Брюсов календарь занесенное. Если вынуть из тьмы его тело, придет холод, и глад, и страшный мор и прилетит обратно дракон, чтобы забрать свое!
– Где здесь можно заночевать? – Пришлось осадить словоблуда, пока не приплел казни египетские.
– Собираетесь на постой? – поперхнулся рассказом смотритель. – Товарищ начальник, да как же! Лучше вернуться в поселок и поискать комнатенку какую…
– Я останусь в усадьбе. И мне плевать, если ты против, испод. Обеспечь едой и питьем. И матрас притащи с одеялом! Это приказ, выполняй.
Когда сторож скрылся, я вошел в дом, с опаской косясь на стены. Был бы у меня магомер, он бы зашкаливал от избытка сырца. Бесхозные потоки вихрились над полом, свивались в тонкие смерчи силы. То тут, то там прорывались искры. Сторож прав, безопаснее вернуться в поселок, но, с другой стороны, как добраться до истины, если не рискнуть головой и погонами?
В переплетении магических волн мне чудилась та девушка из слободы, незнакомка у Михаэлькирхе. Сердце билось так громко, что оглушало, губы растягивались в улыбке и с непривычки трескались. Я лет двадцать не улыбался, сам был, как статуя в зеленом пруду, – зарос водорослями обиды и гнева. Но Софи Вознесенская оживила меня одним-единственным прикосновением.
Я добьюсь, я все получу. Девушку, архивы, повышение в КИКе. Чувствую покровительство Брюса, чьи останки извлек из могилы, чей шифр готов разгадать. Я смету все препятствия на пути и урву кусок законного счастья…
Так, бессмысленно улыбаясь и думая о Софи, я бродил по разграбленным комнатам, тронутым гнилью и тленом. Выбирал местечко посуше, без потоков магии и сквозняков. А набрел на следы в многолетней пыли.
Здесь кто-то прошел, чуть приметно и, пожалуй, не так давно. Он ступал осторожно, еле касался, но пыль и магия его выдали: завихрения, росчерки, вмятины. В заброшенных домах крадись не крадись, тебя рассекретит сама разруха!
Тот, кто проник в дом фельдмаршала, четко шел к намеченной цели, не блуждал, не метался от стены к стене. Просто шел, будто в собственном доме гулял, и я снова подумал, что это знак. Что сам Брюс ведет к тайнику.
Вот и столовая, за ней кабинет. А в кабинете у самой печки – приметные полосы и всплески магии. За печной трубой проход в подземелье!
В КИКе я числюсь мастером по тайным замкам и шифрам. Вот и здесь нашел ключ за пару минут. Не из логики тайника, но по видимым отпечаткам магии. Тот, кто шел до меня, торопился, не стер, как полагается, следы чаротворства. А может, не захотел?
Сырой темный лаз. Я спустился так тихо, как умеют кромешники. В конце узкого коридора увидел неяркий свет.
Все-таки свойственна мне романтичность. Ведь успел уверовать, что это Брюс направляет потомка твердой рукой. И как итог – прозевал преступника!
Тот склонился над черным ларцом, вынутым из каменной кладки, и уже выгребал бумаги. Пока сторож-мерзавец развлекал меня байками и прогулками вокруг барского дома, пока я срисовывал гадкие рожи, кто-то проник в подземелье и вскрыл тайник чаротворца!
Он был силен, я это чувствовал, я поймал его след еще там, у входа, когда сторож нервничал и юлил. Я мог сразу схватить негодяя, но отвлекся на каменных человечков.
Я не благородных кровей. Я точно знаю: интеллигентские сопли сгубили немало сыщиков, истинных гардемаринов. Меня воспитала улица и народная революция. А когда подошло время учебы, я выучил один удивительный термин, успешно подменивший закон: превентивная мера!
Кусай первым, пока не укусили тебя.
Я ударил без предупреждения. Без глупых выкриков про арест, без стандартных фразочек «руки вверх!» и зачитывания прав преступника.
Наглость нужно наказывать. Копаться в архивах Брюса под самым носом капитана кромешников…
Мысль я не додумал. Потому что, к стыду своему, не попал. Черный испод сместился с ларцом, всего на полметра, не больше, но собранное заклинание угодило в зев тайника. Следом прилетела обратка, от которой уже еле закрылся я. Поединок испода с кромешником словно дуэль двух фехтовальщиков: у каждого своя техника, финты, коронные трюки, и финальный смертельный удар – особенный.
Но распознать, с кем бьюсь, я не мог, хотя вор отбивался мастерски. Слишком умело и дерзко, будто опытный дуэлянт. Я не видел ни школы, ни источника силы, словно исследовал руку, побывавшую в кислоте – с начисто стертыми отпечатками! Где вы, линии ума или сердца, где обрывок линии жизни? Кто ты, маска, личина черная, время вышло, маскарад окончен!
Так таиться от капитана КИК можно единственным способом. Вор дрался не собственной силой: скрывая школу и Дом, он использовал амулеты! Чаротворные предметы, концентраты магии были не в почете в столице, зато пользовались популярностью в Азии. А может, настырный смотритель не зря толковал о китайском драконе? Тело Брюса достали из-под земли, и дракон вернулся, чтоб забрать свое? Чушь, под грешной луной столько лет не живут даже драконы!
– И долго ты так протянешь? – насмешливо крикнул я, перекрывая проход в подземелье. – Велик ли запас безделушек, впечатляющих наивных девиц?
Я подначивал: амулеты сильны, но мне нужно его разозлить, вызвать на разговор, а то и на бой в полную силу.
Вор не ответил, но оценил: в подземном склепе погас фонарь, погружая все в темноту. Пока я зажигал собственный свет, рассылая во все стороны колкие искры, незнакомец куда-то пропал, лишь в глубине тайного хода раздался торопливый перестук шагов. Убегает, сволочь! Вместе с ларцом!
Я поставил маячок на проход и устремился в погоню.
Ужасающий, провальный день! Ходы разветвлялись и путались, шаги раздавались то тут, то там, метались по всему подземелью. Лишь когда сработал маячок на входе, я осознал, что гоняюсь за призраком, а вор уходит вместе с добычей!
Все же пару листов он обронил, когда прорывался в запечную щель. Я подхватил бумаги, и тут же в руку вцепилась змея, вливая яд в венозную жилу. Меня скорчило от боли, скрутило, согнуло, я свернул шею проклятой гадине, растекшейся вдруг чернильной лужей. Наскоро стянул запястье ремнем. Правая рука, боевая, распухла так, что трескалась кожа. Движения замедлились, голова закружилась.
Во дворе уже стемнело, но взошла луна. Ночное солнце горело так ярко, словно кто-то зажег фонарь, чтобы лучше разглядеть земной балаган. Вор уходил от погони, улетал, почти не касаясь земли. Снова след Азии, среди ихних техник есть особенный бег под названьем цингун.
Кто-то кинулся мне под ноги, хватая листы, норовя порвать в клочья. Смотритель вцепился, и мы покатились. В борьбе я достал револьвер и выстрелил. Бесполезный испод, бессильный, без единой капли магии в жилах! Но пожертвовал собой, прикрывая вора. Это тоже зацепка.
Я все еще бежал на слабых ногах, все надеялся перехватить ларец, когда из пруда вырвались статуи, бело-зеленые, страшные, сбили с ног, оглушили, потащили на дно. Я орал и тратил последние силы, разбивая бездушный мрамор, поднятый магией вора.
Кажется, там, вдалеке, я увидел фары автомобиля. Женский силуэт за рулем. Голоса и обрывки фраз…
…Удалось?..
…Вот ларец. Возвращаюсь! Нужно добить кромешника…
…Я прошу тебя: сядь в машину. Не нужно никого убивать…
…Милосердие – путь к провалу. Оно по карману сильнейшим, а нам грех его проявлять. Ну, изволь, предреки: чем заплатим в грядущем?..
Потом фары мигнули, машина уехала. Я остался на берегу, заваленный обломками статуй. Ко мне бежал народ из приюта, мальчишки свистели от восторга и ужаса.
А я накрепко вбил в память фразу: милосердие – путь к провалу.
Удивительно, но и в бумагах, выданных мне Марго, была и докладная об эпичной битве, написанная рукой Самойлова. Не так романтично, как в дневнике, правда, и без излишнего драматизма. Сухой язык казенной записки.
В ней говорилось, что в усадьбе Глинки при попытке осмотреть поместье Самойлов подвергся нападению сторожа и неведомого сообщника. Сторож убит, сообщник сбежал.
В ходе обыска главного дома усадьбы обнаружены документы особой исторической ценности. А именно: заметки Якова Брюса с приложенным планом перестройки Москвы. План составлен с учетом скопления магических меридианов, а также рекомендаций, данных лично Кристофером Реном, ныне покойным архитектором из Англии. Вторым же документом было письмо, написанное графу Брюсу собственноручно Петром Великим. Оба артефакта отправлены в лаборатории КИК для восстановления и анализа и требуют усиленной охраны.
При осмотре тела смотрителя выше клейма бессилия исполнительной службы КИК обнаружилась старая татуировка: змея, обвившая башню. Такие татуировки были в ходу у ордена Субаш. То, что змея растеклась чернилами, доказывало, что смотритель-испод сумел выпустить ее из руки, несмотря на клеймо кромешников.
Самойлов полагал, что орден Субаш, как наследник многих тайн Якова Брюса, мог умышленно перепрятать архив, а также использовать китайские техники во время битвы и поспешного бегства.
Выводы, как мне показалось, были высосаны, будто яд из раны, и наскоро сплюнуты в сторону. Но поверх докладной записки красовалась начальственная резолюция следующего содержания:
«Учинить дознание по вопросам деятельности ордена Субаш в Москве и прилегающей области. Капитана С. С. Самойлова за проявленный героизм и добытые ценные сведения представить к награде и присвоить ему внеочередное звание (майор КИК) с соответствующим окладом и расширением полномочий. Дело о пропаже останков Я. В. Брюса и дело о похищении архива в Глинках объединить по косвенным уликам и передать майору Самойлову. Командор КИК Федотов А. И.».
Вот так, господа гардемарины! Человек провалил задание, профукал ценные документы, а его повышают в звании, орден на грудь цепляют! Бардак испокон веков.
В бумагах из папки «Лицевой корпус» нашлась и фотокопия письма Петра Первого. Вот что император изволил писать своему верному Якушке Брюсу:
Min Her
Письма твои я принял и на последнее ответствую. Чертежик с табулы математика и магика англицкого Ньютона разглядел со всем прилежанием. Дружбу сию одобряю, зело полезна она может статься для государства Российского. Про табулу все разузнай и изволь ко мне дать знать подлинно. Потому как, может стать, сия вещь есть безделица вздорная, но пришло ко мне разумение изрядное прошлой ночью. Видали мы у того Ньютона книжицы зело любопытные, про пирамиды каменнотёсные да про башню высокую Вавилонову, кою Ньютон зиккуратом назвал. Учинилось в ту пору столпотворение, да порушено вседержителем Богом. А коли взаправду имелось заклятьице, что сплавляло живую кровь и неживые каменья? И все громадины древние, на меридианах магических взросшие, были повязаны с государями и управителями стародавних земель?
Разузнай все подлинно про резы на табуле, и ежели ответ какой сыщете, то великое дело будет, за которую вашу прилежность зело благодарствую и хвалю.
Но за науками герметичными не забудь, ваша милость, о делах зело важных. Надобно сыскать человека толкового, кто доподлинно бы сообщил об размерах маштов и раинов корабельных и яхтовых, и чтобы табулу размерную сделали обо всех ранговых кораблях. Такоже, ваша милость, изволь вызнать об калибрах мортиров и подробные чертежи написать, а буде явится возможность из них побросать, отведай сие непременно. И сразу вышли цыдулу.
За сим, ваша милость, прощаюсь с тобой и предаю в сохранение Божие.
Я долго сидела над этим письмом, перечитывая так и эдак. Все-таки неведомый вор, в котором мне чудился Григ – по необъяснимой причине! – потерял бумажку особой важности. Письмо Петра, в котором он напрямую рассуждал о заклятиях и делился мыслями с Яковом Брюсом, будущим чаротворцем и чернокнижником государства Российского.
Что за ум был у императора! Как он схватывал на лету! Из короткой записки Брюса, где тот упомянул некую «табулу» – табличку неведомого металла, вывести логически цепь рассуждений, ведущих аж к Вавилонской башне и пирамидам египетским! В самом деле, для чего древним людям требовалось столько трудов, чтоб воздвигать эти громадины? Тщеславие, гордыня перед богами? Или вполне ощутимая надобность приумножить силу и годы жизни?
Я поймала себя на том, что еще немного, и сама начну поминутно вставлять всякие «зело» на старославянский манер. А ведь впереди была папка, озаглавленная как «Проекты Брюса»! Срочно сделать скачок в истории, сбить «зело велеречивые цыдулы» казенным языком докладных записок!
Про «машты и раины» я доперла сама, отгадала в них «мачты и реи». Так что, на всякий случай погуглив и узнав, что проклятые «зело» – это всего-навсего «очень», а загадочные «цыдулы» – записки или послания с изувеченного французского языка, вытащила наугад бумажку, рубящую сплеча родным канцеляритом советских времен:
Народному комиссару обороны
Товарищу Сталину
Объяснительная записка касательно присутствия в небе над центральными районами г. Москвы мистического явления, опознанного очевидцами как черный дракон или змий: узкий, длинный, с двумя крылами и двумя же короткими лапами. Официальное объяснение: принявшая форму дракона дымовая завеса, оставленная новым бомбардировщиком 2-го воздушного флота люфтваффе, после того как самолет был сбит средствами Московского корпусного района ПВО. В действительности же мистический зверь имел место быть: прорвав аэростатный заслон, он пролетел над Кремлем, но был героически сбит самолетами 6-го истребительного авиационного корпуса и рухнул в Москву-реку недалеко от Кремля.
Следом в реку были сброшены авиабомбы, вызвавшие некритические затопления некоторых прибрежных территорий. Задействованные впоследствии водолазы тела неведомого чудовища на дне реки не обнаружили.
Командор Кромешно-Изнаночного Комитета по обороне
Уточнение по поручению
Народного комиссара обороны
товарища Сталина
Никаких оснований полагать данного змея секретным оружием вермахта нет. Напротив, в ходе сражения с иноземным черным драконом был поврежден не только один из самолетов 6-го истребительного авиационного корпуса ПВО, но и германский бомбардировщик, прорвавшийся в центр следом за змеем. Самолет люфтваффе был сбит черным ящером и отброшен змеиным хвостом обратно за пределы Москвы.
Цель атаки дракона не выяснена, однако есть основания полагать, что монстр разыскивал Сухареву башню, снесенную в 1934 году в рамках Генеральной реконструкции Москвы. Таким образом, вину за атаку дракона следует возложить на остатки ордена Субаш и с пристрастием допросить находящегося в заточении бывшего главу ордена Андрея Воронцова.
Я смотрела в бумажку и видела тучи. Они клубились в моей голове, просачивались под ресницы, норовя разразиться грозой. Слишком много драконов! Слишком.
И это в наших краях, где и Змея Горыныча тыщу лет не сыскать! Повывелись драконы в стороне московской, порубили их на колбасу и выставили на Поклонной горе в назидание неразумным исподам. Может, выловили тушку того, боевого, сбившего самолет люфтваффе? И покуда ящер не обратился в камень, покромсали ломтями и пустили на памятник?
Воображение нарисовало картинку, как куски дракона вытаскивают из запасника Бюро Кромки и эффектно раскладывают на постаменте, стараясь выставить поаппетитнее. Что за бред лезет в голову с голодухи! Все-таки две ватрушки и кофе – скверный заменитель обеда. Сейчас бы разносолов родной «Ленинградской»! Или пиццу в микроволновке погреть, как не раз случалось в Сокольниках.
Ладно. Голод – ничто, познание – все. Грызем дальше гранит науки!
Значит, в военные годы Сухарь, он же Андрей Воронцов, был арестован КИК. Интересно, а где был Григорий? Неужели и он защищал Москву? Представить, что Григ скрывался в малине и спекулировал краденым хлебом, я категорически не могла, при всей богатой фантазии. Стоит порасспросить, где он воевал, на чьей стороне. И про дракона подробности выведать. Надо же: реликтовый змей сбит истребителями ПВО!
Тут по спине побежали мурашки: а если в Москве настоящей, нынешней, я встретила того самого дракона-разведчика из далекого сорок первого? Ведь его сбросили в реку, а потом не смогли найти. Я успела почитать про китайских драконов – воду они уважают особо, многие считают родной стихией. Змей упал и выжил, а теперь вот всплыл, поднялся из исподнего моря, учуяв активацию амулета! Он тогда прилетал за архивом Брюса, припозднился на жалкий десяток лет, а теперь вот опять…
Что «опять», я не успела додумать: в комнаты под шпилем центрального здания вернулась блистательная Маргарита, Первая сестра из семи.
– Ничего себе усидчивость! – изумилась она. – Все еще читаешь архивы? Моим бы студентам такую упертость.
Долли кинулась варить кофе и греть плюшки в микроволновке. Марго наскоро сжевала одну, сладко потянулась, но уже через миг оправила блузку и юбку, вновь превращаясь в идеал педагога.
– У меня совещание, – сообщила она, отказавшись от предложенных Долли закусок. – На завтра мой день расписан, так что встретимся вечером после шести. Кудринка, обзвони сестер, устроим фуршет-знакомство. Как-никак обретение седьмого со-здания, даже такого слабого, это огромное счастье. Аля, не обижайся. Когда-то нас всех выбирали по наличию мощной внутренней силы, а ты стала башней случайно.
– Я вообще не рвалась в вашу компанию, – обиженно буркнула я, но Марго уже убежала, звонко цокая каблуками.
Настоящая скаковая лошадь, причем лошадь ученая и чрезвычайно подкованная по большинству вопросов!
– Не сердись, – примирительно сказала Долли, покорно споласкивая чашку Марго. – Чисто профессорская привычка сообщать студентам, что о них думает.
– Бывают такие, – кивнула я, до краев наполняясь неприязнью к Первой. – Рубят правду-матку в лицо и ломают хрупкую психику попавших под раздачу студентов!
Долли спокойно домыла посуду и вернулась в свой уголок рукодельницы.
– Марго не права, и она это знает. Оттого и пытается уколоть. Раньше я одна была исключением, а теперь появилась ты и подтверждаешь правило. Не все башни выбирали по наличию силы. И не все добровольно стали со-зданиями.
Я молча ждала продолжения.
– Например, я, – улыбнулась Долли. – Была кухаркой на даче одного… Впрочем, пока без имен. Неплохо готовила и убирала, в постели согревала – это тоже обязанность, практически прописанная в договоре. Вот и все мои таланты, сестренка. Вся невероятная сила. Тот человек – вот где сила и власть! – не был исподом, но очень хотел быть причастным к мистическому проекту. Рекомендовал меня, грешную, в благодарность за неоценимые услуги, оказанные государству. И никто даже выдохнуть против не смел! А я такой участи не хотела. И уже устала быть со-зданием, Аля, только способа освободиться нет. Башню свою ненавижу! Такие твари ее населяют, словами не рассказать. Стены гниют от обилия злобы, от предприимчивых аферистов, что без устали делят подвалы и цоколь. Я устала бороться и жить устала. Только у Марго и спасаюсь.
– Но все-таки, – робко вклинилась я, – как-то же можно вычистить? Напрячь сестер, имеющих власть и вхожих в райские кущи. У тебя есть знакомства в МГУ и в МИДе…
– Перестань! – ожесточилась Долли. – Советовать всяк горазд. Да тебе повезло, Седьмая, что твоей гостиницей заправляла лярва! Эта тварь высасывала весь негатив и чистила ауру здания!
Вспомнилась Элен и ее предательство, снова сделалось больно и тошно, горло перехватило криком, идущим откуда-то из нутра. Хотелось в сердцах посоветовать завести себе такую подругу, исключительно в целях очищения башни!
С трудом, но сдержалась. Геройский поступок. Видно ведь, что Кудринке плохо, причем так долго, что представить страшно. Неожиданно для себя предложила:
– Я, конечно, слабый испод, здесь Маргарита права. Но могу заглянуть к тебе в гости и послушать мелодию здания. А хочешь, устроим скрипичный концерт для твоих арендаторов и постояльцев. Музыка очищает! Я в это верю, и ты поверь. Все еще можно исправить, Даша.
Простое русское имя привело Кудринку в чувство. Она заморгала, часто и жалко, силясь поверить в сказку. В то, что придет добрая девушка, попиликает немного на скрипке – и душа воспылает любовью к ближнему, а аура башни засияет во тьме.
Инфантильность Кудринки была круче моей, а ведь музыкальные люди очень часто отказываются взрослеть, мотивируя уход от реальности игрой в непризнанных гениев.
Наверняка, просто сто пудов, Кудринка обращалась к сестрам. И башни ей помогали, по доброте душевной вмешиваясь в чужие разборки. Такие, как МИД и МГУ, деятельные и упертые, сделали до фига и больше, чтобы вычистить дом на Кудринской площади. Но в решающий момент активного действия, когда нужно было приложить собственные усилия, Долли вставала в позу, закатывала глаза и говорила: «Ой, ну все!» Мол, это ничего не исправит и ей не хочется никого напрягать. Пусть уж идет как идет.
Если так, то Ленин не прав и кухарка неспособна управлять государством. Впрочем, это было доказано и без страданий Дарьи Сорокиной.
Оставив Пятую в приятных мечтаниях, что снова кто-то возьмется за дело, вообще-то доверенное лично ей, я покинула центральный корпус. Из-под шпиля меня выпустили без проблем, лифт подчинился, поехал вниз. Видимо, здание МГУ признало во мне родную душу, представителя древнего племени.
В парке не нашлось и следа Юэ Луна. Не то чтобы истово верила, что красавчик Китаец будет ждать у порога, как оставленный у магазина пес. Просто хотелось его увидеть, полюбоваться чеширской улыбкой и продолжить прерванный разговор. О Мураками, литературе вообще, о музыке и прочих интересных вещах. Прикопаться к имени, расспросить о драконах, которых расплодилось вокруг так много, что начинало подбешивать.
Увы, вместо этих интересных вещей я устало села в вагон, пытаясь принять всю информацию, что дал мне визит в МГУ.
Подземка пела, гудела рельсами, пристукивала ксилофоном на стыках. Механический голос объявлял, объявлял… Предупреждал и просил быть внимательнее. Но кто же слушает объявы в метро!