Если и мечтала я отоспаться, то судьба вновь обломала по-крупному.
Потому что в восемь утра «Ленинградская» загудела, как стартующий самолет. Перепуганная до смерти, я подскочила, путаясь в широкой рубашке Григория, свалилась с кровати на пол, рассадив обе коленки, и прислушалась к тому, что творится в башне.
После неспокойной и влажной ночи, проведенной в метаниях и полубреду, полном крови, трупов и манекенов, показалось, что снова нападают инцы, присланные оборотнем в серебряной маске. Я даже успела заползти под кровать в каком-то бессмысленном детском стремлении спрятаться в пыльном углу от всех ужасов взрослой жизни. Но сны растаяли в лучах солнца, шарящих, будто грабители, по всем уголкам квартиры, а звуки «Ленинградской» успокоили нервы не хуже настойки пустырника.
Обычное мирное утро, кто-то выезжает, кто-то хочет позавтракать, большинство мирно дрыхнет в кроватях, досматривая сладкие сны. Впору завидовать, а не пугаться. Скучная жизнь обывателей, о которой только мечтать…
Снова гул, неприятный, настойчивый. По паркету заклацал Самойлов, ткнул костяшкой в черный дисковый телефон, надрывавшийся на трюмо в прихожей. Надо же, освободился, я ж тебя оставила под столом в кабинете, не хотела прикасаться к подобной сволочи!
Старинный аппарат с внушительной трубкой, висящей на затейливых рычажках, гудел, подмигивал красной лампой, намекавшей на важность звонка. Я буркнула встрепанное: «Алле?» – и услышала бодрый голос Шестой:
– Неужели еще дрыхнешь, сеструха? Офигеть, время к обеду!
Я проверила смартфон: нет, часы не стоят. Восемь утра, чтоб ей пусто было.
– Короче, – не слушала вздохов Варька, – через час собираемся у Марго, она прорубила окно в расписании. Я у тебя через тридцать минут. Мы же снова на котах по Кромке, Седьмая?
В голосе было столько мольбы и предвкушения скачки, что я невольно хихикнула. Вот не зря говорят в народе: маленькая собака – всегда щенок. Сотню лет разменяла Варвара, а осталась в душе ребенком.
– Может, лучше на метро, без выкрутасов?
– Вот еще, толкаться в час пик! – привела контрдоводы Варька.
Моя попытка доспать полчаса накрылась большим медным тазом.
Я вынесла ей кофе в фарфоровой чашке и два круассана с шоколадной начинкой. Варвара умяла их в пять минут, с восторгом разглядывая котов и поглаживая лапу левому.
Мое туманное будущее вдруг обрело кристальную ясность и заиграло яркими красками! Разумеется, в фантазиях Варьки мы уже крушили всякую нечисть, что прорвалась с исподнего дна. В любое время суток звонит телефон, я прикладываю руку к виску, отдавая честь командиру, коты взнузданы и готовы к рывку. Оружие? Ну, у меня есть маузер покойного Самойлова. Прикуплю к нему серебряных пуль…
Как бы ей намекнуть помягче, что у меня есть планы на жизнь? И разрывание на куски страхолюдин – хобби так себе, не в моем пошлом вкусе? Я унылая мещанка, интеллигенция, непригодная к призыву ни в какие войска. Предел мечтаний – спокойное чтение старинных фолиантов в уютном кресле, а еще музицирование в светлом зале в попытках добиться идеального звука.
Шестая шумно хлюпнула кофе, сдала чашку подоспевшей администраторше.
– Вот! – торжественно возвестила Варвара, вручая скромный мешочек. – Тут пыльца беспамятства, подарок, сеструха. Достаточно кинуть щепотку на ветер. Обычно его выдают в Бюро, но после вчерашнего, как понимаю, ты с ними знаться пока не желаешь. Хотя Обухов тебя защищал! И так смотрел вслед, чуть кофр не спалил! Кстати, зачем ты снова со скрипкой?
Я действительно прихватила футляр, чувствуя себя неуютно без любимого инструмента. Вырабатывалась особая мания, зависимость от смычка и струн, словно они могли защитить. Но с другой стороны, пригодилась же! Только музыку кромешники и услышали, ей почему-то больше доверия, чем самым искренним словам и поступкам. Музыка что-то будит внутри, заповедное, позабытое. Звук – древнейший инстинкт человечества на уровне свой – чужой, он дает иллюзию защищенности и предупреждает о близкой опасности. Самая первая музыка – песни шаманов первобытных племен – собиралась из звуков как привычных с детства, так и запредельно чужих, создавая особую магию.
– Ты снова зависла, Аля? – Шестая махала рукой перед носом. – Погнали, Первая ждать не любит. А собрание через двадцать минут!
Коты управились за пятнадцать. Вылетев из подземки на станции «Университет», они с разгона ломанулись вверх, по стенам главного здания, и домчали нас до самого шпиля, где над изящной «Ротондой», в которой был запрятан музей Земледелия, приютилась квартира Первой сестры.
После с видом великомучеников, покорно несущих крест, Лефт и Райт присели на солнышке, спустившись на крышу предпоследнего яруса, среди колосьев золоченой пшеницы, составлявших вычурные вазоны. Полезные мне достались зверюги. Всегда любила семейство кошачьих, а от этих ни шерсти, ни аллергии, и по углам не гадят. По стенам скачут, как по асфальту. И монстров грызут, будто жирных крыс.
Шестая уже пританцовывала, выстукивая в окно дробный марш. Нужно было цветов на клумбе нарвать, что мы, как лохушки, ломимся в окна без шампанского, конфет и букета? Где романтика, господа?
Нас впустила удивленная Кудринка. Долго-долго моргала, потом выглянула наружу, разыскивая вертолет. Коты ее проигнорили и притворились горгульями на крыше собора Парижской Богоматери, даже позы схожие изобразили.
Долли махнула рукой, досадуя на странности мира, и потащила меня знакомиться.
Со всем подобающим официозом я была представлена Элеоноре Кротовой, Второй сестре Лицевого корпуса, со-зданию гостиницы «Украина».
– Ах, что вы, это слово – такой моветон, остановимся на «Редиссон Хотел», окей?
Ну окей, хотя какая ж ты Редиссон! Разве что упакована по высшему классу, все до единой шмотки брендовые, из самых распоследних коллекций! Хоть сейчас подавайся на конкурс «Мисс мира».
Третьей сестрой, тоже фирмовой, приодетой в заграничные бренды, оказалась Катерина Стрельцова, со-здание высотки на Котельнической набережной. Катерину я видела по телевизору, она вела ток-шоу, снималась в кино и вообще довольно активно использовала жителей дома: актеров, режиссеров, продюсеров.
Меня оглядели с головы до пят, весь мой невзрачный прикид, прическу, вернее ее отсутствие, бирюзовые наушники, драные джинсы и потертый кофр за спиной. Я слышала счетчики в их головах, будто моя стоимость как человека вычислялась по одежде на теле. Я же оценивала их по звуку: сильные, способные к магии, но за мелодией башен – своего почти не осталось, все разменяли на модные фишки и миллионные просмотры на ютубе. Хайп подменил самосознание!
Катерина пожала мне руку, утверждая, что, если со мной поработать, можно скроить что-то стоящее, годное для экрана. Главное, найти особый стиль магии, сочетаемый с обликом «Ленинградской», но этим пусть займется Варвара.
Будто магия – аксессуар вроде сумочки или шляпки.
Тем временем Шестая общалась с Кудринкой, смачно расписывая вчерашний бой и наслаждаясь ужасом Долли. Потом добралась до старших сестер.
Я едва сдержалась от смеха, когда невысокая Варька хлопнула по предплечьям красавиц, возвышавшихся над ней на безумных шпильках, обозвала их Котельней с Окраиной, разодетыми каланчами и бодро потопала в мою сторону, щеголяя разношенными кроссовками.
В отличие от них звучала Шестая как готический собор, как рыцарский замок, привыкший к ежедневной осаде. В ее музыке были металл и порох, рокот таежных лесов и звон непостроенных железных дорог, о которых мечталось в юности.
– Расслабься, Седьмая, не на параде! – улыбнулась мне Варька как доброй подруге. – Этих фиф не стремайся, нормальные бабы, только на шмотках повернуты. Мы ждем Первую и Четвертую, что само по себе напрягает: уж кто-кто, а МИД с МГУ опаздывать не приучены. Тебе есть чем заняться? А то пойдем к Долли, потусим, пока она стол накрывает. Марго расщедрилась на фуршет и пару бокалов шампанского…
Я кивнула на полюбившийся столик, на котором лежали вчерашние папки. Варька их оглядела, поморщилась и больше не лезла с идеями. Я же снова придвинула «Лицевой корпус» и погрузилась в чтение.
В прошлый раз остановилась на том, что Самойлов заполучил документы из тайного архива Брюса: некий план по перестройке Москвы и письмо к фельдмаршалу, написанное лично Петром. Вытащив из папки пачку листов, собранных металлической скрепкой, я наткнулась на новый исторический пласт: после 1929 года Самойлов, а вместе с ним и командор КИКа Федотов буквально заболели архивами Брюса, а через них – уничтожением опасного ордена Субаш.
Из подборки документов удалось узнать, что гражданину Г. А. Воронцову по личной просьбе С. Вознесенской, поддержанной командором Федотовым, было выдана путевка в Ялту, в санаторий к известному психиатру для лечения сводной сестры, Тамары Андреевны Воронцовой, с полным пансионом на целый год. Я пыталась прикинуть по тем временам, сколько стоила такая путевочка, но не смогла представить. Разумеется, Григ медлить не стал, подхватил Тамару под белы рученьки и рванул с сестрой на курорт.
В отсутствие младшего Воронцова начался активный прессинг старшего, главы ордена Субаш, самого Сухаря. Его дергали по допросам, спрашивали о бумагах, пропавших из усадьбы Глинки. Пытались подкупить, убедить, но Сухарь их попытки не оценил, с допросов уходил, если делалось скучно, усилий кромешников его задержать не замечал в упор. А за помощь с архивом назначил цену, да такую, что в докладных записках, отправленных на имя Сталина, Федотов постеснялся ее озвучить.
В общем, вел себя Сухарь неразумно, нарывался, хамил, не желая признать, что ситуация изменилась и в Москве теперь хозяйничают другие, не терпящие конкуренции люди. Его сила была велика, но пришедшие к власти чины и не таких ломали.
Кстати, эти чины не знали, что он колдовское со-здание, искусственно полученный монстр, считали просто сильным исподом, сумевшим в царские времена пригнуть старушку Москву. И если бы не Самойлов!..
Это он убедил командора Федотова в необходимости ареста главы Субаш. Самойлов всего лишь искал архив и хотел покопаться в Сухаревке в отсутствие Воронцова. Разумеется, к этому времени башня, как площадной фигляр, сменила не одну личину: там устраивали филиал Мытищенского водопровода, размещали различные организации, создали Коммунальный музей! Но то было всего лишь прикрытие для колдовского назначения башни – главной резиденции ордена Субаш.
Когда арестовывали Сухаря – несколько строчек в газетных вырезках, зато кипы бумаги в отчетах КИК, – кромешников полегло немерено и ущерба городскому хозяйству было нанесено без счета. Список разрушений по Китай-городу, Садовому кольцу, даже Лубянке едва уместился на двух страницах убористого машинного текста. Орден на то и орден, что состоял не из одного Сухаря вкупе с Григом и Тами. Воронцову поклялись в вечной верности сильные чаротворцы, каждый из которых получил долю силы из-за сопричастности к башне. Оружием ордена Субаш были талисманы и артефакты, созданные некогда Яковом Брюсом. Самойлову пришлось поднять всю Изнанку, посулив передел территорий. Об этом я узнала из дневника, в официальных бумагах КИК не было ни строчки о сговоре с темной братвой, понаехавшей в Москву на кровь революции.
Ради архивов Брюса Самойлов едва не разрушил Кремль, погубил сотни кромешников. А самих бумаг не нашел, хотя обшарил всю башню. Вывод: нужно искать тайники! Всю Сухаревку разобрать по кирпичику до фундамента и подземелий, тщательно просеивая каждый слой. Это походило на сумасшествие, на болезненную одержимость, которую Самойлов оправдывал любовью к истине и еще почему-то – к Софи Вознесенской.
Его жажда сокрушить святыню кромешников, башню Якова Брюса, в которой зародилось Бюро, не нашла понимания у Федотова, зато откликнулась Кагановичу.
У этого видного деятеля тоже отыскалась идея фикс по расчистке столицы от наследия прошлого. И на эту благую почву удачно легли замыслы Брюса по перестройке старой Москвы по английскому образцу светлой памяти Кристофера Рена. В самый мозг пробились двенадцать лучей по двенадцати зодиакальным созвездиям, разбегающиеся от Кремля. А еще геопатогенные зоны и слияние магических меридианов!
Почему Лазарю Кагановичу так уперлась именно Сухаревка? Отчего привиделось в безумных мечтах, как выпрямляет он дерзкой рукой Сретенку и Лубянку, будто проведенные «пьяным сапожником», и выстраивает на их месте проспект, чистый и ровный, до самой Ярославки?
В папке нашлась и бумага за личной подписью Кагановича, в которой значилось, что командор Федотов за «вмешательство в классовую борьбу в вопросах архитектуры и за препятствие претворению в жизнь решения партии и правительства» снят с занимаемой должности КИК и отправлен на Колыму. Новым же командором КИК назначен майор Самойлов как оправдавший доверие партии.
Вырезка из газеты «Рабочая Москва» от 17 августа 1933 года сообщала о сносе Сухаревой башни как мешающей движению транспорта. Ожидалось, что к 1 октября Сухаревская площадь будет очищена.
Кто слил этот инсайд в газету, для истории осталось загадкой. Но Самойлов в дневнике рвал и метал, обвинял всех в измене родине и лично ему, командору КИК.
А меня озарило догадкой, что за спасение башни тайно взялась Софи Вознесенская. Она сумела поднять общественность, видных деятелей архитектуры, но, увы, лишь отсрочила приговор. Слишком многое стояло на кону для Самойлова, чтобы отказаться от сноса башни. Слишком многое он жаждал найти.
Я успела, пока дожидалась сестер, прочесть копию письма архитекторов от 27 августа, умолявших Сталина и Кагановича спасти этот памятник петровских времен. Они обещали представить проекты реорганизации Сухаревской площади с тем, чтобы расширить проезжую часть без сноса красавицы-башни.
Увы, вслед за этим письмом отправился в Крым, где отдыхал Сталин, личный доклад Кагановича. В нем, помимо доводов о расчистке района и обустройстве современного центра, помимо того, что «построена башня Петром I в честь полковника Сухарева, который зверски подавил стрелецкий бунт», впервые в обращении к Сталину упоминается и Сухарь. Каганович докладывал, что древний испод, самовольно захвативший территорию башни, не только утаивает документы мистического содержания, но и дерзко именует себя хозяином Москвы златоглавой, истинным заступником и защитником. Мол, покуда стоит рассветно-розовая башня в белокаменных кружевах, быть ему государем столицы и править ее Изнанкой.
Говорил ли подобное сам Сухарь?
Мог сболтнуть в гордыне и пафосе, но вряд ли в здравом уме.
В папке сохранилась и копия ответной телеграммы от 18 сентября:
«Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расширить движение. Архитекторы, возражающие против сноса, слепы и бесперспективны».
Отправлено из города Сочи, подписано Сталиным и Ворошиловым.
А вот что сообщал Кагановичу неугомонный Самойлов:
1933 год, 3 октября
Докладная записка командора КИК Самойлова С. С. Секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу
Дорогой Лазарь Моисеевич!
Осмелюсь доложить, что группа архитекторов (как то: академики И. Э. Грабарь, И. А. Фомин, И. В. Жолтовский, А. В. Щусев и иже с ними) состоят в сговоре с орденом Субаш, глубоко враждебным политике партии, или даже тайно являются членами исподнего ордена. Все их попытки отстоять башню не что иное, как саботаж строительства новой Москвы и поиска исторических документов, захваченных и сокрытых орденом Субаш. Также расцениваю их действия как попытку обвинить Советскую власть в необоснованном вандализме.
Однако ж настоятельно рекомендую не взрывать Сухареву башню, а разобрать осторожно, по кирпичам, дабы найти искомое. Ниже привожу краткий список, взятый из разных источников, того, что могут скрывать стены башни, в которых основоположник Брюс спрятал архивы КИК.
Хочу особо отметить, что, если из этого списка хотя бы одна вещица отыщется, сразу станет могущественным артефактом в борьбе за победу мирового пролетариата и послужит во славу Советской власти.
1. Книжица, тайными буквами выписанная из чернокнижия, свод магии черной и белой, кабалистики и прочих чудес, 100 листов.
2. Свод о кудесничестве, чародействе, знахарстве и ворожбе. Русское чернокнижие, собранное русскими знахарями, рукопись скорописная.
3. Книги Орфея, содержащие заговоры, очищения, приговоры для усыпления змей, 4 тома, скорописная рукопись, 8000 листов.
4. Книги Сивилл, двенадцати сестер: прорицание воли богов и предсказание будущего, 12 книг, 12 000 листов, полууставная рукопись.
5. Черная книга, писанная волшебными знаками, коей бесы поклоняются и служат и приводят владельца к власти над миром. По легенде, писана до Ноева потопа, сохранилась на дне морском в горючем камне-алатыре. Ныне спрятана в Сухаревой башне, проклята страшным проклятием на десять тысяч лет. 180 тысяч листов.
Есть иные списки в легендах и мифах, связанных с именем Якова Брюса, но перечислять все занятные книги скрытой библиотеки не вижу особого смысла.
Отдельно подчеркну: библиотеку Брюса некоторые труды возводят к библиотеке Ивана Грозного, утраченной, но, возможно, найденной в ходе постройки Сухаревой башни вместо деревянных Сретенских ворот, куда, по легендам, был проложен тайный ход от Кремля».
Было много проектов, протестов, арестов. Башню не удалось отстоять.
13 апреля 1934 года Сухареву башню начали ломать. Медленно снимали слой за слоем, сбивали кувалдами беломраморный декор. Будто человека пытали с особым сладострастным садизмом.
Тогда-то вдруг и открылись факты, повернувшие ход истории.
В тот миг, когда сняли шпиль и сбили балюстрады наружных лестниц, сидевший в заточении Андрей Воронцов завыл в голос от нестерпимой муки и согласился сотрудничать, лишь бы оставили башню в покое!
У запертого в одиночке узника, отмеченного печатью бессилья КИК, под строжайшей охраной и ежеминутным надзором стали вдруг сами собой ломаться с виду крепкие кости, выпадать зубы и волосы. Кожа слезала буквально пластами, будто пыточных дел мастера изощренно срезали по миллиметру будущий материал для торшера. А ведь в камеру никто не входил!
Шептали, что бесы добрались до отступника, и лишь Самойлов связал в уме факты: мучения Воронцова и постепенное исчезновение башни…
Я читала и пыталась представить, каково это – разрушаться заживо. Погибать вместе с каменным зданием, связанным магией и серебряной кровью впитанного амулета. А ведь мечтала, идиотка такая, разрушить гостиницу «Ленинградская», чтобы вынуть звезду из груди! Против воли я смотрела на руки, истинное сокровище всех музыкантов: что, если пальцы сломаются первыми! Смогу ли я жить, не играя?
Я так плотно нырнула в тридцатые годы, что не заметила, как четыре сестры разом перестали болтать и уставились на вошедших. Лишь когда тишина оглушила, я вскинула голову и захлопнула папку, возвращаясь из неприятного прошлого в еще более неприятное здесь и сейчас.
Потому что в покои Первой сестры, кроме Марго и со-здания МИД, с которой я не успела расшаркаться, вошел командор Фролов и пристально оглядел собрание.
– Ну что, голубушки мои высотные, – в бесячей велеречивой манере начал командор кромешников, – наконец-то все сестры в сборе? Увы, ваш банкет в честь долгожданной Седьмой откладывается в приказном порядке и посвящение в таинства вы проведете попозже. Клятвенно обещаю: завершим эпопею с драконом – устроим корпоративный бал в вашу честь. Пока же, драгоценные, не до праздника. Как только объявилась Седьмая и замкнула купол над городом, это сразу аукнулось катастрофой и обернулось многими жертвами.
Сестры дружно обернулись ко мне, а у меня аж челюсть свело. Накатили разом обида и злость и устроили сражение за рассудок. Нашел крайнюю, господин Фролов? Разумеется, проще обвинить во всех бедах дерзкую скрипачку из «Ленинградской»! А то, что меня втянули в игру без объяснения примитивных правил, это кому-нибудь интересно? Задумался ли кто-нибудь из команды, что это, на секундочку, их работа – охранять Москву от исподов?
Захотелось свистнуть котов и уехать отсюда к чертовой бабушке! Разбирайтесь сами с вашим драконом, с какой стати вам помогать? Подкатили слезы, пережало горло…
Варька сделала шаг ко мне, исподлобья поглядывая на Фролова. Даже руку положила на кожаный пояс, в котором прятала меч. Сразу стало немного легче.
– Душеньки, я продолжу, не нужно на меня так смотреть! – вскинул руки Вадим Никанорович. – Дело в том, что с появлением Али замкнулся Лицевой купол и Изнанка Москвы ослабла. Только этим я объясняю тот факт, что Кондашов проиграл без боя! И никто из Дома Иллюзий не смог дать отпор дракону!
Сестры смолчали, но я поняла: они осуждали не меня, а кромешников. И мысли у всех были схожими: командора заподозрили в грубой попытке свалить ответственность на новичка. Господи, я не одна! Даже вздорные Нора и Катерина, даже миролюбивая Долли – все были на моей стороне!
Варька заслонила меня от кромешника. Глухо спросила:
– Есть претензии к младшей?
– Напротив, сударыни, – заворковал Фролов, замахал умильно руками. – Я пришел принести извинения. Госпожа Вознесенская, умоляю, смените праведный гнев на милость, высуньте мордочку из-за Шестой. Варвара Павловна, ну я прошу!
Я наспех смахнула слезы, успевшие скатиться из глаз, и снова предстала пред командором во всей неотразимой красе: нос покраснел, веки припухли, хвост растрепался во время скачки, а причесаться банально забыла.
Словила умильную улыбку Долли, недоумение Норы и чисто материнский взгляд Маргариты. Младшенькая, что с меня взять!
– Извинения официальные? – уточнила Мария Громова, МИД.
– Да куда официальней, Мария Владимировна, – обернулся Фролов к дипломату. – Если угодно, подам письменный рапорт, но пока, уж простите, так. Времени мало, сударыни. Аля, кругом не прав, признаю. Не почуял в вас истинной силы, оттого и не верил, что дали отпор сразу стольким сильным противникам. Ну а главное, посчитал вас предвзятой и не принял предложенной помощи. За это извиняюсь отдельно.
– Драгоценные мои. – Он возвысил голос, обращаясь уже ко всем. – Показания Седьмой подтвердились. Допрошенные нами цыгане и представители Кавказских гор заявили, что Петр Кондашов объявил сходку кланов в отеле «Пекин». Глава искал ответы на два вопроса: кто из сильных Азии посетил Москву и чей вензель нарисован на письмеце, что получила Тамара. Бахти, глава таборов Трех вокзалов, в подробностях описал музыканта, с которым ушел Кондашов: высокий, стройный, черноволосый, одет в старинное ханьфу, на лице – серебряная полумаска, за спиной – семиструнный гуцинь. Все в точности как увидела Аля. А еще ему померещилось – это он подчеркнул особо! – будто представители Азии как-то странно кланялись вслед, вроде Кондашову, а вроде и нет, и все поглядывали на музыканта. Но в этом не поручится и присягать не станет, даже если вздернут весь табор.
– Что-нибудь еще? – уточнила Мария, занося приметы в айпад.
– Имя, сестра! – поклонился со-зданию МИД Фролов. – Его подслушал официант, накрывавший на стол для музыканта. Тот представился как Синг Шё, мол, творческий псевдоним.
– Синг Шё? – переспросила Четвертая и перевела: – Звездный Змей.
– Я же говорила! – не сдержалась я. – Змея в переплетении трав. Звездчатка!
– Звездчатка? – переспросила Марго. – Это же трава, класс двудольных, семейство гвоздичных. Цветет мелкими белыми звездочками. Известно сто двадцать видов звездчатки, почти все они ядовиты. Неприхотливая, терпеливая, неубиваемая трава.
– Впечатляющая справка, Маргарита Рудольфовна. Именно эту траву видела на вензеле Аля и сумела нарисовать. Итак, у нас есть подозреваемый: оборотень-дракон, играющий на гуцине.
– Если это китаец, – снова вклинилась Первая, – будем называть его правильно: яо.
– Пусть будет яо, – согласился Фролов. – Дело ведь не в названии. Если вы, Маргарита Рудольфовна, знаете, как ловить этих тварей, буду сердечно признателен за краткий магический инструктаж.
– Я не сталкивалась раньше с драконами, – покачала головой Марго, – и не занималась всерьез китаистикой. Могу поднять все архивы с работами по мифологии и привлечь китайских студентов.
Судя по посветлевшему взгляду, исподволь брошенному на меня, Первая вспомнила о Юэ Луне. Я улыбнулась в ответ. Привлечь Китайца к фольклорным поискам показалось хорошей идеей. И тут я вспомнила о записке, прочитанной только вчера.
– Наши бились с драконом во время войны! – крикнула я, напугав остальных, и побежала к папке, пока сестры переводили дыхание. – Вот!
Я потрясла листком в воздухе и торжественно зачитала текст.
– Всегда говорил, дорогие мои, войска ПВО – великая сила, – воодушевился Вадим Никанорович. – Пока же, сравнив показания и обдумав бессонной ноченькой всю информацию об этом яо, вынужден признать с сожалением: за ПВО прошлым вечером потрудился господин Воронцов. Он прервал кровавый прорыв дракона и вызвал, скажем так, огонь на себя.
– Он жив? – встрепенулась Нора, как-то слишком взволновавшись упоминанием Грига. – Скорее отвечайте, Фролов!
– Дракон или Григ? – скорчив мерзкую мину, ехидно уточнил командор. – Впрочем, откуда мне знать, любезная? Трупов мы не нашли. Может, они в воду канули, в смысле искупались в Москве-реке? Аля, милая, как считаете, жив господин Воронцов?
Я смутилась и не ответила. Лишь прислушалась к чему-то внутри себя, приблизила к носу руку с браслетом. Запах не изменился, защитное действие тоже. Интересно, браслет перестанет работать, если что-то случится с Григом?
Элеонора смотрела так пристально, что захотелось спрятаться. Этого мне не хватало! Я только обрела Вторую сестру и не думала с ней ссориться из-за парня. К сожалению, рядом с этой красоткой я выглядела сущим пугалом. Нора сделала схожий вывод, поправила прическу и улыбнулась.
– Что-нибудь еще о драконах? – поощряюще улыбнулся Фролов. – Госпожа Вознесенская, вас к нему тянет. Или дракона к вам. Вы первая нарисовали мне вензель, первая увидели дракона в деле, первая с ним заговорили. Обо всем расскажете сестрам позднее, но пока – вдруг что-то еще?
Я подумала и кивнула. Достала из шопера дневник Самойлова, зачитала отрывок про дракона и Брюса.
– Откуда у вас эта книжечка? – хищно потянулся Фролов, но я спрятала дневник поглубже в сумку. – Уж не Григорий ли одолжил?
Нора дернулась. Я мысленно сплюнула и показала ему средний палец, от щедрот музыкальной души. Тоже, разумеется, мысленно. Он нарочно нас стравливает, не иначе.
– Навязчивая идея, начальник? Дневник был в башне. Как и труп Самойлова. Вернее, его кости в военном френче. Ваш предшественник застрелился после гибели Софи Вознесенской.
– Так ты внучка Софи! – вдруг воскликнула Нора, обрадовавшись неизвестно чему. – Это же многое объясняет!
– Родственные связи обсудим позже, – оборвала Вторую Марго. И обратилась ко мне: – Ты нашла в квартире скелет?
– Ух ты! – восхитилась Варвара, проникаясь ко мне еще большей любовью.
– Ничего не «ух ты», даже близко нет, – отклонила я восторги Шестой. – Скрипучий, противный, вечно всем недоволен. Суется куда не просят. Иногда помогает мне по хозяйству…
– Живой скелет? – аж взвизгнула от восторга Варька.
Фролов пялился то на меня, то на шопер, но не рисковал спросить.
– Самойлов слегка задержался в гостинице. Возможно, силой моей «Ленинградки» не развеялся, не ушел за Кромку. Как издохнет окончательно, сдам вам кости. И дневник, когда сама прочитаю.
– Мне отдашь или Григорию?
Заклинило его, честное слово. Скрипит, как заезженная пластинка.
– Полагаю, Григ уже прочитал.
Понимайте, как хотите, господин командор. Не я впускала Воронцова в гостиницу, выдавая ему вечный пропуск!
– Вернемся к дракону? – предложила Кэт, поглядывая на Нору.
Вторая грызла идеальный ноготь, портя дорогой маникюр.
– На чем этот гад играл? На гуцине? Что еще за экзотика?
Я нашла в смартфоне сносное видео, показала, что такое гуцинь. Сестры и Фролов оценили звук. Варька заявила, что надо освоить, потому как «офигенная шняга».
– А где послушать его в Москве? – перебил Шестую Фролов. – Так сказать, насладиться вживую и измерить силу воздействия? Насколько я знаю господ музыкантов – ну, не кукситесь, дорогуша, – их тянет к себе подобным. Вдруг наш яо затоскует, захочет сыграть в окружении понимающей публики, а не для пьяных московских исподов?
– Наверняка есть сообщества, – я пожала плечами, – на фоне возросшего интереса к Китаю. А вообще, скоро концерт в Малом зале консерватории. Мы едва достали билеты, пойдем с друзьями наслаждаться прекрасным!
Сказала – и сердце сжалось. Как долго я не общалась со своими товарищами по искусству! Как быстро променяла мир семи нот на кровищу, монстров и невнятную магию, про которую толком никто не расскажет! Захотелось обратно: репетиции, пьянки, полупустые залы, пиликанье по холодным вагонам пригородных электричек. Такой простой и понятный быт непризнанного музыканта!
Нужно позвонить дирижеру. Как они там без меня? Почему не зовут на сходки?
– Отлично! – одобрил Фролов. – Культурное мероприятие – то, что нужно для поднятия духа. Опять же, на подобный концерт наверняка соберутся любители Азии. Будет кого расспросить о драконах. И вы, Аля, непременно сходите, послушайте гуцинь и окрестности. Ваша удивительная способность мне нравится все больше и больше. Кстати, у меня просьба, Седьмая. Марго не одобрила, но согласилась. Не так ли, Маргарита Рудольфовна?
– Ваша затея мне неприятна, – холодно кивнула Марго. – Если б не уговоры Четвертой… Ну, так и быть, продолжайте.
– Продолжаю, – стал очень серьезным Фролов. – Сейчас сюда поднимется дама, для которой Аля сыграет мелодию, ту, что исполнила возле башни «Москва». Я прошу остальных сохранять спокойствие. Дама заключила с нами союз и готова всячески помогать, чтобы поймать убийцу дяди.
Я вздрогнула при этих словах, и предчувствия меня не обманули. Марго сама распахнула дверь, пропуская в квартиру девушку в черном.
Длинное скромное платье в пол, никакого вычурного макияжа, лишь ярко-белые волосы выдавали в посетительнице Клару Гордон, урожденную Кондашову.
Бывшая готическая невеста одарила всех долгим тоскливым взглядом. Должно быть, сильно любила дядю, если так по нему страдала.
Сестры встретили исподку из Дома Иллюзий убийственной тишиной. Она же кинула взгляд на меня и, конечно, сразу узнала.
– Так это ты Седьмая сестра? – процедила сквозь зубы Кларисса. – Можно было самой догадаться. Я отправила к тебе толпу манекенов, чтобы сделать дяде подарок, а нужно было мчать в Москва-Сити. Дура, какая дура! Небось ликуешь в душе, а, десертик? Избавилась от стариковской опеки?
Что ж за день такой, скажите на милость? Снова у сестер отвалились челюсти. Я всего три дня как со-здание, а такие связи наметились, всю Изнанку Москвы успела достать!
– Ваш дядя погиб как герой, – не приняла я упреков Клариссы. – Мне жаль, что так вышло, честно. Он был ослаблен действием купола, но сумел показать преступника и спас от разграбления тайны клана.
– Пустые слова! – зарычала Кларисса, уже не скрывая слезы. – Я хочу мести, слышите, Сестры? Я хочу видеть проклятого змея, как ту тварь на Поклонной горе, нашинкованным в кусочки. Все, кто уцелел в Доме Иллюзий, отныне будут вам помогать, это мой приказ как наследницы. Умоляю, убейте его, подарите покой Петру Кондашову!
Кларисса покачнулась, хватаясь за стену, и вдруг рухнула на колени прямо перед застывшей Марго. Первая непроизвольно отдернула ногу, а я молча достала скрипку и вновь окунулась в увиденный ад.
Когда из мелодии, созданной скрипкой, проявился вполне осязаемый облик, высокий, темный, в серебряной маске, Клара шмыгнула носом и встала, по-прежнему держась за косяк.
– Кое-что еще, – вспомнила я, обращаясь то ли к ней, то ли к Фролову. Музыка вернула меня в тот миг, когда погибал Кондашов. – Там был секретарь, Василевский.
– Он тоже умер, – уточнил командор.
– Синг Шё проявил к нему интерес. И к технологии марионеток. Спросил, где подобных делают. Василевский ответил про фабрику.
Вадим Никанорович округлил глаза. Мне кажется, он хотел заорать что-то типа «Что ж ты раньше молчала?!», но осекся, вспомнив вчерашний день. Вместо этого переглянулся с Клариссой. Та мрачно кивнула.
– Я с вами, – заторопилась Варька, страшась упустить новый замес.
– И я? – спросила почти безнадежно, но Фролов не принял отчаянной жертвы.
– Нет, вы едете домой, моя музыкальная. Отдыхать, набираться сил. По возможности вспоминать детали. И готовиться к встрече с прекрасным в Малом зале консерватории. Если позволите, мой курсант составит вам компанию на концерте. Маргарита изучает архивы, Мария шерстит иностранцев, нелегально проникших на территорию. Норочка – то же самое, но по своим каналам. Катерина, на тебе люди искусства: музыканты, художники, фольклористы. Уклон – азиатская тема. Долли всех поддерживает, утешает, ну и кормит, само собой. На этом позвольте откланяться!
Он по-военному сдвинул пятки. Взял под локоть Клару и Варьку и вместе с ними провалился на первый этаж, миновав Музей земледелия, перекрытия и коридоры.
Или так показалось?
Обратно коты бежали медленно, чуяли мое настроение. Понимали: хозяйке нужно подумать, а не взвизгивать при резких скачках и безумных кошачьих кульбитах. Мы спокойно рысили по мрачным туннелям, изредка взрезаемым огоньками, похожими на точки от сигарет. Тогда Лефт взрыкивал, щерил клыки, и огни исчезали во тьме. На исподней стороне поезда не ходили – некого катать на Изнанке, все добирались самостоятельно, используя артефакты и магический потенциал.
Раньше такие штуки называли попросту «русским духом». Отбивали земные поклоны, вбирая от матушки сырой земли энергию магических жил, иначе меридианов. А теперь – «потенциал», по-научному. Или «внутренняя сила», энергия ци. Нахватались китайских терминов! Все-таки кинематограф, а вслед за ним и литература оказывали воздействие даже на исподние умы России. Все хотели быть в тренде.
Не давал покоя разговор со Второй, случившийся напоследок. И не было рядом Варьки, чтобы поднять настроение.
Элеонора была из тех, кто не любит терзаться сомнениями и откладывать дела в долгий ящик. Она просто взяла меня под локоток и, буравя взором любящей бабушки, ласково сообщила, что имеет планы на Грига. Ну как сообщила… Заявила: «Он мой», не вдаваясь в подробности и объяснения. Типа предупредила глупышку, а дальше совсем не ее проблемы.
С какого перепугу Григ был «ее» и знал ли об этом наследник Субаш, уточнить мне не позволили. Нора одарила улыбкой дракона, готового разорвать на кусочки, и расщедрилась на отстойную фразочку:
– Ты ведь понимаешь, сестренка, он заботится о внучке несчастной Софи. Знаю, роль дедушки ему не к лицу, но… Подумай об этом, окей? Не вмешивайся в чужую игру, правил которой не знаешь.
Развернулась, махнула Третьей, и обе побежали к реке, где их дожидались личные яхты. Вдоволь наобнимавшись, красотки двинули в разные стороны: одна вверх по течению, другая – вниз, салютуя гудками старшей сестре.
Черт возьми, все кругом предлагали игры, правил которых я не понимала. И никто ни словечка не объяснял, не обучал, не поддерживал! Лишь поручали какие-то глупости и обвиняли во всех смертных грехах. Как я надеялась на собрание! А разве стало яснее? Страшнее и гаже – да, а вот понимания не добавило.
И тут еще Нора, Клеопатра египетская. Подумаешь, рабовладелица! Если он твой, почему вещи Грига развешаны в моем платяном шкафу? Или в твоей светлице тоже висит его барахло? Даже представлять это мерзко. Особенно раздражает мысль, что с тобой-то он остается на ночь. Ты ведь не поливаешь водой парня в своей кровати!
Противно так думать и тошно. А не думать уже нельзя, мозг буравит предупреждение, от которого слишком больно, чтобы не принять всерьез. Почему мне нельзя капельку счастья? Отчего парень, к которому тянет, не может остаться со мной?
Мудрые коты не полезли в вертушку, сразу подняли меня наверх, на уютный балкон под шпилем гостиницы. Потерлись о руки, требуя ласки, и вернулись на постаменты. Все это время гостиница творила иллюзию для постояльцев, и те начищали до блеска несуществующие бока, ожидая от котов исполнения желаний.
На Москву стекали чернильные сумерки, догорал затерявшийся в тучах закат, лиловой кровью пачкая небо. После скромного фуршета Первой сестры адски хотелось есть. Вообще у меня нестабильная психика. Чаще в стрессовых ситуациях я теряю намертво аппетит и даже от вида любимой еды выворачивает наизнанку. А иногда – жру как не в себя, подкармливаю депрессию жирным и сладеньким, предпочитая фастфуд.
Сейчас я мечтала о тортике. Калорийном, с масляным кремом и пропитанным коньяком бисквитом. Так мечтала, аж челюсть сводило и живот постанывал от предвкушения.
Но все-таки несколько последних дней кое-чему меня научили. Я капала слюной на плитку балкона, а разум подмечал неприятные странности.
Например, балконная дверь приоткрыта. И штора сдвинута на полметра. А еще неизменный скелет Самойлова не встречает на пороге скрипучим укором.
Тортик подождет, дорогое со-здание. Гости у тебя, снова незваные.
Я шагнула в гостиную и замерла. Огляделась по сторонам. Чуть расслабилась, когда нахлынуло сразу – звуками, запахами, черной рубашкой, аккуратно сложенной в кресле. Григ. Он здесь. У меня. Со мной.
Мой сексуальный Карлсон снова прилетел к Малышу на крышу.
От подобного сравнения я рассмеялась, скинула кофр на диван. Предвкушение сладкого чаепития сотворило особый эротический образ, давший выход безумной истерике. Я отправилась на поиски Грига. Ох уж эти ролевые игры! Впору кричать: «Ку-ку, мой мальчик!» Нужно срочно взять себя в руки, перестать истерически ржать. Что подумает обо мне мужчина в полном расцвете сил? Некрасивая, встрепанная, бесталанная. Так еще и припадочная нимфоманка!
На кухне Грига не оказалось, в ванной тоже, и в кабинете. Но я шла на отзвук мелодии, и жужжание электрических ос сделалось вдруг ярче, отчетливее. Он был в студии, возле рояля, звал меня поиграть…
Я толкнула тайную дверь.
Звуковая волна, тяжелая, мрачная, тут же ударила меня в живот, скрутила, отбросив к стене. Новый аккорд опрокинул навзничь, вышибая искры из глаз. Играл не гуцинь – рояль, тот самый, белый, что стоял в центре зала, но импровизация престиссимо буквально вломила под дых и теперь выкручивала руки, пытала. Еле дыша от боли, проклиная себя за беспечность, за оставленный на диване кофр, я доползла до стоек в углу и схватила какую-то скрипку, висевшую на подставке. Врезала смычком первые ноты, не делая попытки встать с пола.
И как мне показалось, отбила атаку. Вздохнула, подивившись звучанию, богатым, глубоким оттенкам. Поразмыслю на досуге о том, как в коллекцию затесался Гварнери, а пока не помешает подтянуть колки, подстроить скрипку после стольких лет…
Новая волна едва не выбила зубы, так стукнула скрипка о подбородок. Я выругалась вслух, немузыкально, зато от всей широты души. Успела встать на колени и выстроить защитные ноты, начиная понимать смысл этой борьбы.
Пальцы пианиста с убийственной скоростью летали по клавиатуре, он вдалбливал ноты, активировал струны, собирая смертельную пьесу из разбросанных в воздухе звуков. Я же пыталась их отразить, предугадав ход мелодии. Настроиться внутренне на противника, уловить поток импровизации, перестроить струнные колебания и запустить звуковые волны, чтобы остановить атаку, нейтрализовать как в физическом плане, так и на ментальном уровне.
Непростая задача, интересно-безумная. Если б не было так больно и солоно от пропущенных первых ударов! Отчего нельзя объяснить словами, без мордобоя с порога?
Я обозлилась, пропустила выпад, собрала себя в кучку и пошла в атаку. Я тоже умела работать пальцами, увеличивая выборку нот, я уже чуяла прорехи в игре, чтобы ударить всерьез, наотмашь.
Боюсь, в припадке бесконтрольной ярости я смогла бы разнести и рояль, и студию, но Григ выставил электрический щит, обрубивший все волны разом.
Тогда я осела на теплый паркет, едва не разбив скрипку Гварнери, и заплакала, хлюпая носом. Григ тотчас сел рядом, приобнял за плечи, баюкая, как ребенка.
– Потерпи, – прошептал в мокрый висок. – Скоро пройдет, честное слово. Я даже в четверть силы не бил.
– Больно! – пожаловалась я придурку, избившему меня в собственном доме. Музыкальный абьюзер, ну надо же. И ведь испытал наслаждение, гад, от того, что со мной проделал, аж руки трясутся от кайфа.
Он снова погладил меня по плечу, притянул поближе, стиснул сильнее, вытер пальцем кровь с подбородка, медленно слизал языком.
Мамочки, что он со мной сотворил! Ведь сейчас я согласна даже на это. Я сама словила особый кайф, когда разобралась в ситуации. И тянусь к нему с удвоенным пылом, потому что… Хочу продолжения?
Григ опрокинул меня на паркет, прижал к горлу смычок, близко-близко, так, что чувствовался конский волос, острый, как лезвие бритвы. Один рывок – и со-здания нет, только было уже не страшно. Все, что хочешь: ударь, убей! Но скажи наконец, что тебе нужно! Его вес был желанен, жар возбуждал, я потянулась к губам Воронцова, нарываясь на смертоносный смычок.
– Кто-нибудь говорил тебе, что ты идеальная жертва? – хрипло спросил Григорий.
Отчего на нем так много одежды? Теперь я ненавидела шмотки, что Григ притащил в мой гардероб. Хотелось касаться не шелка рубашки, а соленой от пота кожи, впиться губами в черные перья, прокусить их зубами до крови.
Григ застонал под моей рукой, помедлил пару блаженных секунд, с кратким рыком отбросил смычок, вырвался и отпрыгнул к роялю. Что ж, хотя бы не импотент, реагирует на женскую близость. Извращенец, конечно, но это терпимо, в отличие от игнора…
– Не для этого начал игру, – скупо пояснил Воронцов. – Я хочу защитить, а не убить.
Он устало сел у рояля, опустив голову на руки. Но уже через миг очнулся и улыбнулся с привычной насмешкой:
– Извини, зря тебя обнадежил.
– Нравится надо мной издеваться?
– Еще как! – рассмеялся Григ. – Говорю же: идеальная жертва. Но чтобы игры стали острее, ты должна защищаться. Научись призывать к себе скрипку. Тренируйся, используй возможности башни, пусть инструмент прилетает к тебе с пары метров, с дивана, из соседней комнаты. Чтобы не ползать по полу собственной студии. И не таскать неудобный кофр, особенно в такую жару.
– А ты сможешь призвать рояль? – не удержавшись, съязвила я.
– В этом была моя слабость, – предельно серьезно ответил Григ. – Виртуоз-пианист, а инструмент массивный, и роялей в кустах не то чтобы много. Я был слишком ограничен в бою, чтоб представлять угрозу. Однажды Софи Вознесенская спасла заигравшегося юнца, я поклялся вернуть ей долг…
– Ты любил мою бабушку? – перебила я, тоже кое-как поднимаясь с пола.
Григ качнул головой:
– Я никого не любил. Той любовью, что ты имеешь в виду. София не приняла моей клятвы. Впрочем, платить все равно пришлось, позднее, в двадцать восьмом году, когда откопали Якова Брюса.
Он рассказывал, прикрываясь роялем, и потихоньку становился собой, привычным, холодным, будто не пытался меня убить и изнасиловать одновременно с маниакальным блеском в глазах.
– Почему она связалась с Самойловым? – почти простонала я, вспомнив вдруг о прочитанных мерзостях из папки «Лицевой корпус».
– Полюбила. Иначе не объяснить, – пожал плечами Григорий. – Говорят, любовь – отстойная штука, случается влюбляться в дерьмо, не замечая цветущие розы.
Я горячо закивала в ответ, потирая царапину поперек горла.
Боль отпускала меня неохотно, то крутила нутро, то отступала. Было жутко от того, что Григ забавлялся. Просто хотел преподать урок. А я ползаю чуть живая. И это на моей территории, при поддержке магической башни!
– Как ты спас отца? В тридцать четвертом?
– А кто сказал, что я его спас? – неприятно усмехнулся Григорий. – Этот труп с оборванной кожей и переломанными костями толком и не живет. Он никто на лицевой стороне, хотя мнит себя властителем мира.
– Так сильно ненавидишь отца, что втайне наслаждаешься его болью?
– Догадалась! Или услышала? – В его голосе перемешались насмешка и раздражение, ирония и кипучая злость. – В мире нет ни единой причины, по которой Сухаря можно любить. Но тогда я действительно попытался. Бросил в Ялте сестру под присмотром врачей, кинулся в Москву собирать осколки. Аля, тебе лучше прилечь. До чего же ты хрупкая изнутри…
Я позволила взять себя на руки и отнести в кровать. Кажется, начинался жар. Кажется, я бредила, задыхалась, но упрямо потребовала:
– Расскажи!
– Любопытная девочка из метро.
Он без спросу залез в мой смартфон и хладнокровно выкачал фотки, сделанные в МГУ. Пользуясь тем, что сестры не смотрят, я скопировала многие документы, которые не успевала прочесть. Теперь информация из архивов КИК улетала к Григу через блютус. А я лишь бессильно тянула руку, пытаясь остановить процесс.
С лицом Грига что-то творилось, по всей коже проступали черно-синие вены, оплетали скулы и виски чешуей. В глазах проявился оранжевый отблеск, будто рядом запалили костер. А когда он скинул рубашку и аккуратно повесил на плечики, на спине показались не вороньи перья, а кожистые складки и шипастый гребень, протянувшийся вдоль позвоночника.
– Кто же ты? – зашептала я, сминая пальцами простынь. – Зачем убиваешь, крадешь?
Он скосил рыжий глаз и хмыкнул, но отвечать не стал. Кто я такая, чтоб мне отвечать! Просто девочка из метро…
Откуда-то из глубин подсознания, будто косяк серебристых рыбок, потревоженный хищной памятью, всплыли иные слова и звуки, полные предвкушения боли.
«…Так далеко и так близко, а придется ждать полной с-с-силы! Ты звенишь как бяньцин и течешь с-с-серебром, но я знаю с-с-способ тебя излечить…»
Григ приблизился, положил руку на лоб. Стало немного легче от прохладного прикосновения. Боль ненадолго утихла от прилива исподней силы. Я всмотрелась в него – лицо как лицо, красивое до опьянения, но привычное, почти родное. Ни синевы, ни чешуи, ни готовности разрушить Москву, чтоб заполучить амулеты.
– Тебе нужно окрепнуть, стать злее. Сколько продержишься против дракона?
А сколько продержусь против тебя? Ведь сама выдала тебе карт-бланш! Почему же теперь скулю?
«…Ты не нужна мне, глупая девочка, верящая в добро…»
– Если ты будешь рядом, проживу еще целую вечность!
Воронцов еле сдержался, чтоб не влепить мне пощечину, попятился к балкону, закрываясь рукой. Как будто я могла спрыгнуть с кровати и вцепиться в него из последних сил. Зарычал с прорвавшейся болью:
– Да поверь ты уже знающим людям! Я монстр, убивающий всех, кто осмелится меня полюбить! И не тебе переписывать правила…
Дальше был жар и бред и полночная агония в мокрой постели.
Башня сгустком магической силы помогала больному телу, но душа рвалась в клочья и не желала спасения. Меня впервые в жизни избили. Не кулаками, не ногами, не плетью, не дубинкой в криминальном районе. Меня искалечили музыкой, сломав внутри что-то ценное, хрупкое, без чего не дышалось и не жилось. Слезы срывались из-под ресниц и высыхали, касаясь щек, не успев скатиться на скулы. Я кусала губы, чтоб не кричать, но выла так, что скелет Самойлова прятался в кабинете, чтоб не попасть под мою в самом деле горячую руку.
Меня ударили музыкой, вонзили ее в тело, как убийственный нож с почерневшим отравленным лезвием, и яд раздирал изнутри. Победили моим оружием. На моей территории. Наказал единственный нечеловек, которому я поверила, просто так, расставил приоритеты. Выявил бреши в защите.
Хотел научить? Возможно. Защитить? Ну разумеется. Только я теперь ни жива ни мертва, девушка в старой высотке, слепленная с ней, как пельмени в пачке, побывавшие на жаре… Клятая Изнанка, до чего же стыдно.
Григ – монстр, убивающий всех, кого выбирает партнером. Вот что снова и снова втолковывал мне Фролов. Вот о чем беспокоился Обухов. Даже Тамара его боялась так, что при упоминании любимого брата без раздумий пустилась в бега…
Кажется, звонил телефон, снова, и снова, и снова. Кажется, Варька бесновалась внизу, пытаясь растормошить котов и заставить подняться к шпилю.
Я никого не хотела видеть в омуте жарких видений, никого не хотела впускать – ни кромешников, ни сестер. Не было ни единой души, способной меня оживить. Кроме того, кто ударил. Лечим подобное подобным, не так ли?
Когда Григ приходил сквозь балконную дверь, доставал из шкафа футболку и смотрел на меня шальными глазами из-под спутанных темных волос, в моей руке проявлялась скрипка. Я не пыталась ее приманить, не плела загадочных заклинаний. Но Григория наконец воспринимала как нужно: опасность, унижение, боль! Все тело напрягалось при его приближении, и ладонь нащупывала смычок в мокрой от пота кровати.
Тот довольно хмыкал, кивал одобрительно, лишь глаза выдавали отчаяние. Будто наши встречи и посиделки, разговоры, наметившийся дуэт дали ему передышку, столь желанную в долгом пути. А теперь он сам все разрушил и накатывает привычное одиночество.
Почему я их раньше не замечала, эти щемящие ноты тоски, что прятались за жужжанием ос и разрядами электричества? Как давно Григорий живет один? С первой жертвы? С третьей, с десятой? Или потребовалась сотня девушек, загубленных звериной натурой? Никого не любил, но ведь симпатию чувствовал? Желание, страсть, вожделение? Отдавал кусочек сердца партнерше, а взамен… Рвал на части ее?
Кто же вы такие, брат и сестра, отчего стали злобными монстрами? Пауки, богомолы… Кто вы такие?
Кажется, я кричала вслух.
Григ трогал прохладной ладонью лоб. Укладывал скрипку обратно в футляр. Поил чем-то горьким и вязким, отдающим болотными травами. Вытаскивал меня из кровати, требуя у «Ленинградской» сменить белье и матрас. Нес в ванную комнату, опускал в воду, пахнущую ромашкой и мятой, ополаскивал от вонючего пота. В этот миг позволял себе ласки, такие рыцарско-пуританские, что хотелось смеяться до слез. Жаль, со смехом были проблемы.
Просыпалась – снова в поту, простыни влажные, на теле рубашка. Рядом никого, только старая скрипка лежит на соседней подушке. И гремит костьми командор.
Иногда тот бредовый Григ отвечал на вопросы воспаленного мозга. Он словно придумывал сказку, убаюкивал меня, как ребенка…
– …Твоя бабушка была гением места. Божеством улицы Вознесенская. Потомком первых исподов, присягнувших Якову Брюсу. После смерти Петра их ветвь отделилась от упавших в интриги кромешников и отправилась вместе с фельдмаршалом в Глинки. София ни разу не видела Брюса, зато дружила с внучатым племянником, генерал-губернатором обеих столиц. Впрочем, он быстро свалил в Петербург по решению Екатерины. Этот Яков Брюс не любил Москву…
– Разве София недостойна любви? Или… Ты убил ее, Григ?!
Тишина в ответ, шорох бархатной шторы возле балконной двери. Глупая девочка из метро. Есть на свете такие вопросы, на которые лучше не знать ответа.
– Что ты хочешь от меня, скажи!
– А сама ответишь, Седьмая? Как ты представляешь совместный дуэт? Эти милые игры в семью, ужины при свечах? Музицирование в ночной прохладе? Удивляюсь себе, как я это позволил! Купился на банальнейшую из приманок. Я иду к своей цели, девочка, я по-прежнему к ней иду. Всего лишь споткнулся о тебя в метро. Или вляпался, как в жвачку, не отдерешь…
– Проваливай, пока я тебе не вмазала!
– Голову не разбей, глупышка. В ней скрывается весь этот бред…
Чьи-то руки приподнимают с кровати, холодные, точно мрамор. Запахи укутывают, как уютный плед. Под ухом бьется сердце, в чуть ускоренном темпе, другие не заметят, но я-то скрипачка! Мягкие губы целуют в висок, мне колко от отросшей щетины.
– Бритву принести не догадался?
– В другой раз. Пей куриный бульон. И хватит уже валяться в постели. Да, я не прав, не рассчитал, забыл, что ты истратила силы. Тебя ранили инцы, потом встреча с сестрами, а тут я со своим экзаменом. Но сколько можно паясничать, Аля?
Бульон сытный, теплый, возвращает жизнь. В моей гостинице такого не варят. Неужели воспользовался плитой? На миг представилось, как Григ Воронцов рубит курице голову на балконе, принося кровавую жертву. А потом нарисовался другой Григорий: в передничке с рюшами на голый торс, с половником у кипящей кастрюли.
– …Я вернулся в Москву в разгар сноса башни. Ее очень быстро, но бережно разбирали на кирпичи. К тому времени командор Самойлов уже получил сокровища ордена. Отец оказался так слаб, что под пытками сдал тайники, не торгуясь.
– Что ты сделал?
– Так, разные мелочи. Кое-кому отомстил. И внушил нужные мне решения. Кирпичи не стали дробить, их использовали при мощении улиц. Пришлось через третьих лиц добраться аж до Максима Горького, чтоб демонтировать элементы декора. Часы с башни ушли в Коломенское, фундамент оказался слишком прочным для слома, его посчитали незначительной мелочью и закопали, как хладный труп. Я не со-здание, Аля, но и мне было больно до звона в ушах. Даже Сухаревскую площадь назвали Колхозной, а над останками башни вколотили, будто осиновый кол, доску почета колхозников! Я как раз изучал на ней список хозяйств, когда меня арестовали. Рядом не оказалось рояля, такое упущение, Аля! А сила амулетов и талисманов рано или поздно подходит к концу. Дальше – суд, клеймо на плече, Сибирь. Вой, когда мерзавец Самойлов с ласковой улыбочкой сообщил, что Тамару поместили в дом скорби. Так себе сказочка, правда? Допила бульон? Молодец…
Сколько дней прошло? Два или все-таки три?
Мы как будто застряли в беспамятстве, провалившись вдвоем в безвременье. Мне казалось, живем так несколько лет, приноравливаясь, учась понимать… Но увы, этот бред не обернулся идиллией. Когда я очнулась на четвертый день, здоровая, полная сил и энергии, как после долгого сладкого сна, в башне не оказалось Грига.
Ни отзвука, ни отголоска мелодии. Лишь на кухне пахло бульоном, а в ванной – ромашковой пеной.
Что ж, Григ меня не убил. Не забрал амулет, за которым охотился. Не причинил иного вреда. Попросту отлепил от подошвы, оборвав случайный недороман.
Хорошенько пострадать мне не дали.
Сначала по смартфону позвонил дирижер и устроил форменную головомойку. Отчего не выхожу на связь? Дома не ночую, пропускаю репы! Надоело играть в квартете? Ну так надо предупреждать! А вообще так дела не делаются, он заключил офигенский контракт, а где прикажете искать замену?
Дирижер орал минут десять, без перерыва на перекур, самозабвенно и радостно, как умеют лишь музыканты, дорвавшиеся до публики.
Я перебила поток красноречия, напомнив, что завтра идем на концерт слушать волшебные звуки Азии в Малом зале консерватории. И вообще, у меня погибла подруга, имею я право уйти в запой?
– Ты даже на похороны не пришла, – укорил сбавивший тон дирижер.
Не пришла, он подметил верно. Даже не знаю, кто Элен хоронил, наверное подручные Кондашова и сослуживцы из «Ленинградской». Не нашла в себе сил постоять над могилой той, кто пытался меня убить. Может, попозже, когда адаптируюсь и почувствую силу со-здания.
– До завтра. Встретимся у Чайковского. – Я торопливо нажала отбой, обрывая поток сочувственной мути, готовой излиться в перегруженный мозг.
Только я отложила смартфон и подумала о сытном завтраке – или ужине? или обеде? попробуй разберись на голодный желудок! – как затрезвонили в дверь.
Убежденная, что это Варвара, – кто еще мог проникнуть на тайный этаж, убедив гостиницу сдаться без боя? – я бездумно рванула створку.
За порогом топтался Обухов, и лишь по его ошалевшему взгляду и полезшим на лоб бровям осознала, что встречаю его нагая.
С диким грохотом хлопнув дверью перед рожей гардемарина, я побежала в спальню в поисках хоть какой-то одежды.
В коридоре скрипнуло, засквозило. Данила, прокашлявшись, робко спросил:
– Аль, можно войти?
– Входи уже, нечисть! – дозволила я, натягивая узкие джинсы.
– Если у тебя проблемы с одеждой, – снова поперхнулся гардемарин, – съездим в Сокольники, заберешь из квартиры… Клятая Изнанка! У тебя тут скелет!
Я вышла в коридор, отпинала Самойлова, и тот покорно свалил на балкон.
– Не смущайся, – ободрила я курсанта. – Кофе будешь? Я закажу, все равно собиралась поесть. Скелет – это ваш командор, иногда помогает мне по хозяйству. Сергей Самойлов, слыхал о таком? Я ведь докладывала Фролову. Покончил с собой в этой квартире, а тот свет не принимает, прикинь!
Обухов заказал себе кофе. С коньяком. Коньяку побольше. В принципе, можно обойтись без кофе, если коньяк хороший.
Я затребовала всякой снеди, вожделенный сладкий тортик и зеленый чай в пузатом фарфоровом чайничке. Вот так, поедая мясо, баклажанные рулетики и камамбер, я рассказала курсанту все, что хотела и что могла. Ни разу не вспомнила Грига, выдернула, как сорняк, из сердца. Зато предъявила полезный навык, призвав из гостиной скрипку.
Даня, если и беспокоился, быстро расслабился от коньяка и моего цветущего вида. Поддался чарам со-здания и слушал с искренним интересом о том, что все эти дни я провела в медитации. Как из музыки творила оружие по подобию драконового гуциня, чтобы бороться с нечистью на его территории.
Лишь иногда позволяла себе мимолетный взгляд в угол кухни.
Там, в неглубокой фаянсовой раковине, одиноко стояла кастрюлька, пахнущая куриным бульоном.
Как избавиться от несчастливой любви? Как забыть парня, которым грезишь вот уже три недели? Стереть образ роскошного мужика, оказавшегося вдруг маньяком, абьюзером и бессердечной тварью?
Разумеется, сходить на концерт в Московскую консерваторию!
Ну а что, если клин вышибают клином, то и музыкальные раны нужно лечить с помощью музыки. Окружить себя умелым сплетением звуков, положить разбитое сердце в исцеляющие потоки. Провалиться в волшебную сказку, уплыть по течению грез, бессмысленных фантазий, иллюзий, чтобы, вернувшись, переродиться в начале нотного стана. Сыграть мелодию жизни заново, в более мажорной тональности, проставляя presto над первым тактом.
В общем, все как обычно. Если мне плохо, все кругом обломалось, а жизнь, как напольное зеркало, в которое кинули кирпичом, раскололась на сотню осколков – я выбираю концерт. Причем из московского репертуара – самый необычный и экзотический, открывающий простор для фантазии.
Чтоб увлечься, сойти с ума, кинуться изучать и осваивать… В общем, нырнуть с головой, а когда кислород закончится – какая любовь? к кому?
А тут – прям идеально совпало. И повод, и концерт, и экзотика. Хотя китайская классика, как назло, отсылала меня к дракону. А от дракона по плавной дуге мысль возвращалась к Григу, и случалась яркая вспышка от короткого замыкания. Перегруз, фатальная ошибка системы.
Вот как исхитряюсь в любых обстоятельствах вляпаться в водевиль?
А тут еще названия улиц! Раньше не обращала внимания, но теперь взгляд цепляется намертво в знакомые имена. Рядом с концертным залом вдруг проявился из тени Брюсов переулок! А чуть подальше – Вознесенский переулок, с ума сойти. Кто так заплел все тропинки и ниточки, что, гуляя по разным районам Москвы, я натыкалась на кусочки истории, в которую меня окунули? Кто выдумал этот безумный квест?
Мой любимый квартет во главе с дирижером оживленно махал руками из-под памятника Чайковскому. Бронзовый композитор был ровесником гостиницы «Ленинградская» и большинства высоток, отлитый в 1954 году по проекту скульптора Веры Мухиной. Одной рукой Петр Ильич записывал ноты в тетрадь на пюпитре, а другой задавал нужный ритм звучания. Мухина не дожила до открытия, мотаясь по разным инстанциям, пытаясь достучаться до Сталина, и ее проект завершили другие. А скольких студентов он вдохновил! Сколько у памятника назначалось свиданий, собиралось и распадалось групп, сколько замыслов и молитв услышал бронзовый композитор! Когда-то и я бежала к Чайковскому, опаздывая на полчаса, а злой Лешка бродил вдоль решеток с букетом…
Ну вот, опять занесло не в ту степь. Самое время подумать о бывшем!
Дирижер был искренне рад меня видеть, сразу вывалил на бедную голову список нот, которые нужно найти и переложить в современном ключе для участия в новом проекте. Альтистка тянула за рукав в сторонку, пересказывая последние сплетни. А виолончелист норовил утащить с плеча привычный потертый кофр. Лишь флейтист молчал и смотрел на меня глазами побитой собаки. В чем же он так провинился? Я даже не пыталась понять.
Мы прошли мимо портика главного входа в левый флигель усадьбы, предъявили контролеру билеты. В Малый зал уже стекались колоритные группы желающих приобщиться к прекрасному: почему-то каждый посетитель концерта считал долгом показать увлеченность Азией и недостатка в экзотике не было. Прически с заколками в виде лис, каффы с фениксами и драконами, шелка всевозможных расцветок. Даже мелькнул халат-ханьфу. В противовес бомонду Москвы представители китайской общины, туристы и гости столицы оделись на европейский манер и теперь со скептическим интересом наблюдали, как искусство дорамы влияет на сознание масс.
Скрипку потребовали сдать в гардероб, виолончелист все же свистнул мой кофр и пристроился с ним в небольшую очередь. Флейтист увязался следом. Остальные затеяли репертуарный спор, а я прошла по фойе к бюстам Бетховена и Шопена, выполняя бесхитростный ритуал. Кто-то трет лапы моим котам, а я утираю носы композиторам.
Вдруг дирижер замолк поперек проникновенной тирады, а альтистка округлила глаза до предела, уставившись мне за плечо. Парни, вернувшиеся из гардероба, застыли соляными столбами. Интересно, у меня крылья выросли? Или кто-то гигантский и страшный напал сзади и готов проглотить?
Ответом был отзвук бяньцина, словно ветер качнул колокольчики в храме. И вкрадчивый шепот в самое ухо:
– Вот мы и встретились, А-ля! Как высокие горы и текущие реки…
Сердце сбилось, но тотчас ускорилось, будто кто-то пустил метроном в двести бит, заставляя играть в темпе престиссимо с пометкой agitato. Да куда уж взволнованнее?!
Мои плечи бережно сжали пальцы, тонкие, изысканные, фарфоровые. Я оглянулась, развернулась к Китайцу, даже не пробуя скрыть улыбку. Невозможно стоять с хмурым видом, когда улыбается Юэ Лун.
Одет в белоснежные холщовые брюки с забавными накладными карманами, футболку темно-синего хлопка и потрясающую жилетку, напоминавшую светлый фрак с оторванными рукавами. Вау!
Но сегодня наконец-то и я могла усладить чей-то взор. Вместо привычной курточки, конского хвоста и наушников – красивое светлое платье из коллекции Софи Вознесенской, приталенное, струящееся, с расшитым стразами пояском и перьями на декольте. Перчатки до локтя из небесного атласа. Волосы собраны на затылке в изящный завиток-улитку. Я сама себе нравилась в зеркалах, было даже совсем не жарко, разве что кофр путался в перьях, пока его не отняли.
Но главное – совершенно точно! – я понравилась Юэ Луну. То есть раньше была ему симпатична эксцентричная Скрипачка из парка, а теперь в миндальных глазах проявился чисто мужской огонек.
Что ж, приветствую тебя, обаятельный клин, которым вышибают любовь из вдребезги разбитого сердца.
Отвечая на вопросы Китайца, я рассказала о давней мечте посетить экзотическое мероприятие, о билетах в задних рядах балкона, о друзьях, что глазели на нас, неэстетично разинув рты.
Юэ Лун зацепил их взглядом, улыбнулся, взял меня под руку. И повел к товарищам по искусству, будто даму провожал после танца, галантно возвращая родне. Улыбнулся обольстительной чеширской улыбкой, от которой впечатлительная альтистка улетела куда-то к фрескам, украшавшим потолок консерватории. Парни держали себя в руках, даже как-то сплотились против превосходящих сил. Но китайское очарование пробило брешь и в этой стене.
– Видите ли, друзья мои! – убеждал, почти пел Юэ Лун. – Я собирался в консерваторию с другом, но, увы, друг заболел. И у меня пропадает билет. Согласитесь, что нашей общей знакомой будет лучше в пятом ряду партера, чем в толкотне на балконе. Она мечтает понять гуцинь, но для этого нужно не только слушать, нужно смотреть, обязательно! За движением пальцев, за лицом музыканта. К тому же я смогу рассказать об исполняемых песнях. Вы ее отпустите, правда? Не затаите обиды?
Мой бедный квартет под таким напором лишь смущенно топтался в фойе. А меня почему-то забыли спросить, что изрядно подбешивало в ситуации. С другой стороны, пятый ряд партера. Удобное кресло, чудесный обзор. Откуда такие билеты?
– То есть вы богатый студент? – не сдержалась я, когда Юэ Лун потащил меня прочь от товарищей, как-то резко утративших праздничный вид.
Несколько раз оглянулась на них, пантомимой изображая раскаяние. Торопливо оглядела фойе: ведь должен прийти и Обухов, у кого-то сменявший билеты все на тот же пресловутый балкон.
Юэ Лун с бесподобной улыбкой и непрошибаемым пофигизмом рушил все мои планы на вечер, подменяя минутным порывом.
– Разве я утверждал, что богатый? – рассмеялся довольный Китаец. – Я говорил, что вечный. Конечно, преувеличил немного… Вы кого-то ищете, Аля? Пожалуйста, побудьте со мной. Вы все время куда-то спешите!
Он угостил меня шампанским в буфете, умопомрачительно дорогим, познакомил, как со старым приятелем, с атташе по культуре Китая и каким-то чопорным дипломатом. Похоже, этот милый мажор был влиятелен сам по себе, без тени предков за модным костюмом.
Все любопытнее и любопытнее. Чем он занимается вне учебы? Зачем приехал в Москву? Помнится, Марго упрекала, что Юэ Лун забил на экзамен. Ну и на что же отвлекся Китаец в день моей инициации с башней?
Я прописывала в голове вопросы, явно ища оправдание. Я не кидаю товарищей ради места в пятом ряду, а расследую подозрительный факт с яркой китайской окраской. Вдруг Юэ Лун знает дракона? Вдруг поможет выйти на след?
– Среди ста цветов сливы мэй – самые благородные, среди всех инструментов цитра цинь – самый изысканный! – развлекал меня беседой Китаец. – На гуцине не просто играют, на нем совершенствуют душу и поток внутренней ци. Этому инструменту, А-ля, больше трех тысяч лет. И последнюю тысячу внешний вид не меняется! Даже мурашки по телу, правда? Недаром он под охраной ЮНЕСКО.
Мурашки действительно были, от того, как близко склонялся Китаец, обольщая меня музыкальной сказкой. От того, как прихватывал мои пальцы, накрывая узкой ладонью. Конечно, мои знания о культуре ограничивались просмотром дорам, но я помнила, какое значение в них отводилось прикосновению рук. От того, что вытворял Юэ Лун, делалось жарко и душно, хотя в зале царила прохлада.
– Есть такой термин, «циньжень», «люди циня». В Китае сменялись эпохи – Тан, Сун, Мин, Цин, а люди перебирали струны, раскрывая в музыке душу. Вот сегодня, если верить программке, мы услышим «Песню южного ветра» – одну из древнейших китайских пьес! В нашей традиции, дорогая Скрипачка, не было привычной нотации. Музыка описывалась словами. Я видел древние нотные записи. Это не знаки на пяти линейках, это подробнейшие инструкции, что зажимать и как дергать. Слишком многое остается при этом на откуп фантазии исполнителя. Поэтому истинные жемчужины передавались от учителя к ученику. Циньжень сберегли для нас сокровища мысли, целый пласт философии.
Невероятный кайф – сидеть рядом с Юэ Луном и слушать, слушать. Как много он знал о музыке! Как интересно рассказывал об устройстве гуциня, о его истории, о мелодиях, которые предстояло впитать. И все время держал меня за руку, словно делился внутренней силой, восполняя прорехи энергии.
– В этой программке заявлено, что услышим двух гуцинистов! Ой, прости. Не гуцинистов, веньженей. – Когда мы успели перейти на «ты», для меня осталось загадкой, но получилось легко и просто, словно дружили с рождения. – Я хотела сказать, что сначала ансамбль: гуцинь, пипа, две флейты и шен. А потом просто гуцинь?
– В финале выступит великий мастер, ради которого все и пришли. Вы такое зовете «сольник». Мне нравится этимология слова. Вся соль концерта – в двух дивных мелодиях! Мы услышим в его исполнении «Высокие горы и текущие реки». А еще «Цветы сливы». Чудесно, чудесно!
– Ты отъявленный меломан?
Юэ Лун приглушил детский восторг и недовольно нахмурился:
– Русский язык – язык свободы. Вы так вольно обращаетесь с любыми формами! «Отъявленный негодяй» – понимаю. Высшая степень отрицательных качеств. А меломан? Разве это плохо? Лишь совершенный муж способен понять и прочувствовать музыку.
– Не хотела тебя обидеть. – Теперь уже я, в знак извинения, коснулась руки Юэ Луна. – Просто шутливый музыкальный сленг. Ой, смотри, они начинают!
Музыканты вышли на сцену и с достоинством расселись на стульях. Сердце пропустило пяток ударов, когда я заметила, что их лица скрывают серебряные полумаски. Мысленно перебрала инструменты, которые предстояло услышать. Гуцинь, две флейты, пипа и шен. Неужели это та труппа, которую нанял Кондашов в «Пекине»? Черт! Почему я сижу в партере, вместо того чтоб встретиться с Обуховым, как условлено, на балконе? Почему не могу прямо сейчас поделиться всеми догадками?
Причина сидела рядом, под боком, гладила мою руку, стиснувшую подлокотник, и жмурилась в предвкушении музыки.
Впрочем, когда начался концерт, я тоже забыла обо всем на свете. Не осталось боли, ушло отчаяние, растворилось в чарующих звуках саднящее чувство тревоги. Предательство Элен, равнодушие Грига, мучительная смерть Кондашова таяли, будто соль, залитая крутым кипятком. Я зависла в чувственном вакууме, в темной космической безысходности, а вокруг меня расцветали звуки, создавали образы, дарили подсказки, наполняли душу неведомым смыслом. Почему-то хотелось плакать от счастья, плыть по ласковым звуковым волнам, наслаждаясь покоем и безмятежностью.
– Классический дуэт, цинь-сяо, жемчужина всех искусств, – прорывался в мозг страстный шепот Китайца. – Флейта сяо и семиструнный цинь. Переплетение двух энергий. Бамбук и шелк, инь и янь. Ты хотела услышать гуцинь, но сяо – лунное совершенство. Мелодия подобна влажному дыму, он обволакивает шелк гуциня. Сяо – квинтэссенция даосской веры, когда из пустоты рождается нечто, всеобъемлющее и великое. На звуки сяо слетаются фениксы. Гуцинь же инструмент дракона!
При этих словах я вздрогнула и смогла ненадолго вернуться в реальность.
Юэ Лун расслабился, прикрыл глаза, перебирал в такт музыке тонкими пальцами. Кругом непривычная тишина. Ни шепотка, ни шуршания фантика, ни жужжания фотокамер в попытке тайком щелкнуть эстраду.
Музыка затопила зал, и публика обернулась рыбами, безмолвными, тихими, безучастными, лишь плавники шевелились и чешуя посверкивала в лунных бликах. Многие бездумно двигали пальцами, подобно Юэ Луну, сплетаясь душой с утонченной магией звуков. Я снова обернулась прозрачной медузой и принялась опускаться на дно, наблюдая за сценой сквозь толщу воды под дымно-чернильные переливы сяо…
– Интересная лекция, молодой человек, – послышался немузыкальный шепот, вдребезги разбивший иллюзию. – Умеете подкатить, оценил. Аль, маски те же, я правильно въехал?
Я очнулась, порывисто обернулась, прерывая зрительный контакт с эстрадой.
Сзади пристроился Обухов, внаглую заняв чье-то кресло. Изгнанный им ценитель Востока медленно брел по проходу, шатаясь на ватных ногах.
– Маски те же, – закашлялась я, окончательно пробуждаясь. – Даня, что происходит?
Горел на запястье травяной браслет, и не было больше подводного мира, пронзенного лунным свечением. Весь зал разрезало частой сетью, сплетенной из двенадцати люй, классической нотной системы Китая. Под этой сетью, попавшись, как рыбы, увиденные мной в полусне, подергивались в состоянии транса ценители китайской культуры. Они словно обернулись ароматными чашами, из которых утекала энергия, та самая пресловутая ци, чьи потоки отвечали за магию, а еще за здоровье души и тела.
– Что происходит? – крикнула я, выдирая ладонь из руки Юэ Луна. – Нужно вызвать подмогу…
– Фролов на подходе. Нам приказано соблюдать осторожность. Слишком много заложников, Аленький, про их регалии умолчу.
Ну разумеется, такое событие! В партере собрался весь цвет Москвы. Плюс иностранные делегации и влиятельные люди Китая. Идеальное место для нападения!
Словно подслушав наш разговор, в плавные песни гуциня и сяо ворвались пронзительные звуки пипы, их подхватили дицзы и шен – помесь орга́на с волынкой.
Звуковой волной опрокинуло кресла первого и второго ряда. Люди остались лежать без движения, намертво сраженные музыкой. По залу пронесся сдавленный стон, у многих пошла носом кровь, кто-то захрипел от удушья. Истерические звуки пипы пережимали горло, дицзы и шен добивали, вступая в опасный резонанс с дыханием, подгоняя сердечную мышцу.
– Медлить нельзя! – закричал мне Обухов, вытирая кровь с рассеченной скулы. – Постарайся дозвониться Фролову!
В его пальцах засияла колода карт, наполняясь магической силой. Белые острые прямоугольники с мастями, горящими нездешним огнем, полетели, перерубая сеть, разбивая очарование музыки, норовя изрезать музыкантов на сцене.
Артисты в серебряных масках, казалось, не заметили его усилий, лишь ускорили игру, завышая темп.
Гардемарин был силен, я знала, видела, на что способна колода. Но сейчас капитан кромешников будто продирался сквозь ураган, пытаясь пробиться к первым рядам. Он брел по проходу, согнувшись вдвое, упрямо ругался морскими словечками и стрелял, тасуя колоду, постепенно повышая ранг карты. Валеты и дамы цепляли исподов, норовили впиться в открытое горло, флейтист сяо был вынужден отступить, укрываясь за гуцинистом. Кровь хлестала из раны в бедре, но он все же играл, и упрямый Обухов с каждым шагом делался медленнее, будто сила тяжести возрастала на пути из зала к эстраде. Будто там, под ногами китайцев, колебались не музыкальные, а гравитационные волны. Лишь свет колоды гардемарина пробивал защитные бастионы.
Я сама не заметила, как вскочила. Звуки можно замедлить, это просто волны, механические колебания. Их можно загасить встречной музыкой.
– Скрипку мне! – заорала в пространство. И почти услышала, как там, в гардеробе, щелкают замки потертого кофра и, к ужасу гардеробщика, выдирается из укрытия инструмент Софи Вознесенской.
Не зря Воронцов избивал меня, не зря запугивал снова и снова, заставляя дергать несчастную скрипку. Миг – и в левой руке проявился гриф, а в правой свистнул, как шпага, смычок. Я не пыталась что-то понять, осознать, подвести теорию. Просто приняла чудо как данность. И без лишних сомнений вступила в бой.
Не знаю почему, но я взрезала «Чардаш» авторства Витторио Монти. Возможно, оттого, что венгерский танец был самой быстрой скрипичной партией, которую я освоила.
Без подготовки, без ритуалов, без протяжных минорных частей, сразу в до мажоре, molto più vivo, пальцами в кровь от усилия, от торопливых скольжений по грифу. Зацикливая экспрессивный финал.
Пьеса итальянского композитора врубилась в медитативный Восток, как гусарский эскадрон в пехоту, превращая гармонию в какофонию. Даже зубы заскрипели от диссонанса. Обухов пытался прикрыть, перетасовывая колоду, но меня все равно цепляло и било, заставляя сплевывать кровью: китайский ансамбль почуял цель, достойную объединенных усилий. Даня не мог меня защитить, но, подготовленная Воронцовым, я хорошо держала удар. После Грига было даже не больно – так, укусы надоедливых оводов.
Или я поняла суть игры? И успешно отражала атаки?
– Да кто ты такой? – рявкнул вдруг голос, от которого вздрогнули я и Обухов.
Через миг нас окружил хоровод прямоугольников из тонкой бумаги, ярко-желтых, шелестящих под нездешним ветром, изрисованных чудны́ми знаками. Сразу стало легче дышать, отпустила боль, очистился разум.
– Какого ракшаса сорвал операцию?
Я впервые увидела таким Юэ Луна – гневным, собранным, готовым к битве. И без того светлая кожа приобрела оттенок мрамора, брови сошлись к переносице, глазницы заполнил антрацитовый блеск. Алый рот как открытая рана. Не было больше чеширской улыбки, не было сияния белоснежных зубов – злобный оскал, неприкрытая ярость. То ли заклятия, то ли проклятия, слетающие с языка. Он даже звучал теперь по-другому, будто вспененный океан под осколками лунного света.
– А ты кто такой? – возмутился Обухов.
Только Китаец не слушал. Даосские талисманы, невесомая рисовая бумага, полетели сквозь ураганный ветер и ударили в музыкантов. По сигналу Юэ Луна по всему партеру тут и там замелькали тени: люди, корчившиеся от боли, вскакивали и бросались к эстраде, словно бойцы спецназа.
Но я видела, слышала: отряд Китайца не успевает схватить артистов. Те уже таяли, растворялись, отбиваясь напоследок шальными аккордами.
– Упускаем! – заорал Юэ Лун. – Спугнули, не утерпели полпалочки благовоний! Инцы уходят темным путем!
Вновь полетели во тьму талисманы, окружая инцов ликорисами, проросшими прямо на сцене…
Господи, почему во тьму? Почему так стремительно погас свет, будто кто-то обесточил концертный зал, оставив освещенной лишь ракушку эстрады?
Сердце остановилось, я даже рухнула на колени от скрутившего в узел спазма, а за спинами китайских инцов вдруг грянул во всю мощь орга́н Шуке, пригибая зал, очищая, оглушая все живое и неживое беспощадной BWV 565, токкатой и фугой ре минор Иоганна Себастьяна Баха!
Огромный гэдээровский инструмент, все время таившийся в глубине сцены, играл сам по себе, без органиста. Клавиши вжимались так яростно, что слышался стук костей. А все остальное заполнил звук, выметая бамбук и шелк, заглушая скрипку и крики Китайца, заставляя погаснуть карты и рисовые талисманы.
Первой хрустнула флейта дицзы, потом разбилась на осколки нефритовая сяо, порвались струны на пипе. Струны гуциня выдержали, зато треснул пополам деревянный корпус. Шен просто выпал из рук владельца, склоняясь перед сильнейшим.
Варварство, но эффективное. Жестокость, но своевременная.
Григ, даже не появившись в зале, убил не инцов, но их инструменты, отметая возможность побега. Их магия слишком зависела от извлекаемых звуков. Обессиленные музыканты потерянно опускались на пол в алом круге паучьих лилий, вглядываясь в лица неслучившихся жертв.
К ним уже спешили кромешники, вальяжно шагал по проходу Фролов, словно пленение гастролеров было его личной заслугой.
Бах умолк, точно незримый клавишник решил попить кофе, прервав репетицию.
Я повернулась к Фролову, все еще сжимая скрипку в руке, и вымученно улыбнулась:
– Против лома нет приема, господин командор. Пред Бахом все пусто и суетно…