Где-то внизу, у стилобата гостиницы, слышались крики и вой сирены. Я перегнулась за каменный выступ и успела заметить Фролова, изучающего звезду на шпиле. Помимо командора там был и Обухов, и еще с десяток незнакомых кромешников, распылявших по округе какой-то газ.
Я поспешно прижалась к стене, закрывая собой Воронцова.
Неужели открыта охота на Грига? Это он сражался с агентством «Брюс»? А может, кромешники нашли доказательства причастности Грига к убийству Элен? Тогда почему «Ленинградская» позволила врагу подобраться вплотную?
Сколько вопросов раздирало мозг! Сколько эмоций рвало душу в клочья!
Если Григорий убил Элен, разве не должна я теперь отомстить? Воспользоваться его отключкой и вышвырнуть со своей территории? Самойлов поможет, я в этом уверена! Он сделает это с садистской ухмылкой. Стоит только отдать приказ – и тело наследника ордена Субаш полетит за ограду балкона, с высоты в сто пятнадцать метров, если от общей высоты гостиницы вычесть зеленый шпиль со звездой! Такой полет и приземление не выдержит и чаротворец.
То-то Фролов внизу обрадуется подарку! Экспресс-доставка, сервис на уровне. Система «Хилтон» во всей красе.
Но пусть прошел всего день с небольшим, чувства и мысли успели рассыпаться колким стеклянным дождем сломанного калейдоскопа, а теперь сложились иначе, в новый цветной узор. Моя преданность и любовь к Элен стали частичкой прошлого. Я тосковала по смешливой девчонке, всегда готовой на любой кипеж и тянувшей меня за собой. Та девчонка не предавала дружбу и потому была так дорога. Что же до новой Элен – эту девушку я не знала. Мутация вывернула ее душу, подменила моральные принципы. Убийство матери, попытка продать, как десерт на свадьбу, подругу детства – всему находились причина и достойное оправдание. «Ах, Аля, разве могла я иначе?» Да, черт возьми, ты могла! Хотя бы рассказать, не быть лицемеркой, не предавать то, что осталось!
Так зачем же мне мстить за нее? С какой стати? Если Воронцова признают виновным, пусть отвечает перед законом. И то я подумаю над вопросом, выдавать его кромешникам или нет. Пусть живет в «Ленинградской», как Джулиан Ассанж сидел в эквадорском посольстве. Размещу с удобствами, напою, накормлю. А захочет расплатиться – возьму натурой!
Предоставить убежище наследнику ордена, богатого тайными знаниями и кладами петровских времен, – не такой уж плохой стартап для со-здания «Ленинградской».
А если Григ убил мою бабушку? Вон Самойлов скрежещет зубами и ритмично гремит костями, словно чокнутый барабанщик! Ненавидит Грига, и гадать не нужно. Из френча выпрыгивает, чтобы показать: Воронцов – опасный преступник, подлежащий уничтожению! Дай волю безумному генералу, он бы костер пожарче развел из собрания сочинений Маркса. Аутодафе для чернокнижника. Тоже мне, инквизитор, порождение террора тридцатых годов!
Я склонилась над Григом, пощупала пульс, коснувшись жилки на шее. Так боялась почувствовать мертвенный холод, превративший в статую сильное тело, что едва не заорала от радости. Потому что Григорий был жив, дышал ровно и излучал такое тепло, что к нему хотелось прижаться покрепче.
Не собирался он умирать! Просто спал в безопасности на балконе, утомленный недавним боем. Интересно, кто его так достал? Вряд ли Фролов и курсанты Бюро!
Я отвела в сторону волосы, любуясь его лицом. Таким спокойным в эту минуту, светлым, почти доверчивым! Кончиками пальцев провела по щеке, коснулась уголка губ. Мой прекрасно-опасный принц слегка улыбнулся в ответ. Ему снилось что-то хорошее, доброе, в отличие от мира вокруг, от судьбы, протащившей сквозь революцию, каторгу, две войны. Кем он был в той давней реальности? Блестящим молодым кавалером? Софи говорила, Григ играл на рояле, виртуозно владея клавишами, как теперь – шестью струнами электрогитары. Талантливый музыкант, офицер… Как случилось, что он стал пугалом для кровожадной Изнанки Москвы? Ведь его считали исчадием ада, монстром в личине обычного парня…
И почему мне совсем нет дела до того, кем видит его Фролов?
– Если кромешники и командор попытаются подняться наверх, не пускать! – Я сказала это вслух, не веря себе. Не веря в себя и в магию слов.
Но гостиница ответила гулом лифтов, рыком львов и щелчками электронных замков дверей. Никто сюда не войдет без моего разрешения. Я впервые прочувствовала всю магию, гранитно-бетонную мощь доставшегося мне союзника! Бюро Кромки не сможет сюда пробиться, потому что теперь за моей спиной высился шпиль сталинской башни!
Знал ли Фролов об этой квартирке? Здравомыслие подсказало, что нет. Доступа не получил. Иначе агентство «Брюс» давно бы забрало тело Самойлова. И не действовал бы сейчас генерал издевательским скрипом на нервы. Лежал бы покойно на Ваганьковском кладбище, а то и под Кремлевской стеной!
Значит, здесь, над рельсами и вокзалами, на перекрестье многих путей, Григ Воронцов в безопасности. Теперь я его защищаю, спасаю от неприятностей. От такой метаморфозы с ума сойти можно!
Я легонько коснулась ключицы, осторожно потрясла за плечо. Воронцов лишь слегка покачнулся, падая в мои объятия. По спине прошла волна адского жара, потом набежали ледяные мурашки. При мысли, что, пока он лежит без сознания, я могу трогать его где хочу, все лицо покраснело, как вареная свекла. Потому что хотела я много где!
– Спокойно! – свистящим шепотом я приказала сама себе. – Без маньячества и насилия! Не настолько все плохо в твоей личной жизни, чтоб привязывать Воронцова к кровати.
Стоило это озвучить, как разные сладострастные образы заполонили сознание, и так помутненное случайной близостью. Мне хотелось его объятий, поцелуев, бредовых признаний, жарких стонов и страстных хрипов, заменяющих слова любви. Так хотелось, что жгло изнутри и раздвигало колени!
Он убийца бабушки? Да плевать! Какое мне дело до разборок прошлого? Кто я, героиня китайской дорамы, чтоб идти с мечом на обидчика?
Впрочем, до жаркой постели, к которой можно привязать Воронцова, было до обидного далеко. Как минимум десять шагов по балкону, вся гостиная и половина спальни. Как я его донесу? На себе? Вот этими слабыми ручками, не державшими инструментов тяжелее скрипки?
– Генерал, не поможете мне? – Почему-то верилось, что скелет Самойлова готов к переноске тяжестей, словно бывалый грузчик.
Сергей Сергеевич показал рукой, будто сбрасывает Грига с балкона. Тот самый небрежный жест, о котором подумалось минутой раньше.
– Нет, – жестко ответила я. – Хочу отнести его на кровать и оказать первую помощь.
Самойлов звонко прищелкнул челюстью и отступил в гостиную.
Ну и ладно, ну и подумаешь. Я вспомнила, как в фэнтезийных дорамах хрупкие китайские женщины в неудобной обуви и одежде волокли мужиков на спине, при этом мило беседуя с ними и присматривая за детьми. Героические времена, достойные подражания.
Так неужели русская баба, та, что коня на скаку остановит (на кой ляд жеребец ей сдался, было интересно со школы), уступит хоть в чем-то азиатским красоткам?
Закинув безвольную руку Грига за шею и на плечо, я попыталась встать, увлекая его за собой. Неожиданно получилось проще, чем рисовало воображение. Казалось, во мне вместо костей хрустнул стальной хребет «Ленинградской», я впитала ее исподнюю силу, сама сделалась будто свая, несущая груз в тысячи тонн. Что мне Григ Воронцов – так, пушинка, перекинул на плечо и забыл, наслаждаясь московскими видами!
Но Григ был выше, и это мешало. Его ноги волочились по полу, оставляя лиловый развод на граните. И его обнаженные руки, безвольно свисавшие мне на грудь, то и дело цепляли разные точки, чем заметно тормозили процесс. А еще мягкая грива волос и дыхание, согревавшее щеку…
– Адекватнее, дорогуша! – вновь приказала я. – Парень изрезан каким-то гадом, нужно осмотреть его рану. Пока слюни пускаешь до непристойности, он истекает кровью!
Самойлов преградил путь в гостиную, изображая пиратский флаг: руки крестом под скрипучим черепом. Мол, не пустит, скотина во френче, ни за какие коврижки.
«Ты не пройдешь!»
Тоже мне Гендальф!
Я отшвырнула скелет генерала небрежным жестом руки. Даже не заметила, что сотворила, кажется, и не коснулась вовсе, но его откинуло в сторону, едва на косточки не разметало. И правильно, потому что нефиг! Какой дурак препятствует девушке, волокущей в кровать любимого парня?
В том, что я всерьез запала на Грига, сомнений, увы, не оставалось. Я тянулась к нему каждой клеткой кожи и кайфовала от прикосновений, тонула в его ароматах и буквально растворялась в рассерженном гуле дикого осиного роя. Казалось бы, эти звуки должны раздражать и внушать тревогу, но я беспокоилась лишь о Григе, тащила на себе как подорванная. Бережно уложила в постель, пристроила голову на подушке. И едва смогла разжать руки, отлипнуть от рельефной фактуры пресса.
У постели обнаружился таз с водой на специальной подставке. Гостиница легко отзывалась на сумбурные приказы со-здания. Я торопливо смочила губку и провела по животу Воронцова. Кто его ранил и чем? Насколько опасен порез?
Черные перья татуировки, покрывавшей плечи и спину Грига, казалось, меняли свое положение, колыхались от прикосновений. Мои розы тянулись к перьям, норовили вырваться из-под браслета, оплести, оставить себе.
– Тебя боятся исподы Москвы и в довесок агентство «Брюс». Как ты вообще исхитрился пораниться? – ворковала я, отжимая воду, лиловую от исподней крови. – Я, конечно, мечтала затащить тебя в спальню, но не на своем же горбу!
Еще раз провела губкой по ране и застыла, оцепенев. Никакого пореза не было! Не осталось даже приметного шрама, потому что остатки рубца торопливо втягивались под кожу. Вся эта кровь и рваное мясо оказались акварельной обманкой, сошедшей с тела от теплой воды?
Григ в кровати от души потянулся и, не выдержав, рассмеялся:
– Ну здравствуй, девочка из метро. Твоя первая мысль была самой здравой: обойдемся без насилия, хорошо? И так облапала без стеснения!
Чаротворец приподнялся на локте и насмешливо скалился во весь рот.
Я схватила с подставки тазик с водой и одним, хорошо рассчитанным, махом опрокинула на мерзавца.
Григ не успел заслониться. Ни рукой, ни заклинанием, ни барьером.
Вода окатила его с головой, он сидел в теплой луже и хлопал ресницами, на которых сверкали капли. Вымокли длинные волосы, прилипли к груди и шее. Влага потекла по спине и предплечьям, по черным перьям татуировки, делая бесподобного Грига схожим с упавшей в канаву вороной.
От подобного сравнения я рассмеялась, истерически, уронив в бессилии таз. Он громыхнул и укатился в гостиную, потревожив валявшегося там Самойлова. Было слышно, как скрипит генерал, как силится собрать воедино кости, как отбивает марш челюстями, выстукивая непрерывным потоком самую черную брань Изнанки.
– Недурно для столь скудной фантазии, – одобрил взъерошенный Григ, прислушавшись к звонким зубным кастаньетам. – Мне всегда казалось, что мат в Бюро проходят отдельным пунктом. А знаешь, девочка из метро, раньше ведь так развлекались: прокалывали грелки в постелях, чтоб отомстить обидчикам. Но проблема в том, что я высохну, а ты будешь спать на мокром матрасе. Да и чем я тебя обидел? Тем, что выжил в неравном бою?
– Издеваешься? – возмутилась я и прихватила подставку.
Григ сделал вид, что страшно напуган.
– Хочешь меня добить? Ну изволь. Представляю, что напишут в исподних газетах! Григ Воронцов замочен в постели очаровательного со-здания… А всего-то хотел полежать в тепле! Давненько не доводилось спать в нормальной кровати, с мягким матрасом и перьевой подушкой. Роскошь советских времен!
– А где ты обычно спишь? – От любопытства я забыла про гнев и снова хихикнула, представив Грига, спящего на насесте. Или вниз головой, как летучая мышь.
Григорий веселья не разделил, страдальчески сморщился и честно ответил:
– На узкой матросской койке с тонким соломенным тюфяком. Не забывай, я из ордена Субаш, где не любят неженок и чтят устав. Не водилось перин в Сухаревой башне.
Он вылез из стынущей лужи, с отвращением осмотрел штаны. Я сбегала в ванную за полотенцем, подумав, притащила халат.
– Там есть батарея и фен, чтоб просушить твои джинсы.
– А душ принять можно?
Торопливо кивнула. Сама хотела ему предложить. Побоялась, что снова кольнет насмешкой.
– Спасибо. – Григ накинул халат, чтоб не смущать меня голым торсом. – И за приют, и за помощь. За то, что решила держать оборону, не пуская наверх командора. Фролов действительно не сможет войти, пока ты ему не дозволишь.
Мне хотелось многое ему сказать, но, кроме банальщины про долг и платеж, все важное словно застряло в горле, не пропихнуть на язык. А банальности говорить не хотелось. Так что я стояла, молчала, хлопала на него глазами, открывая и закрывая рот. Ну чисто рыба в аквариуме. Григ подождал, наслаждаясь картинкой, потом дернул плечами и вышел из спальни. Вскоре из-за двери в ванную комнату, граничащую с уютной кухонькой, послышался плеск воды.
В этот миг, осознав, что происходит, я словила запредельный кайф. Я будто бы сделалась домохозяйкой, дождавшейся мужа с работы. Вот, пришел, принимает душ, а я преданно жду на кухне! И не важно, сколько лет мужу, нашу разницу в годах страшно считать. То, что он маньяк и убийца, которого боится Изнанка, – такие пустяки, господа. Даже если, отмывшись в ванной, он задушит меня пояском от халата, чтобы достать амулет из сердца, – не будем думать о такой ерунде.
Меня за последние дни так часто пугали, что надоело бояться. Достали!
Есть лимит у любого страха. Порог, за которым наступает апатия. Или обрушивается эйфория, заполняя избытком эмоций искусственно нагнетенный вакуум. В моем случае эмоции шкалили, но и это было не важно.
Важно, что Григ устал, сражаясь на балконе неведомо с кем, стопудово проголодался, я должна его накормить. Не дураки ведь придумали, что путь к сердцу мужчины лежит через борщ! Интересно, чем кормят монстров?
Едва я додумала эту мысль, подкупающую новизной, даже осмотрела запястье, готовясь делиться кровушкой, где-то в углу прозвенел колокольчик. Слух еще ни разу меня не подвел: источник звука нашелся быстро. Это оказался металлический люк, встроенный в стену кухни. Сдвинув щеколду в сторону, я открыла дверцу и в офигении выкатила из темноты поднос, уставленный блюдами и кастрюльками.
– Пахнет аппетитно, – заметил Григ, нарисовавшись в дверном проеме. – Решила загладить ошибку и побыть гостеприимной хозяйкой?
– Я не решала, – промямлила я, приоткрывая одну из крышек. В кастрюльке оказался украинский борщ с пампушками и зеленым луком.
Живот отозвался голодным урчанием. Ну разумеется, у Фролова меня даже чаем не напоили, а в гостинице стало не до обеда со всеми исподними ритуалами. Сколько же я не ела? Нужно срочно наверстывать!
– Оно само! – оправдалась я, пытаясь поднять тяжелый поднос.
Григ подошел, отпихнул меня в сторону и легко перенес все кастрюльки до круглого стола в углу кухни, застеленного скатертью с бахромой.
– Аля, – сказал он серьезно, расставляя все это богатство и следуя каким-то встроенным в гены правилам сервировки стола. В отличие от меня Воронцову приходилось обедать в приличных домах, с кучей столовых приборов и девятью переменами блюд, а не грызть засохшую пиццу на полу за просмотром боевика. – Сегодня ты стала со-зданием. Гостиница откликается на любое твое желание. Ты захотела поесть, причем непременно в моей компании. И получила обед, рассчитанный на двоих.
– Так уж на двоих, – огрызнулась я, слегка уязвленная тем, что он лучше меня понимает, что сегодня произошло. Но потом подсчитала количество блюд и сразу признала, что проиграла: – Ну не выкидывать же теперь!
Григ внимательно посмотрел на меня, словно банальный обед возлагал на него обязательства, которые он не хотел выполнять. Даже скривился на миг, как от внезапной боли. Глубоко вздохнул и согласился:
– Ладно, девочка из метро. Я, Воронцов Григорий Андреевич, наследник ордена Субаш, принимаю твое приглашение. Я готов разделить с тобой хлеб и соль. Только знаешь, – он снизил патетику в тоне, – больше так не дури. Не приглашай к столу в своем доме разных сомнительных личностей. Потому что застолье – не простой прием пищи, это допуск за порог и общность судьбы. Ты втащила меня за периметр, прочертив по полу кровавую линию. Ты пригласила меня к столу. Отныне в любой момент я смогу войти сквозь балконную дверь и твоя башня меня накормит.
– Да хоть лопни от обжорства, – смутилась я, доставая из буфета тарелки. Кто же знал, что в исподнем мире каждая фигня имеет значение? – Кстати, если хочешь убить меня, я и тут выдаю карт-бланш. Я так устала за последние дни, что словами не рассказать. Хочешь меня выпить, наследник? Вырвать сердце и забрать амулет? Вот твой браслет, снимай! Только сначала давай пообедаем? Я умираю от голода…
Что-то изменилось в лице Воронцова, мимолетно, едва ощутимо. Натянулась кожа, заострились зубы. По ресницам прошел грозовой разряд. Злее зажужжал осиный рой, совсем рядом, оглушая электрическим гулом. Почти сразу он совладал с рвущейся на волю темной энергией. Отвернулся к окну, упрекнул:
– Снова глупости, Аля. Следи за словами. Мы ведь теперь враги.
– Да почему мы должны быть врагами?
Он невесело улыбнулся моему отчаянному протесту.
– Потому что я опоздал. Нужно было сразу убить ту лярву и отобрать амулет. Впрочем, даже это… Не важно.
Мы помолчали: Григ – у окна, я с тарелкой в руках – у буфета. Лишь Самойлов скрипел в гостиной, действуя на нервы обоим.
– Ты со-здание, Аля, Седьмая сестра. Купол над Москвой замкнулся, последняя фигура встала на доску, и ошибка протяженностью в восемьдесят лет наконец-то исправлена на радость Фролову. Отныне ты союзник Бюро.
Почему-то в голосе Грига мне слышалась неподдельная грусть. Но что его так расстроило? То, что нас раскидало по разные стороны кем-то построенной баррикады? Или что он упустил амулет, способный спасти Тамару?
– К черту, – взмахнул рукой Григ. – Я уже принял твое приглашение. Но сидеть за столом в таком виде… – Он критически осмотрел халат и передернул плечами. – Придется исследовать гардероб, наверняка Самойлов припас для себя костюмчик-другой.
Вместе мы вернулись в гостиную, и Григорий эффектным жестом сдвинул дверцу встроенного шкафа-купе. Я даже охнула от удивления! Там, на бархатных плечиках, висели шикарные платья, старомодные, но эффектные. В самый раз для сольных концертов! Отыскались и мужские костюмы, весьма элегантного кроя в отличие от военного френча. Исключительно для выхода в свет под ручку с прекрасной дамой.
Григ выбрал сорочку из беленого льна и строгий черный пиджак. Я добавила к набору свободные брюки и тонкий шнурок вместо галстука. Брюки он откинул, оставив джинсы, а шнурком перевязал просохшие волосы.
Самойлов исскрипелся в негодовании, у меня аж челюсти разболелись. Все время казалось, что я на приеме у скверного зубного врача. Дожидаюсь с талончиком в коридоре, и вот-вот подойдет моя очередь. Жесть!
– Тебя тоже достал? – ухмыльнулся Григ. – Вот что, доблестный генерал! – Он ухватил Самойлова за френч и подтащил поближе. – Скелетам положено быть в шкафу!
И прежде чем Самойлов сумел извернуться, а я – хоть чем-то ему помешать, закинул бедолагу в платяной шкаф и запер дверцы на ключ.
– Что ж, со-здание «Ленинградской», позвольте проводить вас к столу. – Григ галантно подал мне руку. – Судя по отзывам, твои повара весьма недурно готовят. Проверим?
Я ухватила его под локоть, оценивая в зеркалах, как нелепо мы выглядим. Григ в пиджаке с чужого плеча, раза в полтора шире, чем нужно. Ну и я, красота неземная, с всклокоченными волосами, в пропотевшей футболке и в джинсах, забрызганных непонятно чем.
Мелькнула мысль о красивом платье, но есть хотелось уже нестерпимо. Да и поданные гостиницей блюда не располагали к романтике. Ровно то, о чем мне мечталось в миг отправки заказа: борщ, котлеты, пюрешечка, салатик из помидоров. В следующий раз закажу шампанское, свечи и фуа-гра!
Воронцов о романтике тоже не думал, он, как и я, хотел просто поесть. Принял у меня тарелку с борщом, плюхнул туда сметаны, схватил ломоть черного хлеба. Дальше мы просто звенели ложками, с энтузиазмом хлебая борщ.
– Обалденно!
– Угу! Добавки?
– Валяй!
Вот и весь разговор за обедом.
Лишь когда с первым было покончено, а от котлет и пюре не осталось даже кусочка, довольный Григ Воронцов подал голос, запросив у гостиницы кофе.
Звякнул в углу люк доставки, мы изъяли оттуда изящные чашечки с двойным эспрессо и капучино, фарфоровую подставку с эклерами и тонкие блинчики на меду. Григ понюхал свой кофе и блаженно фыркнул, подцепил эклер, откусил половину.
– А кормят тебя обычно ухой и разваренными макаронами?
Воронцов лениво махнул рукой. Мало ли ресторанов в Москве, где ему по щелчку подадут все изыски, на какие способны шеф-повара?
– Если ты наелся, рассказывай. – После сытного обеда и пары эклеров резко очнулось мое любопытство и накинулось на разомлевшую жертву. – С кем ты подрался, Григ Воронцов? И почему на моем балконе?
Наследник ордена Субаш изящно промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку венского стула, глядя с ехидным прищуром.
– За тобой прилетал черный дракон, бедная девочка из метро, хотел похитить принцессу из башни. А я, как рыцарь на белом коне, как странствующий Ланселот…
Он рисовался, несносный Григ, сочинял для меня страшную сказку. Но, вглядевшись, оборвал балаган и спросил предельно жестко и собранно:
– Уже встречалась со змеем раньше? Можно подробнее, Аля?
Я кивнула, думая лишь о том, что Григ не прятался от ареста, он пытался меня защитить. Заслонил от атаки дракона, решившего требовать долг с глупой девушки на краю обрыва. Спас меня. Как и всегда.
А я его замочила в постели! Хвастаться, что говорится, нечем.
– Аля! – напомнил о себе Воронцов. В его голосе не осталось намека на теплоту или смех. – Где ты встречалась с драконом?
Интонации можно колоть, как лед, и добавлять в коктейли. Столкнись я с таким Григом в метро, даже разговаривать бы не стала, не то что знакомиться с неприятным типом. Только теперь я прочувствовала, насколько Григ старше и опытнее, насколько он из другой эпохи. Я как будто заглянула в бездну, что всегда разделяла нас: воспитания, образования, выпавших испытаний. Моя жизнь на лицевой стороне, которая мне казалась несчастной, была легкой, что тополиный пух, на фоне биографии Грига.
Воронцов был мудрее, сильнее. Он пытался помочь и приказывал…
Только с чего это вдруг? Может, Григ и привык командовать солдатами пред ликом самого императора, я-то не на плацу! И вообще, что за мода меня допрашивать? Лезут кому не лень…
– Не нужно упрямиться, девочка. – Григ смягчился, хотя и с большим опозданием, меня уже перемкнуло. – Просто скажи, что он хотел, как выглядел, о чем говорил. Это важная информация и для тебя, и для меня.
Я молчала, как рот зашили, словно язык онемел. Так уж устроен мой организм, с самого детства, со школы. Мама называла меня партизаном, когда при малейшем давлении я замыкалась в себе и слова застревали в горле. Партизаном на допросе – ни больше ни меньше. А в роли фашистского офицера в данный момент выступал Воронцов.
Григ скрипнул стулом, резко встал на ноги.
– Вечер перестает быть томным.
Он подошел близко-близко, обнял меня за талию.
– В такие минуты, Аля, я чувствую себя стариком, не умеющим разговаривать с молодежью и просекать их закидоны. А впрочем… Есть один способ, исключительно для нас с тобой.
Крепко сжал мою левую руку поверх травяного браслета, провел ногтем по старому шраму, активируя татуировку – все эти розы, шипы и птицу, отчего заполошно забилось сердце. Я снова попала в волну его запахов, растворилась, как сахар, в жаркой близости тела, поплыла от объятий и шепота, от легкого прикосновения губ. Молча ему подчинилась, когда потянул за собой.
Но не в спальню, увы и ах. В студию с белым роялем.
– Возьми скрипку, девочка из метро. Помузицируем вместе?
Разумеется, чем нам еще заняться?!
Разве можно думать о чем-то другом рядом с чучелом вроде меня?
Потертый кофр уже стоял в студии. Я ведь скинула его на пол в спальне, прежде чем утонуть в ритуале! Снова шутишь со мной, «Ленинградская»?
Григ в пиджаке с чужого плеча смотрелся за роялем престранно, особенно рядом с пятном засохшей черт знает когда темной крови. И рядом с чужим маузером. Воронцов заметил мой взгляд, ухмыльнулся, будто вспомнил какую-то гадость, сотворенную им в далеком прошлом. Картинно положил пальцы на клавиши.
– Что будем играть? – уточнила я, бережно доставая скрипку.
В эти сумасшедшие дни я почти не касалась струн и смычка и даже не ожидала, что настолько соскучилась по инструменту. Самая верная моя подруженька, я рада, что ты вернулась домой. Скрипка Софи Вознесенской. И ее же белый рояль, зазвучавший под пальцами Грига неожиданно мрачно и грозно. Тяжелые аккорды повисли в воздухе, напоминая знаки вопроса.
Не было знакомой тропы, сплошное бездорожье импровизации. Но она увлекла, потянула, поглотила меня, будто трясина, я увязла и с головой погрузилась в тягучую темную жижу. Воронцов стоил своей репутации и восторгов покойной Софи. Его пальцы гипнотизировали, привораживали, словно во время игры он выпустил из-под ногтей те убийственной силы потоки, что служили ему оружием.
Он шинковал меня каждым пассажем, каждой нотой на нотном стане. Единственным способом выжить стала ответная партия. И я ударила смычком по струнам, выплескивая гнев и отчаяние, беспросветную любовь и одиночество. Я злилась на судьбу, вручившую мне бесполезную силу каменной башни вместо тепла и уюта в объятьях любимого человека. Я не к этому стремилась, не об этом мечтала… А тут еще черный дракон!
Импровизация Грига замедлилась, он внимательно слушал истерический отклик, неровный, напыщенный и визгливый, на пределе прочности смычка и струн. Снова усилил напор, вновь утих. Мы будто фехтовали в полутемной студии, среди загоревшихся вдруг свечей. Резкими движениями смычка я отражала атаки Григория. Или отвечала на его вопросы? В музыке рассказала то, о чем не смогла словами?
Я играла про дружбу с Элен и предательство лучшей подруги. Я вплетала в партию тему Бюро и сон, приснившийся в подземелье. Снова из моря восставал блондин, сломавший судьбу Элен. А затем появлялся дракон, серией резких нот, антрацитово-черных, сверкающих в ярком свете луны. Дракон, выпивший силу тех, кто привык высасывать ее из людей. Проглотивший исподние души Элен и ее возлюбленного кавалера, слизавший их, будто крошки, случайно оставшиеся на столе.
Григ оборвал мелодию резко, как топором рубанул. В студии стало темно, последний аккорд затушил все свечи. Так тихо и темно, будто я оглохла и ослепла одновременно. Потом проявилось дыхание Грига, близко, вплотную, впритык. Кожу тронул жар его тела, ухо опалило чуть слышным шепотом:
– Вот и все, девочка из метро. Зачем было так упираться?
Такое чувство, что меня избили, а потом с упоением изнасиловали, подавив никчемное сопротивление! Новый приступ злости накатил как цунами, я попыталась ударить Грига, но тот был наготове и скрутил мои руки.
– Прости, что пришлось взломать тебя, признаю, получилось грубо. Музыка, как отмычка, вскрывает любые замки. Не бойся дракона, Аля. И расскажи все, что знаешь, Фролову. Сила змея теперь не страшна.
– Дракон наложил заклятие? – наконец догадалась я. Лучше поздно, чем никогда. – Я поэтому молчала, как ненормальная? Григ, я хотела все рассказать…
Григ отпустил мои руки и коснулся пальцем щеки. Из всех чувств осталось лишь осязание, и простое прикосновение дернуло нервы, точно струну. Эта дрожь отдалась Григорию, он легко усмехнулся, читая меня как раскрытую нотную запись. Играл с листа на моих инстинктах!
– Не доверяй дракону. Ты ничего никому не должна. Та лярва и ее ухажер не могли тебе навредить, браслет бы им не позволил. Змей никого не спасал, глупышка, просто обедал в свое удовольствие.
– Хорошо, – легко согласилась я, стараясь прижаться плотнее к Григу.
Но он отступил, растворился во тьме.
– Мне пора, – долетел приговор, уже откуда-то из гостиной.
– Свет! – потребовала я у гостиницы, разъяренной фурией кидаясь вдогонку.
Сколько можно динамить, Григ?
Комнаты засияли так, что стало больно глазам. Воронцов уже успел снять пиджак и расстегивал пуговицы на рубашке. Я уперлась взглядом в его живот и прикусила губу. Ненавидела Грига в эту минуту и презирала себя. Потому что хотела его до судорог, здесь и сейчас, прямо в гостиной, раз уж в кровати мокрый матрас. А потом на балконе, в кабинете, в ванной, на белом рояле, снова и снова!
Приказать гостинице закрыть все выходы и да здравствует сексуальное рабство? Интересно, Григу пойдет ошейник?
Воронцов скептически выгнул бровь и кратким жестом обесточил комнаты, оставив скромное бра в коридоре. Он мог вырубить свет во всей «Ленинградской», и разве существовали двери, способные удержать чаротворца?
– Мне пора, – повторил он с нажимом, словно маленькому ребенку, у которого отнимали игрушку.
Я упрямо перекрыла путь на балкон.
– Моя очередь задавать вопросы. – К черту мою озабоченность, этот дьявольски соблазнительный торс, плечи и все остальное! – Ты наследник ордена Субаш и знаешь все о со-зданиях. Во что меня превратили, Григ? Как теперь с этим жить?
Он посмотрел с сочувствием, но заметно расслабился. Разговоры его напрягали чуть меньше, чем попытка насилия с моей стороны. Тоже мне, двухсотлетний монах, давший обет безбрачия! Неужели я такая уродина?
– Тайны ордена касаются ордена, – выдавил Григ сквозь невольный смех, видимо, снова прочел мои мысли. – Но кое-что могу рассказать. Мой отец – со-здание Сухаревой башни, единственный удачный опыт Брюса. Яков Брюс пытался спасти императора, но, увы, не успел. Хотя, может, и к счастью, не мне судить. Большую часть архива из башни украл твой костлявый приятель, что беснуется в платяном шкафу. Полагаю, генерал вел дневник, он из тех, кто фиксирует любую подлость. Я бы поискал его записи, один из томов Карла Маркса может оказаться с сюрпризом.
– Это все? – уточнила я, чувствуя раздражение и усталость, давящую, многотонную, что обрушивалась на плечи.
– Когда проснешься, поезжай в МГУ, разыщи Маргариту Некрасову. В архивах – вся история башен, проекты Сталина по наброскам Брюса. Аля, ты не одна. Ты Седьмая сестра, последняя в списке. Шестеро сами придут за тобой, все расскажут и все объяснят, пристроят к работе в Бюро. Мне действительно пора, внучка Софи…
– Ты мой дедушка? – ляпнула я, ухватившись за крохотный шанс оправдать его сексуальный игнор.
Воронцов от души рассмеялся.
– Только внучки мне не хватает! Аля, очнись, ты Седьмая, и над Москвой крепнет купол защиты. Это означает геноцид Изнанки, башни ставили для контроля и устранения исподних тварей, мешавших власти большевиков. Я должен позаботиться об ордене Субаш. Девочка, мы враги…
– Я не искала такой судьбы! – не выдержав, закричала я, бросившись на него с кулаками. – И не собираюсь с тобой воевать! Не хочу быть башней, зачем мне это?
Григ опять перехватил мои руки и печально улыбнулся в ответ.
– А разве я искал своей, глупая девочка? Когда мрачный Сухарь, глава ордена, взял из приюта меня и Тамару, кто-нибудь спросил, о чем мы мечтаем? Кого волновали детские слезы, когда он творил двух монстров из перепуганных малышей? Судьбу не выбирают, она приходит и берет за горло, перечеркивая все, чем дорожил, во что верил и что любил.
Он решительно шагнул на балкон. Черные перья татуировки вдруг обрели объем, затрепетали на холодном ветру, распушились, сложились в могучие крылья.
– Не обманывайся, девочка из метро, ты достойна кого-то почище, не замаранного грязью столетия, не пропитанного кровью по самое горло. Наши партии не играют дуэтом, как бы мы ни звучали вместе.
Воронцов легко вспрыгнул на зубец парапета, оттолкнулся от него и взлетел, даже не кивнув на прощанье. Мелькнул силуэт в темнеющем небе и затерялся в сумерках.
Я хотела бы улететь вместе с ним, но разве меня спросили? Кому какое дело до моих хотелок и ненаписанных вишлистов? Этот путь для меня закрыли, запаяли, повесили сотню замков на двери. И не то чтобы я враждую с Григом. Он решил судьбу за двоих и оплавил душу клеймом. Обозначил границы общения.
Было больно и обидно до слез. Но Изнанке плевать на обиды и страхи. Я бесчувственная башня, пережиток эпохи. Груда гранита, бетона и стали, зачем-то набитая изнутри капризным человеческим мясом, снующим вверх-вниз по мраморным лестницам.
Меня даже высоткой назвать нельзя, потому что небоскребы из Москва-Сити обыграли МГУ и «Украину», что уж говорить о «Ленинградской».
Самая маленькая из сестер. Та, что опоздала с эффектным стартом на восемьдесят с лишним лет. И от этого можно с ума сойти.
Хотя… Куда уж сильнее?
Я стояла на балконе и слушала.
Гудение электричества в проводах, гул разозленных ос. Яркий насыщенный звук, раздражающий все рецепторы разом, таял в вязких московских сумерках, уходил куда-то на юг. Внизу сигналили автомобили, пели рельсы под тяжестью поездов, копошились люди со смешными мелодиями, отражавшими простые желания.
Моя печаль рвалась из груди вместе с серебряной кровью. Сердце было отравлено болью и пыталось застыть окончательно.
Я сбежала в студию, схватила скрипку и вернулась на балкон с инструментом. Чувства душили, раздирали на части. Единственным способом выжить стала новая импровизация, выпускающая любовь на волю.
Не судьба!
Эти два слова я твердила как заклинание, втискивала пальцами в каждую ноту и отправляла в полет над Москвой.
Наша встреча в метро оказалась ошибкой. Ты увидел футляр и узнал его. Заинтересовался не мной, инструментом, принадлежавшим Софи Вознесенской. Помогал не мне, а внучке Софи, потому что в прошлом ей задолжал. Теперь все долги оплачены.
Мне казалось, я умираю от боли. Вот сейчас доиграю и спрыгну вниз, чтобы из сломанной грудной клетки выкатилось дурацкое сердце, пропитавшееся серебром, но не утратившее способность страдать. Два года близко не подпускать мужчин, убеждать себя, что с любовью покончено, – и так обжечься на первом встречном!
Но если Григ Воронцов – не судьба, может быть, завтрашний день порадует новым знакомством? Слабо верилось в такой исход, в то, что поутру мужики будут штабелями ложиться при виде распрекрасной меня, но спасительный оптимизм, отдающий идиотизмом, куда лучше глухого отчаяния, уронившего женскую самооценку ниже фундамента «Ленинградской».
В конце концов, этот старый хрыч годится мне как минимум в деды! Он подкатывал еще к моей бабке, а его соперник на любовном фронте издевательски гремит костями в шкафу, пытаясь выбраться из ловушки! Я на себя баллоны качу, считаю бездарностью и уродиной, но вдруг у чертова Воронцова инструмент между ног сточился, так сказать, за давностью лет и частотой использования? Срок годности вышел – и все, хана!
Не знаю, как люди внизу восприняли мой гомерический хохот, долетевший откуда-то из-под шпиля. Я вообще сегодня в ударе. Лапаю парней, обливаю водой, потом диагностирую им импотенцию из-за отсутствия интереса. Разумеется, так проще, чем признать ущербность и тотальную непривлекательность.
Но с другой стороны, кто знает. Может, заниженная самооценка лишь последствия общения с лярвой? Пройдет неделя, другая, мой сексуальный баланс восстановится и начну отбиваться от кавалеров? Кстати, есть же на свете Обухов, очень милый гардемарин, оценивший меня по достоинству. Вместе будем чистить Москву от нежити вроде наследника Субаш, чем не семейный подряд? Внешне он мне приглянулся, да и карты силен метать, а клин всегда вышибают клином! Пословицы и поговорки не дураки придумали, их народ веками оттачивал и проверял на собственной шкуре.
Неожиданно все изменилось. Мое отчаяние растаяло дымкой, унесенной прочь поездами на четыре разные стороны. Хорошо царить над четырьмя вокзалами, выпуская мелодию в небо, отправляя ноты на волю, будто певчих птичек из клетки. Летите, родные, там свобода и ветер и мягкие черные перья, сорвавшиеся с татуировки…
Нет, о Григе больше думать не нужно. Эта горечь растворится на языке, как растворяется вкус лекарства. Воронцов нарисовался на моем пути, чтобы спасти от лярвы. Он отыграл увертюру и сгинул, а теперь на сцену выйдет солист, чтобы вести основную партию. Главное – верить, искать и ждать. Впереди у меня долгий путь, пропитанный магией Брюса.
Москва звенела и пела, взрывая воздух гудками, клаксонами, голосами людей, лаем собак… Но теперь я услышала кое-что новое. Шесть музыкальных произведений, вплетавшихся в общий гомон, в концерт затемненной столицы. Шесть невероятно красивых напевов, потянувшихся к моей высотке.
Я узнала их сразу, проявившимся даром, набравшим силу особым чутьем. Я потянулась к ним разумом, каждой клеткой тела, смычком и скрипкой. Я словно кричала «ау!» в лесу, заслышав знакомые голоса. Не зная исподов, стоящих за музыкой, я без проблем различала здания. Ноктюрн Красных Ворот, марш здания МИД, токкату дома на Кудринской площади. И мощную симфонию МГУ, сплетающую все мотивы.
Церковная соната моей «Ленинградки» полетела навстречу, слилась, впилась, отразилась в многоголосье улиц, очищая от скверны артерии города. Я звала сестер, просила о помощи, толком не зная, зачем мне все это.
Не хотела быть башней, но стала со-зданием. Мечтала о свободе, но тянулась к своим. Мое новое племя, семья, способная защитить и утешить. Словно дикий гусь, я кричала во тьму, надеясь вернуться в стаю.
Я играла сонату, и над Москвой натягивались новые струны: от здания к зданию, от шпиля к звезде. Семь амулетов прожигали сердца, вытаскивая исподнюю магию. Над семью шпилями вспыхнули молнии, искристый заряд пробежал по струнам, активируя заклинания, замешанные на лиловой крови в далеком сорок седьмом году при закладке первых камней.
Наверное, где-то внизу запускало фейерверки агентство «Брюс», открывало бутылки с шампанским под отеческим взором Фролова. Прятались по норам исподы Москвы, уходили под землю по рельсам метро, скрываясь от яркого света. Выли в голос ненасытные лярвы, лишаясь привычного ужина.
Мне хотелось, чтобы все было так. Чтобы жертва не стала напрасной. Чтобы жизнь и карьера одной скрипачки послужили благому делу и защите простых людей. Я молила «Ленинградскую» стать им защитой.
По щекам текли слезы, горячие, едкие; мне казалось, они оставляют шрамы на белом, как известка, лице. Судьба зла и любит шутить по-черному. Ей мало Софи Вознесенской. Мою душу хорошенько встряхнули и втиснули в предначертанный путь скрипачки из позапрошлого века. Познакомили с Воронцовым. Поселили вместе с Самойловым, наплевав на то, что он давно умер и превратился в набор костей. Кстати, как там мой новый сожитель?
Когда нити окрепли и перестали дрожать, а музыка сталинских высоток утихла, я вытерла слезы, отложила скрипку и выпустила генерала из шкафа.
– Вы так это все представляли, Самойлов?
Скелет закивал, часто-часто, если б мог, прослезился бы вместе со мной. Не от горя, конечно, от искренней радости и с чувством исполненного кромешного долга. Погрозил кулаком улетевшему Григу.
– Обойдемся без жалких угроз, – сморщилась я от глупого жеста. – Что вы можете ему сделать? Косточку подарить на память? Лучше скажите, где ваш дневник. Занимательное чтиво на ночь – вот что спасет от эротических грез!
У Самойлова отвалилась челюсть. Смачно стукнула о позвоночник, я и не знала, что такое возможно. Впрочем, он генерал и кромешник, должен хоть что-то такое уметь!
Дальше доблестный командор так энергично замахал руками и затряс отрицательно головой, что чуть было не разлетелся по комнате. Цирк с кромешником вызывали? Первый сеанс бесплатно, эксклюзив гостиницы «Ленинградская»!
– Вот что, Самойлов! – прикрикнула я. – Хватит паясничать, надоело. Или будете мне помогать, или сдам ваши мощи Фролову, а то от скрипа мозг выкипает. Вы живы лишь магией «Ленинградки», так что извольте…
Сергей Сергеевич собрал воедино кости и скрылся в студии с белым роялем. Как он встал во главе Бюро с таким отстойным характером?
Я пошла за ним, уговаривая, как убеждают ребенка, не желающего делиться игрушкой. Все равно ведь найду дневник. Просто самой придется полазить и перебрать книги на полках, на это уйдет куча времени, а в Москве ситуация непростая…
Самойлов стоял у рояля, внимательно вслушиваясь во что-то далекое, игнорируя все разумные доводы. В костлявой руке сжимал маузер, каким-то чудом подобранный с пола. То ли целил в меня, то ли в дар протягивал. В общем, опять удивил. Нужен ли мне скелет-маньяк? Со скелетом-то были сомнения…
Белые костяшки тронули клавиши. Мерзкий звук, до зубовного скрежета, от отвращения – мурашки по телу. До чего неприятная штука – жизнь!
А ведь четверть часа назад за роялем сидел длинноволосый красавец, играл для меня, задавал вопросы. Откровенно насиловал музыкой. И как хорошо мы звучали вместе!
Самойлов вновь шибанул по клавишам, уже не пальцами, кулаком. Я подошла, игнорируя маузер, чтоб отогнать от рояля. И попалась в ловушку генерала, в остаточное заклятие, наведенное совокупностью факторов: оружием, кровью, костями и звуками. Провалилась в последнее воспоминание.
– Воронцов, как вы сюда попали?
Здесь, в тайной квартире под шпилем, истинный глава ордена Субаш смотрелся дико и неуместно.
Голый по пояс Григ, покрытый татуировками перьев, криво усмехнулся в ответ.
– Прилетел. Не ждали, Самойлов? Я как-то тоже на вас не рассчитывал. А впрочем… Может, и к лучшему. Сдайте архивы ордена, как пишут у вас в протоколах, на добровольной основе. Все, что выкрали из Сухаревой башни.
– Изъял, – поправил Самойлов, упрямо держась своей версии. – Конфисковал у врага народа на пользу Отечества и революции.
Он по-прежнему сидел на стуле рядом с белым роялем. Он всегда здесь сидел, когда играла Софи, восторженно следя за нежными пальцами, ласкавшими черно-белые клавиши. «Весь наш мир, – говорила она, – бесконечная нотная запись. Нет Изнанки и нет Лица, только клавиши, черные, белые, а в переплетении света и тьмы рождается мелодия мира! Мир соткан из песни, но об этом забыли…»
Ее голос еще звучал в этой студии, слышались аккорды последней элегии, вдумчивые и тягучие, такие печальные, что сердце стыло. Софочка сама ее сочинила, предчувствуя их разлуку, невероятная женщина, с которой Самойлова свела судьба. Он помнил миг их случайной встречи, спаливший реальность в пламени страсти. И свое потрясение в тот момент, когда понял, что ей не семнадцать, а без малого сто двадцать пять… Как ошеломил Сергея тот факт, что женщина, предначертанная кем-то свыше, была создана задолго до его рождения, ждала суженого и дождалась! Почему все закончилось так страшно и глупо?
Самойлов вскинул голову, посмотрел на Грига. Во взгляде проявилась смоляная ненависть.
«Архив тебе подавай?!»
– Очнулись от вселенской скорби? Как мило. – Голос Грига был спокоен и холоден. Каждое слово сочилось издевкой и вызывало сердечные спазмы. – Я пришел за архивом ордена Субаш, который вы утаили от этой своей революции.
– Убирайся! – рявкнул Самойлов, выхватывая маузер из кобуры. – Как ты проник за периметр? Я приказал никого не пускать, особенно тебя, проклятый убийца!
– Убийца? – расхохотался Григ. – Это ваша версия, командор? Блаженны верующие глупцы, но самообман – страшный грех. Впрочем, это защитный рефлекс, спасающий мозг от разрушения. Не бойтесь, я помогу. В финале этой случайной пьесы.
Григ иронизировал и насмехался, но в глазах полыхал тот же костер, что сжигал изнутри Самойлова. Чистая, горячая ненависть. Сбежавший из ссылки испод, которого командор кромешников приговорил гнить в Сибири до скончания дней. Наследник великого ордена, утратившего мощь и силу. Григ полосовал Самойлова взглядом, точно саблей рубил наотмашь.
Что-то изменилось в опальном исподе, что-то новое проявилось в нем, опасное, неизведанное, будто в сибирской мерзлой земле он не утратил остатки магии, а отыскал новый источник. Вместо того чтобы сгинуть, Григорий Воронцов стал только сильнее и подавлял сырой мощью, испугавшей Самойлова.
– Как ты попал в гостиницу? – мрачно повторил командор, целясь в сердце соперника. Ходили слухи, что сердца нет, а вместо него вставлен камень… Вот и проверим эту легенду!
Григорий взглянул на маузер и заложил руки за спину.
– Ой ли, господин командор. Это ведь ее территория, а не Бюро кромешников. Софи дозволяла мне здесь бывать, так что ваши протесты не в счет!
Перехватило дыхание. Резко, как перекрыли кран. Отчаянно, до лицевого спазма, так, что мерзавец заметил и снова расхохотался.
Он бывал здесь прежде! Конечно, бывал! Софи впускала его в эти комнаты, предназначенные только двоим. Полуголого, с распущенной гривой, скалящего белые зубы. Как больно…
– Вернете архив, и я вас прощу. Ради нашей общей подруги. Неужели не наигрались, Самойлов? Неужели еще не поняли, что тайные знания Якова Брюса никого не могут спасти? Он пытался вылечить императора, но не успел, увы. Вы хотели помочь Вождю и тоже слегка припозднились. Какая нелепость, если подумать, какой ироничный виток истории! Эти записи прокляты, генерал. Даже попытка спрятать Софи в этой роскошной клетке нелепа до отвращения.
Слова Грига не имели значения. Все его насмешки таяли в воздухе, не проникая в мозг. Самойлов стоял и смотрел на убийцу Софи Вознесенской. Не пуля убивает и не рука, сжимавшая револьвер. Убивает тот, кто толкнул эту руку, изменил направление выстрела. Тот, кто вложил оружие в липкие от ярости пальцы.
Откуда ты взялся, Григ Воронцов? Почему София – его София – с такой нежностью о тебе говорила? Зачем допустила сюда, в гостиницу, в квартиру и, может быть, в спальню? Что делать, если малютка Анна, взятая под опеку, на самом деле дочь Воронцова?!
Самойлов закрыл глаза и выстрелил. С пяти шагов, как в мишень. В сердце испода, едва прикрытое черными перьями татуировки.
Почти сразу он поднял веки, так хотелось увидеть пулю, прорезающую бронзу кожи под темноватым соском. Ошметки мяса и брызги крови, лиловую струйку, стекшую с губ. И стекленеющий взгляд того, кто виновен в недавней трагедии и в придавившем Самойлова горе. Он хотел запечатать в памяти цепенеющее тело врага, оседающее возле рояля, на котором недавно играла Софи…
Но увидел совсем другое. Минуты расплющились, растянулись, потекли, как расплавленное серебро. Григ едва слышно прищелкнул пальцами, и то новое, странное, страшное вырвалось из-под маски испода, зажужжало, как выводок ос, надвинулось. Свет мигнул раз, другой, «Ленинградскую» охватила дрожь моментального выгорания.
Пуля не застыла, не упала на пол, но, подчиняясь приказу врага, слегка изменила свою траекторию. Срикошетила от торшера, от колонны, от бронзовой статуи. И впилась в висок генерала Самойлова, укусила смертоносной осой, напитанная жгучей злобой истинного главы ордена Субаш.
Последним, что увидел командор кромешников, была насмешливая улыбка и холодные глаза Воронцова…
Беспамятство и темнота оказались недолгими, будто жизнь.
Первым, что увидел Самойлов, поднимая отяжелевшие веки, была все та же улыбка и убийственный лед в жестоких глазах.
– Не так-то просто меня убить, господин генерал-лейтенант. Снова рикошеты не в вашу пользу. Что ж, продолжим беседу. Сделаю скидку на то, что вы помешались от горя. Но ведь за все нужно платить.
На полу был прочерчен круг, медленно гасли руны, напитанные электричеством. Самойлов сразу узнал ритуал, страшное откровение из архива Якова Брюса. С испугом и мольбой посмотрел на Грига.
– Я предупреждал, – пожал плечами Григорий. – Если б вы были благоразумны, отдыхали б теперь с чистой совестью. Ну а так – не обессудьте, господин командор. Ваш дух задержится в «Ленинградской», пока не найдется наследница нашей прелестной Софи. Надеюсь, это будет Тамара.
Самойлов потерянно сел на стул. Он был мертв каждой клеткой тела, но душа трепыхалась, жила, захлебывалась черной памятью. Заключенная в темницу яркая искра, которой отказали в покое.
Воронцов неторопливо вышел из студии, было слышно, как он роется в кабинете, скидывая на пол старинные книги. Вернулся мерзавец с многотомником Маркса. Нашел, будь ты проклят во веки веков!
– Пустое, – не глядя отмахнулся Григ. – Я проклят давно и не вами, не тратьте ошметки души. Изрезали Маркса, ну как вы могли! Все равно что вырвать страницы из Библии.
Он потрошил том за томом, вытаскивая части архива из вырезов в книжных блоках. Вернул только личный дневник Самойлова, наскоро пролистав.
– Это сохраню для наследницы башни. Пусть наслаждается чтением. А где остальное, господин командор?
– В запасниках Оружейки! – мстительно проскрипел Самойлов, с усилием двигая челюстями. Голосовые связки уже отказали, намертво застыли в изумленном вскрике, речь становилась все неразборчивее, но главное злодей уловил.
– Вот и славно, – легко согласился Григ. – Пусть полежат, я не против. Заберу при первой оказии. Итак, я ищу амулет звезды и собираю части архива, чтобы воссоздать ритуал. В ваших интересах мне помогать, а иначе не знать вам покоя, Самойлов.
Он собрал бумаги, погасил в зале свет. И Самойлов остался в кромешной тьме. На долгие-долгие годы.
– То есть Григу вы помогать не стали? – на всякий случай уточнила я, с опаской поглядывая на маузер. – И куковать вам тут до скончания века?
Интересный способ покончить с жизнью, душевный такой, с фантазией. Три рикошета – и пуля в висок! Эффектнее, чем в кино!
Как и Григ, я вышла из студии. Прошла в библиотеку, приставила лестницу. Пятый том из собрания сочинений Маркса. Спасибо за помощь, господин генерал. Вот и дневник, изучу на досуге. А сейчас буду спать назло всей Изнанке, на своей территории, под черным солнцем.