Непривычные ощущения при контакте с шайкой кромешников: в кои-то веки не стали удерживать! Даже прилипала-курсант. Уходя из Бюро, я сполна оценила выражение «немая сцена»: гардемарины замерли кто где стоял и таращились друг на друга. Разве что Патрик завалился набок и выронил молоток, приложив руку к разбитому лбу. Но это, как говорится, не в счет: производственная травма при исполнении. По лицу здоровяка стекала кровь, но подобные мелочи его не парили, он в ужасе смотрел на Фролова.
Я махнула рукой и ушла на волю. К солнцу, весне, ароматам сирени. Но не чувствовала суеты пробуждения, что случалась в Москве в долгожданном мае. Не видела света и счастья, что царили в парке Останкино, желтков одуванчиков, мельтешения бабочек. Не слышала перезвона лучей, суеты жизнерадостных воробьев в зазеленевшем кустарнике. Не замечала многих деталей, из которых раньше состоял мой мир.
Удивительная вещь – женское сердце. Вроде и не знала я Воронцова, подумаешь, встретились пару раз. Охренительный парень, с этим грех спорить, но не сошелся же клином свет… Или сошелся, мне на беду?
Потому что болело в груди нестерпимо. Жгло кислотой отчаяния. Я ведь даже мечтать не смела о внезапном бурном романе, но я слышала Грига и, казалось, понимала, как никого другого! Мы были связаны общей мелодией, встретились в метро не случайно! Нашли друг друга в огромном мире…
Наивная, глупая девочка, на кой ты ему сдалась? Он наследник ордена Субаш, сильнейший испод столицы. Поступает по-своему, хамит Фролову. Любит сестру Тамару.
Знать, что Григ причастен к убийству, было так мерзко, что ныли зубы. Но даже в полубреду опрокинувшей меня любовной горячки я могла сопоставить факты. И сделать выводы в пользу того, на что намекал Фролов.
Григорий увидел Элен в гостинице и почувствовал амулет. Он так долго разыскивал эту звездочку, компонент целебного эликсира, что не мог упустить заветный трофей. Сам ли Григ загнал Ленку в ловушку? Или просто проговорился сестре? Вряд ли расскажет об этом. Вряд ли откроет всю правду, когда придет меня убивать в круге с алыми рунами. Когда вынет сердце и выцедит кровь, чтобы снова собрать амулет.
Я просто девочка из метро. Случайно спасенная жертва, которую было забавно увести из лап Кондашова. Подаренную жизнь не грех и забрать, не так ли, прекрасно-опасный Григ?
Вспомнилось, как Воронцов эффектно появился во время погони. Что он сказал? «Довольно!» Только это слово, почти приказ. И те, кто преследовал меня, подчинились.
Ну зачем крушить всю Москву? Григорий знает, где я живу. Подгадать момент для убийства будет не так уж и сложно.
Я не мечтала о нем, не смела. Но тянулась, как тянется плющ к стволу молодого дуба. Мне хотелось обвить его руки-ветви, прижаться всем телом, дотянуться до кроны. Когда я успела упасть в него, утонув с головой в ощущениях, когда позволила эти мысли?
В его грозовой пучине не выжить, там нет ни света, ни воздуха.
Вот о чем говорил Григорий, когда я липла к нему с поцелуями. Есть мелодии, которым сложно противиться. Но нам никогда не сыграть дуэтом. Разная тональность, разные цели.
Я тряслась в метро, вытирала слезы, не стесняясь взглядов попутчиков. Пересела на Кольцо на «Проспекте Мира», доехала до «Комсомольской». Тут бы новую пересадку сделать, вернуться домой, в Сокольники… Но меня потянуло наверх. Прощаться.
Захотелось снова пройти маршрут. От метро до крутящейся двери гостиницы.
В этот раз я никуда не спешила. Медленно шла вдоль площади и смотрела на острый шпиль со звездой. Будто что-то тянуло к верхушке, приманивало общей судьбой. В моих жилах тоже сияла звезда, била серебром в оголенные нервы. Чудился задорный голос Элен, убеждал, что пара мелодий на свадьбе – это предел мечтаний для такой бездарной скрипачки, как я. Куча денег за вечер «пиликанья», и никаких проблем!
Я удивлялась, как медленно осознание гадкого поступка Элен пробивалось в сердце и в мозг. Я отказывалась принимать информацию, раз за разом находя оправдание. Слишком ее любила, слишком привыкла верить. Я всегда была на стороне Элен, чувствовала, что так будет правильно: если она предала, я не должна платить той же монетой. Так хотела ее спасти…
А ведь лучшая подруга меня продала, даже не в рабство – в качестве пищи. Отвезла на остров к дикарям-каннибалам, выбросила на берег из лодки и умчалась в туманную даль, энергично работая веслами!
Так ли не прав Григорий, став соучастником преступления? Он оставался логичным во всем. Взявшись однажды меня защищать, устранил опасную лярву, присосавшуюся к душе. Не позволил сестренке мной пообедать. Пусть Воронцов уничтожил улики, но ведь дело не только в безопасности Тами, как хотел показать циничный Фролов. Он и мне помог в самый нужный момент!
Но до чего же больно, каждой клеточкой, каждым вдохом и выдохом, так царапают душу осколки мечты! Больше нам не сыграть дуэтом. Не побеседовать запросто о том, что за лажа творится вокруг. В лучшем случае, встретив меня, он пройдет равнодушно мимо. В худшем – убьет, чтобы вырвать сердце для ненормальной сестры.
Я не помнила, как крутанула вертушку, как миновала львов. Меня будто схватили за руку и тащили мимо ресепшена к бальному залу и дальше, в помпезно-алтарный лифтовый холл. В крови гудело, в ушах звенело. Внутри зарождалось наивное чувство возвращения под отчий кров. Почему? Если бы знала ответ!
Я с самого рождения жила в Сокольниках, в квартире, доставшейся нам от бабушки. Вот уж кто был совершенством! Красивая, с элегантной прической, в нарядном струящемся платье из зефирно-воздушной ткани, какую в послевоенные годы было непросто достать. Я ее видела на фотокарточке, которую мама тщательно прятала на дне ящика с ветхим тряпьем. Когда в детстве читала Толкина, мне казалось, эльфы – такие.
Мама сказала: она рано погибла. Как такое могло случиться? Разве гибнут эльфийские королевы? В детстве втайне от мамы я сочиняла истории. Красавица с фотографии влюбилась в чудесного парня и сбежала с ним по морю на корабле с огромными алыми парусами. Или вернулась в сказочный лес, подчиняясь неведомой магии. Что угодно, только не смерть в подворотне от ножа случайного урки! Мама плакала, вспоминая о ней, и твердила, что бабушка стала частью какого-то важного эксперимента, от которого зависела судьба страны.
А еще эльфийка была скрипачкой. Гениальной, известной не только в Союзе. И скрипка в потрепанном кофре, привычно болтавшемся за спиной, тоже ее наследство. Самое нужное, важное. Круче квартиры в Сокольниках или шкатулки с золотыми колечками, которые мама продавала на рынке, если жизнь брала нас за горло.
Почему мне вспомнилась бабушка? Почему казалось, что я делаю шаг в ту придуманную страну, где эльфийка скрывалась от жестокого мира вместе с возлюбленным принцем?
Я всего лишь шла по гостинице, невольно вслушиваясь в разговоры.
Персонал на все лады обсуждал отсутствие администратора. Вспомнилось, как Элен похвасталась: «Это моя территория!» А теперь без нее ничего не работало. Лифты встали намертво, двери заклинило. В баре что-то, по слухам, сгорело, да так капитально, что вонь разнеслась на три этажа, а еще…
– Ночью кто-то вломился в офис! – шептала девочка на ресепшене скучающему носильщику. – Перерыл все вещи Елены Антоновны, там такой кавардак, с ума сойти! А я не могу дозвониться…
Кто-то искал амулет! Пробрался внутрь, обманул охрану. Инцы Тамары устроили шмон? Плохо же они знали Элен: она сроду ничего не хранила в офисе!
Я хотела объяснить это вздорной девице, но получился лишь сип. Что-то склизкое, мерзкое, точно ил, вновь перекрыло горло. Наконец прокашлялась:
– Этой ночью Елену Антоновну убили возле театра «Фиона». Так что незачем ей звонить. Лучше сообщите в полицию, что кто-то взломал ее кабинет.
Девица зависла, носильщик тоже. Застыли, разинув рты.
Я осмотрела безмолвную парочку, сглотнула горечь и пошла мимо львов в знакомый до ужаса бальный зал, прощаясь с Элен, проходя весь путь заново, каждым жестом и шагом вспоминая тот вечер, когда жизнерадостная подруга подавала меня на стол славному вампирскому дядюшке.
Я прощалась и с той наивной Алёной, что верила подлой лярве!
Не хочу ее так называть, но слишком ярок кошмар в Бюро, когда Ленка вновь предала мою душу. Почему? Почему, почему?! Я ведь надеялась ее исцелить!
«Ленинградская» ласково вела меня за руку. Львы приветственно зарычали и едва приметно кивнули. Я мимоходом коснулась того, кому загадала новую встречу с парнем из московской подземки. Ты хорошо потрудился, котик, выполнил желание глупой девочки, только встреча не принесла ей счастья.
Я не знала, что творилось в моей голове, все плыло, как в рассветный час, когда над озером сгущается туман и мешает разглядеть берега. Я зависла в лодке между прошлым и будущим и не видела вокруг ничего, кроме молочной густой кисеи, медленно проникавшей в сознание. А где-то на дне притаился дракон. Выжидает и ухмыляется, страшный символ мести и горя, готовый обрушиться на Москву.
Смогу ли я расплатиться, если дракон выставит счет?
Никого у меня не осталось. Ни подруги, которую считала сестрой. Ни парня, в которого умудрилась влюбиться после стольких дней неверия и одиночества.
Так хотелось выдавить яд из сердца, что из зала я побежала к лифтам, совершенно забыв, что они не работают. Но гостиница с тихим шелестом раскрыла двери ближайшей кабины, хотя я не успела коснуться кнопки.
Что остается потерявшему все, чем дорожил в переломанной жизни? Наделять душой предметы и здания. Будем дружить, «Ленинградская»?
И снова беспощадная память подкинула образ Грига, как он стоял возле лифта и гладил стену, точно дикого зверя, пытаясь успокоить, вступить в контакт. Он ведь слышал голос гостиницы! Чувствовал ее гнев и боль!
Я ткнула в кнопку восьмого этажа и быстро поехала вверх под изумленно-возмущенные крики не успевших запрыгнуть внутрь постояльцев. Не хотела ни с кем общаться, даже рядом стоять в кабинке. Верила, что «Ленинградская» поможет открыть тот двухместный номер, где Григ повязал браслет на запястье. Хотелось еще раз все это представить, прежде чем вырвать занозу.
Лифт вздрогнул, двери открылись. Я сделала шаг в коридор, на мягкий, идеально чистый ковер, затканный алыми звездами.
То, что это не восьмой этаж, я услышала сразу. Совсем другая тональность. Измененная высота звука рождала незнакомую доселе мелодию.
Маленький коридорчик, живо напомнивший мне приемную партийной шишки из прошлого. Пара диванов, обитых бархатом, столик, картины на стенах. В полу – аккуратная дорожка лампочек, словно взлетная полоса. И ковер, и лампочки, и узор на обоях – все подсказывало мне направление. Подталкивало к двухстворчатым белым дверям.
Новое чувство пробилось в сознание. Невозможное чувство уместности!
Я не проникла без спросу в тайные комнаты «Ленинградской» – это она меня провела и разрешила увидеть.
Волнительно, как бывает лишь в детстве, когда открываешь коробку с подарком. А еще безопасно и радостно, словно в объятиях мамы. Такое волшебное чувство покоя, что я присела на мягкий диванчик и пять минут расслаблялась. Ничего не саднит, не болит. Не разъедает душу. Слезы больше не льются из глаз. Потому что я дома. Наконец-то дома.
Гостиница подмигнула мне лампами, дунула в лицо ветерком.
Я кивнула ей, встала с дивана и решительно распахнула двери, ведущие в неизвестность.
За дверями прятался просторный номер, обставленный в стиле модерн, по советским временам – с избыточной роскошью. Несколько комнат, много света и воздуха, зеркала, хрусталь, красное дерево. Дисковый телефон, крошечный ламповый телевизор, дополненный круглой линзой для увеличения картинки. Шикарно!
Спальня, гостиная, кабинет. В последнем ждал стол, номенклатурный, массивный, обитый зеленым сукном, с малахитовой чернильницей и уютной лампой. Дубовое кресло с львиными лапами, обтянутое натуральной кожей.
Легко представился его владелец: в военном френче, с золотыми погонами, с рядами орденов на широкой груди. Косой пробор, черты лица – словно вырезанные из гранита. Волевой взгляд и все такое по списку, как показывают в фильмах про советский период.
В этом кабинете решалась судьба не только пережившей войну страны – всего зарубежного мира! Вон и карта висит на стене, утыканная флажками. Правда, сложно с ходу понять, что означают все эти флажки.
Напротив стола – книжный стеллаж, от пола до потолка.
Честно, я готова была увидеть собрание сочинений Ленина, «Капитал», постановления съездов партии и прочие литературные ужасы, которые знал наизусть каждый политработник. Что-то такое в кабинете нашлось, под самым потолком, не дотянуться. Интересный подход к священным текстам, но я понимала владельца.
Потому что на нижних полках стояли сокровища настоящие: первые издания Пушкина, Гоголя, прижизненное издание Достоевского и Лев Толстой в многотомнике, переплетенном в кожу, с золотым тиснением по корешку. Вся классика русской литературы, дореволюционная роскошь, журналы, подшивки, сборники. Изумительные справочники по ботанике с дивными гравюрными иллюстрациями. «Птицы России», «Животный мир». «Великокняжеская, царская и императорская охота на Руси» – мечта каждого библиофила!
А еще была целая секция с нотами! И я боялась на них дышать, перелистывая страницы. Да у меня же руки дрожали, и хотелось немедленно достать скрипку, чтобы раствориться в звуках, вымыть из сердца всю горечь, что поселилась во мне от предательства самых близких в мире людей. Музыка лечит любые раны – это я знала точно, ее магия безгранична, ее власть над миром безмерна. Ею можно подчинить и даже убить.
А раритеты, что я держала в руках, были книгами заклинаний, которые дано прочитать лишь избранным.
Моя невинная слабость: старинные пожелтевшие ноты. Я разыскивала их в интернете, на книжных развалах, блошиных рынках. Изредка удавалось добыть что-то стоящее, досоветских времен, но и цену платить приходилось немалую.
А тут несколько полок богатства! Восемнадцатый век, девятнадцатый. Поздние списки средневековых подборок с переложением под современность. Голова кружилась от счастья. Будто кто-то вручил мне волшебную лампу и джинн исполнял желания!
Но все-таки я не утратила бдительность. Не запрыгала от восторга, повизгивая как сумасшедшая. Не кинулась к скрипке в музыкальном азарте. Жизнь кое-чему научила за последние несколько дней. Провела через пытки, стыд и предательство, протащила через кровь и смерть. В мире, где исподнее лезет наружу, волшебство не дается даром. Все имеет страшную цену, тем более в Пещере Чудес.
В комнатах пустынно, но чисто: ни пылинки даже на книжных полках, паркет натерт до зеркального блеска, окна прозрачны настолько, что жутко к ним подходить.
Кто-то прибирается в тайных комнатах, предназначенных для партийной шишки, кто-то ежедневно следит за порядком, ждет возвращения господина. Я бы не удивилась, увидев на мраморном столике чашку горячего кофе со сливками.
Ощущение было странным: мелодия скрытого номера обманывала, увлекала, оплетала скрипичной партией. Здесь никто не успел пожить. Не насладился уютом спальни, не любовался закатом в гостиной. Не читал за массивным столом. Все приготовили, разместили, расставили книги на полках. Замерли в ожидании. Но никто не въехал, не сломал тишину, не успел оставить частичку себя.
Не было отзвука былого владельца.
Разве что дальний выстрел.
И везде торчали петли Изнанки, ощутимо щекотали голые нервы.
Меня словно толкнули под руку и повернули голову в сторону. Только тогда, с чьей-то подсказки, я заметила еще одну дверь в смежную с кабинетом комнату.
Створка терялась в панелях узорчатого мореного дуба, которым обили стену. Потайная дверь в тайной комнате. Что может быть загадочнее и романтичнее?
Я по-прежнему чувствовала себя в безопасности. Верила, что меня защищает гостиница. И сохраняла бдительность.
Казалось бы, еще одна комната. Зачем она мне сдалась? Мало чудес на сегодня?
Но любопытство сильнее разума, оно выскребает нервы и мозг, ест поедом изнутри и толкает на разные глупости. К тому же я уже прошла через всякое. Чем меня могут здесь напугать? Поразить? Ранить больнее?
Дверь скрипнула и отворилась.
Очень милая комната. Ни ржавых цепей, ни орудий пыток. Ни кошмарных чудовищ, скалящих зубы. Много света, приглушенного кремовым тюлем. Белый рояль по центру. Рядом удобный стул и пюпитр на небольшом возвышении. Коллекция инструментов на стенах и специальных подставках.
Почему-то первым в открывшейся студии меня впечатлил идеальный звук: несмотря на пустоту, никакого эха. Звукоизоляция невероятная, отражение от стен мягкое, камерное – репетируй и наслаждайся!
И лишь вторым поразил скелет, сидевший в кресле возле окна.
Если бы не военный френч, тот самый, с погонами и орденами, кости давно бы распались. Френч удерживал скелет, придавал достоинство, сохранял военную выправку и поворот головы. Череп пробит, на полу лежит маузер и фотография красивой женщины, похожей на эльфийскую королеву.
Глянцевой эмалью блестит корка давно ссохшейся крови.
Хозяин тайных покоев был мертв, очень-очень давно.
Нет смысла пугаться. Ни единой причины – оплакивать человека, которого не обнаружило следствие. В те стародавние времена никто не услышал выстрела из-за хорошей звукоизоляции комнаты, никто не нашел этой студии и несчастного генерала, решившего свести счеты с жизнью.
Но горло сдавило удавкой, снова стало больно и горько, захотелось реветь и биться в истерике от ужаса накатившего прошлого. Я кинулась прочь из могильного склепа, спряталась в спальне, упала в кровать, завыла, заколотила руками, вспоминая портрет эльфийки у ног застрелившегося генерала.
Гостиница притушила свет и как будто задернула шторы. Иначе я не могла объяснить навалившийся полумрак, укутавший меня с головы до ног, словно ватное одеяло. Истерика накатила и схлынула соленой океанской волной, оставляя пустынный берег со склизкими медузами скорби. Было так пронзительно тихо, что хотелось прочистить уши; я впервые не слышала музыки мира, будто утратила эту способность.
Но потом раздался легкий хруст и шаги, скрежет костей по паркету. Я не видела причину, я уткнулась в подушку и надрывно глотала слезы.
Звуки стихли возле кровати: окутанная синим светом рука прошелестела рядом со мной, я даже почуяла ее холод, увидела сквозь сжатые веки отсветы мертвого пламени. Что-то стукнуло о прикроватную тумбочку. Я догадалась, что неистлевший скелет поднялся из кресла в маленькой студии и принес фотографию бабушки, ту самую, что прятала в ящике мама.
Я рискнула открыть глаза, увидела костяные пальцы и сукно военного френча. Пробитый череп склонился ближе, стремясь поделиться тайной…
– Тебе здесь нравится, Соф? – Сергей Сергеевич протянул руку и коснулся ее волос.
Женщина, легкая, как летний ветер, пропахший вереском и малиной, задумчиво улыбнулась в ответ.
– Ты сомневаешься? – удивился он, оглядывая гостиную. – Это лучшая квартира в Москве! Одно из самых высоких зданий, гениальная задумка товарища Сталина. Какой вид, какой воздух, Софи!
– Мне здесь нравится, – улыбнулась она и ускользнула в студию.
Села за рояль, снова задумалась, заиграла неожиданно ломко рвущую душу «Элегию». Почему-то не на любимой скрипке или забытой на стойке в углу раритетной виолончели, предназначенной для Массне. Она мучила клавиши и педали, будто выцеживая из крови собственную тоску и безысходность, прощаясь с чем-то неуловимо важным.
Что она провожала? Свободу? Возможность внезапного бегства?
Оба знали, что этот эксперимент привяжет ее к столице, накрепко прикрутит к Сергею, лишая возможности выбора. Но ведь выбора не было изначально!
Неужели София не понимала? В каком сказочном мире она жила, если верила в чудеса? С тех пор как раскрыли ее связь с Изнанкой, на что можно было надеяться?
– Мне страшно, – тихо призналась Софи, обрывая Массне на щемящей ноте. – А если что-то пойдет не так? Сереженька, ты ведь не бросишь дочь? Поклянись, что ты ее не оставишь!..
– Соф, не выдумывай, все будет в порядке. Да, ты первая из семи, кто станет со-зданием по ритуалу основателя Якова Брюса, но поверь: все просчитано до мелочей.
Она снова помолчала – такая тонкая, полупрозрачная, будто облако, закрывшее солнце в майское утро. Ей было зябко и неуютно, настолько, что он начал сердиться.
Все для нее в этой квартире! Мелочи и безделушки на полках стояли так, как хотела она. Ноты и книги, белый рояль. Даже неширокий балкон, опоясывающий шпиль по периметру! Архитекторы Поляков и Борецкий эту деталь не планировали – и без того конструкция башни вышла тяжелее расчетной. А ведь под башней – воды двух рек, и из-за слабого грунта пришлось использовать сваи! Но Софи захотела балкон – и получила инженерное чудо для прогулок на свежем воздухе.
– Что случилось с исподом, Сережа? Тем, кто открыл секрет ритуала?
Он нахмурился, как и всегда, когда Соф касалась политики. Но ответил, сухо и скупо, просто констатируя факты:
– Он погиб при разрушении башни, София. Сухарева башня попала под снос в плане реконструкции центра столицы, и колдун лишился исподней силы. Дочь чародела потеряла рассудок, ее закрыли в специальной клинике. А сын по-прежнему где-то в Сибири…
– Ты погубил Воронцова… – Она закрыла лицо руками. – Гриша был знаменитостью, его ценили при дворе Николая, знали в Париже, в Милане! Виртуозный пианист, талант от Бога, а ты его на рудники…
– Гражданка Вознесенская, не забывайтесь, – очень тихо и властно одернул он. – Помните, с кем говорите. Продолжим беседу о ритуале. Мы досконально изучили все записи, так что осечки не будет. Да и поздно идти на попятную. Твоя кровь окропила первый камень закладки, а теперь освятила звезду на шпиле. Твоя музыка пропитала гостиницу от бетонных свай в основании до мельчайших деталей декора. Ты теперь – не скрипачка, Софи, ты – воплощение этого здания, сила, энергия, мощь! Не просто исподка-аристократка, сжигающая души игрой на скрипке. Нет! Ты теперь на порядок выше. И только так я могу наконец открыто тебя защищать.
Она слушала и молчала. Она знала исподним чутьем, что в мире нет постоянных вещей. Вселенная изменчива и текуча, всем правит импровизация. Невозможно спланировать целую жизнь, даже проведя ритуал. Стерва-судьба улыбнется с Изнанки и перепутает ноты.
Сергей Сергеевич понимал, что Софи тоскует по Григу, с которым когда-то играла дуэтом в лучших салонах Москвы. Но разве это имело значение? Разве мог Воронцов быть соперником доверенному кромешнику Сталина?
Младший Воронцов там, где должен быть: раздирает в кровь руки и легкие. У Самойлова не было выбора: занявшись проблемой со-зданий по личному приказу товарища Сталина, он был должен свалить орден Субаш и вынудить старого Сухаря раскрыть секрет ритуала.
Генерал мотнул головой: не любил вспоминать надменного Грига, его гневный взгляд на последнем допросе, будто не он отправлялся в ссылку, а сам подписывал приказ о казни. Может, Григ его проклял? И сегодня проклятие коснулось бедной Софи?
Самойлов достал коробочку из голубого бархата. Из чехольчика вынул иглу. Соф поморщилась, протянула руку. Осторожный укол в указательный палец, капелька крови, как лиловый цветок. Щелчок крышки выпускает на волю сияние простенькой серебристой звезды, украшенной темным рубином. Кровь капает на камень, шипит, растворяется. Соф качает из стороны в сторону, будто невиданной силы ветром. Потом все стихает, она слабеет, падая прямо в его объятия.
Сергей Сергеевич шепчет нежно, касаясь губами уха:
– Любовь моя, вот и все. Завтра проведем ритуал. А пока носи амулет на груди, приучай звезду к биению сердца. Совсем скоро ты станешь свободной. Неуязвимой, всесильной. Моей…
Сон течет полноводной рекой, сметая крошки сознания. Сон бросает на камни реальности, шепча формулы заклинаний над давно истертыми знаками. Тело скручивает от боли, растягивает на кровати с хрустом костей и сухожилий.
Хочется выть и свернуться клубком, но руки и ноги не подчиняются. Я распята на кровати, на чистой простыне. Из тела медленно проступает звезда, сияя багряным рубином, перемигивается со звездой на шпиле. Общая судьба и сущность. Паника и боль побеждают, накрывают меня с головой.
Это страшно, когда ломают тело. Это больно, когда уничтожают душу.
Каждая клетка моего организма будто насыщалась бетоном, тем самым, которым залили тысячу четыреста свай. Я читала, как это делали. Как вбивали чугунные трубы, как заполняли бетоном, укрощая влажные грунты. Как насиловали выбранный клок земли, заставляя принять на плечи груз много тяжелее того, что мог вынести жалкий участок, пропитанный водами подземных рек.
Я ощущала их в себе, эти трубы: грубый чугун вгрызался в живот, пробивал руки и ноги, взламывал клетку ребер.
Сваи пробивали кости насквозь, рвали в клочки сухожилия. Из изрезанных жил кровь била гейзерами, заливая серебристо-алым кровать. Меня выворачивало наизнанку от запредельного воя, внутренности шли горлом наружу, а сердце падало глубже, в желудок, малодушно спасаясь от адского жара.
На простыне проявились нарисованные когда-то руны, иссиня-черные знаки, похожие на иероглифы. И я загорелась вместе с кроватью.
Моя плоть теряла форму и смысл, ее подменяла другая, накрепко связанная с высоткой, со всем ее мрамором и порфиром, с величием мрачного терема, с церковными лифтами и холлом со львами. Мои ноги становились колоннами, руки – шпилями, зрачки обращались окнами. Из меня выжимали живую душу, сцеживали по капле. Сквозь меня проращивали арматуру, пробивая легкие и селезенку, выкручивая позвоночник, разбирая его на части, как лего.
Я теряла себя, насовсем. Память гасла, как разбитый фонарь, разлеталась на осколки вместе с любовью к тому самому Григорию Воронцову, что когда-то пленил мою бабушку. Не бывает таких совпадений, но сейчас даже это не трогало.
В мире не было ничего, кроме боли. Ни любви, ни тоски, ни иного страдания. Чистая боль, без примесей. Боль убитого тела.
Над Москвой громыхала, плевалась водой, хлестала огненной плетью гроза. Ветер носился по улицам, гнул деревья, швырялся листвой в стены Донского монастыря. Стучал и выл угрожающе в узорчатые нездешние окна, норовя прорваться в портал.
– Неуютно, – проворчал дряхлый старец, подкатывая кресло поближе к печке. Узкие полупрозрачные кисти потянулись к жаркому пламени, и оно притихло, поблекло, а тени выросли по углам. – Понимаешь, что это значит? К чему эта музыка за окном? Ты подвел и меня, и сестру. Упустил амулет, никчемный мальчишка!
Григ слушал грозу как рок-оперу, наслаждаясь каждой нотой и фразой, ощущая энергию купола, растущего над притихшей Москвой. Древнее заклинание наконец обретало завершенность и смысл. Последняя точка на карте столицы пропитывалась исподними чарами, закрывая проект советских времен, гениальную задумку Сталина. Проект, построенный на обмане и краже раритетов ордена Субаш.
Гостиница «Ленинградская» обретала свое со-здание.
Седьмая сестра рождалась на свет.
«Что ж, господин Самойлов, бездарный кромешник и убогий лжец! Потомок Софии вступил в права, кровь открывает путь к высшей силе. Вам пригрезилось в прошлом, что вы победили? Но от вас лишь кости остались, а орден Субаш сумел устоять!»
– Молчишь, бесполезный? Жалеешь слова? – не хуже грозы бушевал старик. – Смеешь строить свою игру, презирая мнение главы ордена? Полагаешь, я вконец обессилел?
Григ мимолетно дернул плечом, взял бутылку, наполнил бокал.
Нет смысла спорить со старым отцом, которого сломали об колено режима и вышвырнули на задворки истории. Древний Андрей Воронцов, державший в страхе Москву белокаменную, здесь и сейчас походил на мумию, поднятую из саркофага. Это он, а не Григ, проиграл Самойлову, выдал секреты Брюса. И только решением Грига до сих пор остается символом ордена, живой угрозой исподам Москвы.
Даже теперь становилось зябко от осознания мощи Сталина, которому командор Самойлов принес на блюде рецепт бессмертия. Насколько могуч был Вождь, если Андрей Воронцов, крутивший императорскими дворами, сдал артефакты Сухаревой башни и наследие Якова Брюса!
Интересно, что ты почувствовал, уверенный в собственной силе Сухарь, когда ломали родные стены? Как хрустел твой хребет, как трещали кости? Как крошились зубы в пробитом черепе? Полагал себя вправе диктовать Вождю?
Григ был с сестрой у Черного моря, но и оттуда услышал вой в грохоте битого кирпича. Истошный, отчаянный, полный муки, пробирающий до селезенки. Говорят, так воют гиены в ночи. Григорий ни разу не слышал гиены, но этот тягостный вопль низвергнутого тирана пронес в памяти сквозь долгие годы.
Ты выложил правду в попытке спастись, как-то выправить положение ордена, который сдирали с Изнанки, будто заплатку с кафтана. Впоследствии, лицедействуя, играя в благороднейшего из отцов, ты бахвалился, будто выменял тайны, пытаясь спасти Тамару. Ложь! Тебе не было дела до болезни сестры! И никого ты не спас. Грига закопали в Сибири, а Тамару, хрупкую нежную Тами…
Не хотелось вспоминать, откуда и как разъяренный Григорий выкрал сестру. Что позволил ей сделать со всеми мерзавцами, что глумились в клинике над бывшей княжной. Как в последний момент уберег часы, снятые с легендарной башни, как угрозами и посулами убедил отдать окна из Сухаревки на хранение в Донской монастырь. Как шептал на ухо партийным чинам, мол, зачем уничтожать кирпичи, из которых сложена башня? Лучше пусть служат народу, станут основой для новых дорог!
Пока целы те кирпичи, спрятанные глубоко под асфальтом, пока светятся два окна, укрытые в монастыре, будет жить и отец, глава ордена Субаш, больше известный в миру как Сухарь. Единственный опыт чернокнижника Брюса, первое со-здание петровской Москвы.
«Милостивый мой государь! Перед отъездом твоим государским был мне твой государев указ, чтобы в англицком граде Лондоне сойтись с мужем в науках великим Ньютоном и прознать про разные тайны его и того чудного собрания, на коем присутствовать сам изволил. И я зело старался исполнить достойно, по всяк день прилежно вникая в премудрости и погружаясь в пучину древних герметичных наук. Безмерен кладезь мудрости сего почтенного мужа, и хранит его собрание бессчетно томов по одной лишь любезной мне астрологии! Что ж до того, что ты, государь, изволил назвать натуральной магией, зарожденной эллинами в стародавнее время, то открываются здесь просторы обширные да великие.
Доношу тебе, милостивейшему государю, что поведал мне сей ученый муж восьмого числа сего месяца с дозволения некого Кристофера Рена, с которым дружбу крепкую свел, о вещице тайной, над коею бьются, а разгадать не сподобит Бог. Воистину видел у них безделицу – кусок безвестного мне металлу с чертами и резами зело странными. И с табулы той со всем прилежанием срисовал для твоей государевой надобности али забавы подробный чертеж. По заверениям Кристофа Рена, зело увлеченного всякими зданьями и планами застройки стольного града, на той табуле начеркана ничтожная часть заклятья, что способна срастить человека живого и камни, для примеру, крепосцы Тауэр, дабы впитал человече силу и мудрость древней постройки. Такоже мнится мне, государь, что многие мысли умны у Рена, и, коли представится случай, начеркаю тебе план, государь, по герметичной перестройке Москвы с учетом зодиакальных знаков и сильных волшбой заповедных мест, что зовутся меридианами.
А пока же зело желаю к сентябрю докончить учение, дабы, как ты повелел твоим государским указом, возвратиться на родину и служить тебе.
За сим вручаю тебя, моего милостивого государя, в сохранение всещедрого Бога, а сам остаюсь твоего царского величества всенижайший раб и холоп Якушко Брюс, всеуничиженно челом бьет».
Гроза раздирала небо когтями. Пахло пряно, по-весеннему ярко: землей, листвой, а еще червями, полезшими на теплый асфальт.
Отец перестал браниться, лишь смотрел вприщур из-под белых бровей, испытующе, с хитрецой. Ждал от наследника действия, достойного подлости минувших дней.
Когда от резиденции ордена остались лишь кирпичи да фундамент, надежно укрытый новой дорогой, а все документы, какие нашли, забрал самодовольный Самойлов, Сухарь смотрел по-другому. Жалок был обворованный князь, испод, возомнивший себя господином покрасневшей от флагов Москвы.
Когда Григ самовольно покинул каторгу и открыл проход в Теневую башню, куда вытащил из застенков отца, Андрей Воронцов лил горючие слезы, прославляя сыновий долг и любовь. Тогда коробило от сладких речей, истекавших из древнего пугала.
А сейчас передергивает от намеков на расправу с непокорным наследником, вновь пренебрегшим наказом главы. Будто бы в прошлом неглупый отец растерял в одиночной камере все способности к логическим выводам. Будто не чуял возросшей мощи некогда слабого музыканта, творившего чары из семи нот, размещенных на нотном стане.
Раньше ты мог отдавать приказы – и половина Москвы вставала на задние лапки, чтобы с лету поймать сладкую кость. Но не теперь, отец.
– Между прочим, – мерзко засмеялся Сухарь, потирая зяблые руки, – в стольный город пожаловал гость. Из далекой восточной земли. Жаждет кровушки моей и твоей. Мечтает украсть разработки Брюса. Что ж, бесполезный сын, вдруг да сбудется проклятье того азиата, что обратил меня в склад кирпичей, сотрудничая с нечестивым шотландцем? Мнится мне, что исподний потомок прилетел отомстить за деда, обернувшись черным драконом…
Некому было слушать все предположения Сухаря. Грига уже не было в комнате с окнами, уцелевшими от Сухаревой башни. Обнажившись по пояс, он вспрыгнул на стену, вскинул руки, активируя татуировки, и взлетел над испуганной темной Москвой.
…Фролов Вадим Никанорович, нынешний командор кромешников, тоже следил за грозой. Он не верил гидрометцентру, как умудренный опытом россиянин, но не любил погодных явлений, не предсказанных внутренней магической силой.
Не простая гроза разыгралась над притихшей в страхе столицей – в ней чудился разгул древних стихий. Такие грозы он видел дважды с тех пор, как приехал из Петербурга сменить пропавшего без вести командора Сергея Самойлова. До сих пор ему ставили в пику, что не был Фролов коренным москвичом, мол, как можешь, заезжая бездарь, управлять Бюро Кромки и гардемаринами без исподней истории, без замшелых корней?! Почти сотню лет попрекали, слава богу, теперь есть достойный ответ. Но послевкусие с языка не слизать, и с местными исподними кланами ох как непросто разграничить влияние!
– Исподняя гроза, – подтвердил Обухов. – И в честь чего такой фейерверк?
– А ты связывай факты, милсдарь курсант, – ласково посоветовал командор. – Лярву в театре убили – раз. Григорий-не свет-Воронцов стер улики и отказался сотрудничать. А дружила лярва с некой Самойловой, известной под именем Аля.
– Внучка пропавшего командора?
– Если только приемная, – протестующе хмыкнул Фролов. – Аля – внучка Софи Вознесенской, а та погибла в день ритуала, потеряв амулет звезды.
– Ой! – взволнованно вскрикнула Люська, даже прикрыла губы рукой. – Если верить отчету Самойлова, Софию ведь убил Воронцов!
– Ага, – согласился ехидный Патрик. – Самойлов целый роман написал. Вендетта за разрушение ордена, личная ревность, любовные муки. Но такого за Григом отродясь не водилось, дерьмо мамонта не способно страдать!
– Погоди, – осадил его Обухов, спешно доставая из сейфа колоду. – Обвинения с Воронцова сняли, а Самойлов бесследно исчез, тем самым подняв волну подозрений. Речь сейчас не об этом. Аля – утерянная Седьмая? Кровь от крови и талант во плоти?
– А еще у нее амулет звезды, который искали у лярвы, – весомо дополнил Фролов. – Лярва же работала администратором в гостинице «Ленинградская»!
Все дружно уставились в небо, по-новому взглянув на грозу, бушевавшую над Тремя вокзалами.
– Инициация? – догадалась Люська. – Аля одна, без защиты…
Фролов поспешно активировал рацию:
– По коням, гардемарины. Внимание всем кромешным постам! Объект – гостиница «Ленинградская», усиленная охрана. Никого не впускать, особенно Грига! Убил он в прошлом мадемуазель Вознесенскую или Самойлов его подставил – это, милсдари, не важно. Ради утраченного амулета Григ пойдет на любые мерзости.
Он стоял на узком балконе, не предусмотренном планом строительства. Укрывался за каменными зубцами, как за стеной древней крепости. Ливень бил по обнаженным плечам, капли стекали по татуировкам. Где-то внизу, у входа в гостиницу, выстраивались цепью кромешники, заставляя нервничать редких прохожих.
Он стоял в шаге от эпицентра и вслушивался в музыку ритуала.
Потоки воды, беспощадный ветер, особенно резкий под шпилем, бьющий прицельно под дых. Истеричные звуки скрипки, рвущиеся из-за стекла огромных, идеально прозрачных окон, невидимых на лицевой стороне. Девушка на влажной кровати, надорвавшая связки в беззвучном крике, распятая собственной болью и играми воображения.
Он мог бы пройти сквозь стекло, сжать ее руку, снять напряжение. Но прилетел не за этим. Сколько можно пасти заблудшую душу, отравленную печальным прошлым?
За потоками воды, в застеколье, в роскошно обставленном номере маячил скелет генерала: прямой, как шпала, в военном френче, весь обвешанный орденами, как елка.
Столько лет, а ненависть не угасла, не отмылась кровавой рекой. Как вы были удивлены, предводитель партийной ячейки кромешников, когда Григ вошел в тайную студию! Вон и дырка в черепе – такая ровная, будто вырезали по лекалу. Потому что стрелял Григ не пулей – звонкой исподней яростью, укрощенным электричеством сжигал мозг. За Тамару. И за Софи.
Знали бы вы, командор, кем была ваша избранница! Софи не любила Грига, лишь включила его в комбинацию, разглядев в музыканте пешку, способную выиграть партию. Последнего тамплиера, хранителя тайной святыни. Ее угнетала несправедливость, в том числе ваша, Самойлов. Вы не посмели бы красть и лгать, прочитав ее сердце, не так ли?
Но вы попросту дали другое название улице Вознесенской, предпочтя замазать предательство и не поверить пророчествам. Будто стертое имя меняло реальность. Отменяло грядущие беды. Отныне там улица Радио. Бедна фантазия большевиков.
Григ отвернулся от окна в гостиную и вновь посмотрел на тучи.
Он не любил вспоминать тот день, когда Софи Вознесенская призвала его на этот балкон, открывая доступ в гостиницу. И назначила свидание в парке «Сокольники», чтобы вернуть амулет тому, кого считала законным владельцем. Он презирал свои руки, горячие от лиловой крови. И забавные ролики на ремнях, свисавшие из матерчатой сумки. Были такие раньше, просто колесики на платформе, крепились к обуви ремешками, Софи все время звала покататься… Почему так врезалась в память именно эта мелочь? Потому ли, что из мелочей складывается целая жизнь, управляя тем, что несет грядущее?
Прошлое остается в прошлом, как бы ни хотелось переиграть, исправив ноты нехитрой пьесы.
В настоящем Григ стоял на балконе, возвращая Софии долг. И когда в скоплении свинцовых туч мелькнул антрацитовый силуэт, без раздумий хлестнул по небу, выпуская из-под пальцев пять тонких нитей, зудящих от электричества.
Одного ты не знаешь, отец, глава старинного ордена Субаш. Твой никчемный сын прочел древние знаки, застывшие на летней сцене театра. Прогоревшие впустую иероглифы. Твой наследник выправил формулу, учел все ошибки и недочеты, возникшие при убийстве лярвы. И сумеет достать амулет из сердца намеченной жертвы.
Главное – не действовать силой, подружиться с со-зданием, добиться доверительных отношений, а затем подвести к самой кромке отчаяния. Чтобы девушка сама захотела избавиться от тяжкого груза башни, выросшей за спиной.
Дракон вынырнул из чернильной тучи, норовя спихнуть Грига с балкона, и получил удар в брюхо, по нефритовым нежным чешуйкам, звеневшим колокольчиками на ветру. Если слушать музыку сущего, недочеты композиции легко устранить. Так внезапная атака врага превращается в элементарную гамму, которую можно перечеркнуть.
Гигантский дракон сам был как туча, как клубы смоляного дыма. Он легко ускользнул от выпада, затерявшись в свинцовой завесе.
Григ не пытался его уничтожить, не лез на рожон без подготовки. Просто отгонял от добычи, вновь и вновь полосуя молнией небо. Аспидный летающий змей на миг свился в замкнутое кольцо, закрутился, оборачиваясь легкой дымкой, намеком на человеческий контур. Григ услышал тихое шуршание струн, зажатых в смертоносный аккорд, а затем ощутил на себе всю мощь убийственной атаки циня. Покачнулся, хлестнул в ответ, ставя метку на коже дракона, обернувшегося человеком. Укол, репост, заклятие вдогонку – все по правилам фехтования. Чешую не пробить, а вот тонкая кожа треснула, как изящный фарфор, мазнула лиловым по небу.
Кромешники наконец разглядели, что в ворохе туч давно идет бой. Их слаженный удар задержал дракона, и Григ отступил к окну, под защиту гостиницы «Ленинградская», ее новорожденной связи с со-зданием.
Скелет Самойлова скрежетал внутри, бесновался по ту сторону застеколья, но Григ показал ему средний палец и перестал обращать внимание. Он выставил защитный барьер и, держась за живот, наблюдал, как столичная кромешная рать бьется с тенью в свинцовых тучах. Потом сделалось зябко до дрожи, мир покачнулся и посерел, и почему-то с трудом получилось вытереть мокрые губы, соленые, лиловые, как у вампира, что поперхнулся обедом. Пускай.
«Силен, аспид, – думалось в полудреме. – Давит даже через защиту. И вся королевская конница, и вся королевская рать… Музыка как оружие. В этом мы с ним похожи. Много ли в мире бойцов-музыкантов? Семиструнный цинь – неплохая зацепка. Нужно спросить у отца…»
Воронцов вскинул голову, улыбнулся змею, ведущему бой в небесах в тщетной попытке разметать кромешников и добить противника на балконе. Дракон тоже понимал, что ошибся, открыл карты в игре раньше времени, купившись на мнимую беспомощность Грига. Они ведь даже не начали бой, так, размялись парой ударов. Гневный дракон разбивал все атаки, но не мог одолеть двойного барьера: веерной защиты ордена Субаш и величия гостиницы «Ленинградская», охранявшей обретенную плоть и кровь.
– Не так просто меня убить, – подмигнул Григ дракону мести и гнева. – Многие пытались, тебе не чета.
Он снова показал средний палец, уже не скелету, а серым тучам, в которых постепенно таяла мгла, проливаясь весенним ливнем. Устроился у стены, зажимая рану левой рукой, и заснул, как сидел, на полу, ощущая себя бродячим псом, побитым, но отстоявшим право на заветную сладкую кость.
Который день было шумно в обычно тихой Немецкой слободе.
Пыль висела плотная, душная, забивала легкие, хватала за горло, будто мстили разбитые камни, рвали в клочья здоровье своих палачей. Грохот стоял и скрежет, плач сиротливый, жалобный. Кто-то стенал, кто-то пел гимны, не жалея истерзанных легких. Кто-то тихо и обреченно шептал слова отходной молитвы.
На улице Вознесенской сносили кирху, известную в народе как Старая обедня.
Шептались, что из тех работяг, кто первым ударил по стенам кувалдами, уж никого не осталось в живых: мол, покрылись язвенной сыпью и снаружи, и изнутри, в ежечасье сгорели, задохлись, в назидание большевистским варварам, дабы не касались нечестивцы святынь.
Да разве остановит исподняя месть осененных благим партийным приказом! Коли есть постановление Моссовета, разберут и растопчут в пыль хоть пирамиду египетскую! Вавилонской башни не пощадят, если вдруг возродится под темной луной.
Суетились рабочие, торопились, гремели на всю улицу инструментами. Отмахали кувалдами и кирками, теперь взялись за лопаты. В отдалении украдкой крестились бабки и жалели шепотками «немчуру лютеранскую». Вроде и дела нет православным, а все не по сердцу, когда храмы ломают. Старались немцы-то, бились за церковку, или, по-ихнему, за кирху, подписи собирали в защиту, письма засылали аж в самый ВЦИК, но толку с этого – кот чихнул. Плачь не плачь, а не осталось и камня от основательной Михаэлькирхе, снесли старейший лютеранский храм вместе с пристроенной колокольней. Сколько бед пережила Михайлова церковь: горела в пожарах, строилась заново, крепла верными прихожанами. Но позарился на земли вокруг ЦАГИ – аэродинамический институт. Моссовет дал добро на снос – и вот результат, любуйтесь: церковь не просто сровняли с землей – вгрызлись в фундамент, в основы основ, тревожа могильные плиты. Говорят, все, что сыскали внутри мало-мальски ценного и полезного, всякие оклады и канделябры, сдали под расписку в музеи столицы, да кто же этому верит? Вон, глядите, опять поднимают, не дают спокойно лежать во гробах! И костюмы на скелетах чудные, это ж с каких времен упокойники? А звезда-то, звезда горит! Что солнце ясное, аж глазу больно!
Капитан Самойлов слушал бабок вполуха. Пыль и правда стояла вокруг такая, что военный френч стал блекло-серым, а короткий ежик волос за день будто бы поседел. Не спасал платок, прижатый к лицу: Самойлов ощущал себя по самое горло наполненным строительным мусором, осколками камня и ржавчиной.
Когда в Михайловской церкви обнаружили древнее кладбище, по памятным плитам смекнули, что зарыты здесь важные люди. Сочинили рапорт наверх, все по уставу, по правилам. Но какому-то охотнику за древними кладами приспичило вскрыть запечатанный гроб. Все, кто рядом оказался, рухнули замертво, сраженные непонятным недугом, а на два километра от лютеранской кирхи людям виделись страшные сны, пророчащие многие беды.
С той минуты раскопки кладбища перешли под строгий надзор Комитета Изнаночной Кромки, КИК. Факт существования Изнанки столицы и загадочного Комитета, что боролся с исподней нечистью, был строжайшей тайной НКВД. А посему обсуждался в каждом приличном доме по секрету и замогильным шепотом, в виде баек и анекдотов, страшных историй на ночь, а то и как высшее достижение передовой советской науки!
Спустя триста лет безупречной службы ставшее городской страшилкой Бюро (или, по-современному, КИК) продолжало штопать дыры на ткани сущего, подтягивать петли, контролировать нечисть. Власти сменялись, а Бюро работало, не позволяя исподним домам захватить управление лицевой стороной. Подавляло бунты, отражало атаки, распыляя, где нужно, беспамятный газ, особого рода галлюциноген, подменяющий воспоминания. И обнаружение под лютеранским храмом могилы, запечатанной древним проклятием, попадало под его юрисдикцию.
Так что дальнейшим вскрытием плит и зарытых под ними гробов занимались кромешники-гардемарины, как их неизменно называли в народе.
Самойлов отчаялся отряхнуться, закурил, травмируя легкие табачными смолами вдогонку к пыли, прислушался к говорливым бабкам, вовсю обсуждавшим последний рейд супротив Манекенного Дома. И откуда, интересно, у них информация? Где тот щедрый источник сплетен, неиссякаемый, неистребимый, что позволяет всем старым девам и прыщавым институтским юнцам быть в курсе событий исподнего мира? Что придумать, какой взять ключ, чтобы перекрыть подтекающий кран?
Самойлов стоял, курил и внимательно следил за эксгумацией.
Потому что здесь и сейчас творилась сама история!
В том самом запечатанном гробе лежало тело мужчины, почти не тронутое гнилью и тленом. Длинные белые волосы, отросшие за три века, вились по плечам, будто их расчесали и уложили к торжественной встрече. Тонкие пальцы – белые кости под прозрачным пергаментом старческой кожи – мирно покоились на груди, отказываясь рассыпаться прахом. Из гроба пахло церковным ладаном и еще почему-то порохом, морем, соленым ветром и выбеленной парусиной. От этой дисгармонии ароматов Самойлову хотелось заплакать и упасть на колени, целуя гроб великого генерала, реформатора и птенца из гнезда. Неужели он, капитан Самойлов, отыскал пропажу трехсотлетней давности?!
Звезда ордена Андрея Первозванного на камзоле времен Петра Первого. Знамя, которое не спутать ни с чем, герб, знакомый любому кромешнику! Из-под плит, оставшихся от лютеранской кирхи, извлекли на свет божий тело отца-основателя Комитета, ученого и чернокнижника, фельдмаршала Якова Брюса!
Курсанты работали бережно, поднимая гроб с телом легенды. С тем же уважением извлекли из земли еще три гроба с женой и детьми. Давно утерянные останки, по силе равные мощам святых. Предмет поклонения КИК! Разобрать на кусочки нетленной плоти, на частички, на мелкую пыль, раздать отделениям по всей стране. Разве найдется в Советском Союзе оберег мощнее, чем этот?
Самойлов не удержался, огладил рукой древний камзол, поправил волосы Брюса дрожащими повлажневшими пальцами. И нащупал в нагрудном кармане ветхий лист, готовый рассыпаться в прах. Жестом остановил курсантов и осторожно, боясь дышать, вытащил кусочек пергамента, исчерканного непонятными знаками. Гардемарины завороженно притихли, а он сложил добычу в конверт, пропитанный ограждающей магией, запечатал укрепляющим заклинанием.
Позже, в Комитете, оставшись один, Самойлов тайно вскроет конверт и переснимет на чертежную кальку найденное наследие Брюса, крохотный ключ к большому архиву, сокрытому другом Петра в священной Сухаревой башне.
Пока же конверт исчез во внутреннем кармане военного френча, а капитан отдал приказ переправить останки Брюса на исследование к профессору Герасимову.
Самойлов не учуял, что за всеми работами по разбору кирхи и эксгумации тел следит еще один нечеловек. Длинноволосый, мрачный и черный, чем-то похожий на ворона, тот разглядел и кусочек пергамента, и звезду, и знамя прародителя Брюса. Услышал, куда отправляют кости. И исчез, растаял за миг до того, как Самойлов цепким взглядом бульдога впился в охающую толпу, наконец распознав среди пыли и гомона искристый след испода.
Не знал предприимчивый капитан, ухвативший шанс получить повышение, что наутро в лаборатории знаменитого на весь мир профессора не отыщется даже крохотной косточки от священных останков Якова Брюса. А расшитая серебром звезда будет выдрана с мясом из ткани камзола и лишена сердцевины с булавкой, под которой Сергей Самойлов не сумел учуять тайник.
Не осталось в ограбленной лаборатории и запечатанного заклятием конверта. От найденного клочка пергамента сохранился лишь торопливый набросок на ненадежной чертежной кальке. Наследие Якова Брюса, основателя Бюро Кромки, вновь прибрал к рукам орден Субаш, не любивший делиться тайнами.
Мысли путались в голове, не позволяя разделить сон и явь, вынырнуть из омута прошлого, чтобы окунуться в реальность.
Что за церковь сломали во сне? Куда делись останки Брюса и что за иероглифы были написаны на ветхом клочке пергамента? Молодой Самойлов, еще капитан. Григ Воронцов в плаще черной кожи; если б не длинные волосы, стянутые в низкий хвост, – вылитый гэбист из киношки про довоенный период. Зачем они мне приснились? Какое отношение древний пергамент имел к истории моей бабушки?
Интуиции хватало, чтобы понять: любая мелодия в симфонии прошлого играется неспроста, каждой ноте найдется свое объяснение. А значит, отрывок с находкой пергамента, приправленный вязкой церковной пылью, прозвучал в подсознании в нужный момент. В миг затянувшейся пытки мне сыграли увертюру истории, чьи отзвуки слышались до сих пор.
Тот пергамент, украденный Григом, но срисованный капитаном, видимо, был ключом к расшифровке древнего ритуала. Последней каплей дождя, что разрушает плотину, переполненную талыми водами.
Мне представилось, что капитан Самойлов отыскал в руинах лютеранской церкви, в запечатанном гробу Якова Брюса, старинную нотную запись. Сумел сыграть начало мелодии, возродив ее в красной Москве, и оживил призраки прошлого.
Есть такие произведения, что меняют ход всей истории. И такие особые ноты, что пробивают сердца насквозь.
Погоня за тайнами Якова Брюса привела к ссылке Грига, болезни Тамары и разрушению башни, бывшей оплотом ордена Субаш. К гибели моей бабушки, которую Самойлов пытался спасти.
От прошедшей ночи, кроме странного сна, помнилось главное: боль. Боль, крутившая тело, как тряпичный жгут, из которого выжимают соки, все до капли жидкости организма – кровь и пот, мочу и слюну. Даже слез во мне не оставили, выдавили, встряхнули и повесили сушиться под шпилем башни, на крепкой пеньковой веревке.
Но сейчас, ясным солнечным днем, отмытым прошедшей грозой, дышалось глубоко и свободно, боли не было, лишь счастливая легкость, словно в венах гулял наркоз, опьяняя мозг, утешая тело. Даже крови не было на простынях, будто их успели сменить.
Я прислушалась к себе и вздохнула. Как мало нужно человеку для счастья! Всего лишь чтобы отпустила боль, чтобы прекратилась мерзкая пытка, изменившая структуру каждой клетки внутри, вывернувшая наизнанку и окончательно приметавшая душу к исподней стороне мироздания.
Черт их знает, что со мной приключилось, что за ритуал сжигал меня заживо, распяв на влажной кровати, но сейчас ощущения были стремные. Я будто бы стала гостиницей, зданием! Я слышала гудение лифтов, жар духовок на кухне, звон бокалов и чашечек в помпезном сталинском лобби.
«Ленинградская» – это я? Прекрасное и жуткое чувство, потому что не хотелось исподней доли и вот этого всего в приложение к жизни. Я не рвалась в супергерои, не хотела спасать галактики. Клятая Изнанка! При просмотре киношек про всяких марвеловских суперменов я неизменно жалела их, обреченных на бесконечные подвиги и лишенных простых человеческих радостей вроде выходных возле телика с чипсами и бутылочкой пива.
Музыка, приключения, поездки по разным странам в компании любимого человека – вот предел моих глупых мечтаний.
Большая сила – это всегда безмерно большая ответственность!
Мне не хотелось так жить. Все эти годы, каждый день и час я стремилась к одному – к свободе! Внутренней, внешней – любой. Став воплощением московской гостиницы, я теряла многое, суть и смысл жизни в самом начале пути!
Ленка, во что ты меня втянула? Да, теперь Кондашов не страшен и защита Бюро не так уж важна. Я сумею навести порядок в гостинице, и московским исподам придется искать новый банкетный зал под дурацкие свадьбы в готическом стиле.
На моей территории и в ее окрестностях больше никого не съедят…
Но за что меня так, Элен? Разве я просила о подобной власти?
Слезы снова стекли на щеки. Едкие, жгучие до ожога, не вода, а синильная кислота! Анестезия закончилась, боль вернулась и разъела нутро. На этот раз безысходная, тупая душевная боль.
Жила, никого не трогала. Хотела играть в оркестре, ездить с гастролями по Европе, слушать музыку мира. Мечтала на самом донышке бродячей скрипичной души о толике тепла и женского счастья: муж, дети, семейные ужины…
Я понимала эльфийскую бабушку, которую кромешник Самойлов приговорил к заключению в клетке, похожей на русский терем. Здесь уютно, всего в достатке, вид на Москву обалденный. Но хотела ли Софи Вознесенская для себя подобной судьбы? Прагматичному генералу, мерящему жизнь по линейке и привыкшему ходить, чеканя шаг, разве понять душу скрипачки, вольной экзотической птицы?
Настроение из солнечно-радужного вновь сделалось свинцовым, как туча. Таким же тяжелым и ядовитым, опасным для здоровья в больших количествах, как этот токсичный металл. Из вредности и от отчаяния я затормозила все лифты, перекрыв движение тока в гостинице. Будто схватила ее за горло, мстя громадине невесть за что.
Я вам в сторожа не нанималась!
Что будет, если разрушить гостиницу? Разобрать по камушку до фундамента? Подточить грунтовыми водами те самые легендарные сваи? Я утрачу силу, но обрету ли свободу?
В глубине души я понимала, что здание тут ни при чем. «Ленинградская», как и я, не выбирала судьбу. Ведь если верить городским легендам, все сталинские высотки строили в нужных геолокациях с прицелом на древнюю магию на каких-то меридианах. И плевать всем было на грунты, неподходящие для высоток. Но мне хотелось ее снести, как снесли лютеранскую церковь из сна, пробудив в новой реальности седовласого старца в гробу.
Вспомнив о постояльцах, томящихся в тесных лифтах, я вернула электричество в жилы гостиницы. Люди уж точно не виноваты в моем приступе депрессняка. Я даже настроила кофемолку к благоговейной радости бармена. Просто так, от щедрот души. Будто всю жизнь занималась ремонтом.
Как учит библия оптимиста, нужно искать плюсы во всем, даже на кладбище среди крестов. У меня есть красивый дом, богатая нотная библиотека, безопасное место с чудесными видами и возможность закрыться от Кондашова. Больше не будет проблем с питанием, коммуналкой и прочим бредом, придуманным слугами дьявола. Квартиру в Сокольниках можно сдавать, потихоньку избавляясь от кучи долгов, а заодно и от горьких мыслей, связанных с Лешкой и подругой детства. Тратить деньги на инструменты и брендовые шмотки согласно статусу. Новая жизнь на вершине мира. А вдобавок к этому великолепию прилагалась студия для репетиций и роскошный белый рояль. Крутяк?
Жаль, что музыки никто не услышит в этих заоблачных высях.
Да к тому же к роялю и студии приписали скелет генерала, для экзотики и антуража. Так сказать, пунктик в контракте мелкой строкой. Но скелет можно скинуть с балкона. Или пристроить к хозяйству в качестве секретаря. Пусть показывает, где что припрятано в созданной им квартире-клетке.
Кстати, а где Самойлов?
Скелет обнаружился у окна в гостиной. Всей фигурой – прямой спиной, угрожающе вскинутыми руками, сведенными за спиной лопатками, выпирающими из обветшалого френча, – покойный Самойлов выражал возмущение и готовность сражаться даже в посмертии, видимо, до последней косточки, раз уж крови в нем не осталось. Был он страшен и смешон одновременно, удивительная какофония чувств. Но с другой стороны, чего мне бояться? Это он тут случайный гость, задержавшийся в доме Софи и зачем-то сохранивший сознание. Да он даже не родственник, так, опекун, давший маме свою фамилию! Интересно, кого он там караулит?
Я поспешила к окну, замутненному каплями ливня, упавшего на Комсомольскую площадь и умывшего три вокзала. В каждой капле отражалась двойная радуга, режущая воздух световыми мечами. Из-за этого делалось больно смотреть, но я все же разглядела чью-то фигуру у стены рядом с окном.
Я вышла на балкон, вдохнула в грудь воздуха, прочищая легкие от известки, каменной крошки и прочей дряни, которой меня накачали во время темного ритуала. Самойлов пытался преградить мне путь, удержать за полы одежды, за волосы. Но я кинула взгляд в его сторону, и скелет генерала, сохранивший душу в переплетении белых костей силой моей гостиницы, тотчас сник и покорно отступил назад.
Здесь, наверху, под облаками, даже над чадным духом бесконечного потока людей, машин, автобусов и поездов, дышалось свободно и жадно. Воздух потрескивал от озона, и в растрепанных волосах заискрились крошечные разряды статического электричества. Но я почти сразу забыла, что хотела продышаться на вольном ветру. Мне казалось, что волосы встали дыбом вовсе не из-за грозы.
На узком балконе рядом с окном привалился к стене полуголый Григ. Его плечи и лопатки покрывали перья иссиня-черной татуировки, будто крылья, растущие из спины. А поперек живота, в бледно-лиловых разводах, сочился сукровицей глубокий порез, нанесенный неведомым мне оружием. Природная музыка чаротворца была такой слабой, что я испугалась. Григ то ли спал, то ли впал в беспамятство, истекая лиловой кровью, волосы спутались в колтуны, и пурпурно-синяя лужа натекла на гранит балкона, напитывая старый цемент.