Грига я не сумела догнать. Ну разумеется, а как иначе! В плане везения я полный ноль. Исчез, растаял, перестал звучать, так резко, будто я разом оглохла. Не хотел меня видеть? Пусть. Но зачем так позорно сбегать?
Зато ветер принес легкий шепот с потрясающим мягким «ш»: ну хорошо, хорошо… Черт бы побрал Воронцова! Я ведь даже не представилась тому красавцу, и себя он не назвал, вот же непруха. Если б не Элен и ее проблемы, разве бы я убежала так быстро? Что подумал обо мне милый китаец?
Аллея уже опустела. Вроде и не было перспектив на роман, а все равно обидно. Верно говорят мудрые люди: за двумя зайцами побежишь – ни одного не поймаешь. Законный итог: и Григу я не нужна, и с иностранцем сойтись не успела. Конечно, в запасе оставался Обухов, единственный проявивший симпатию, тоже в моем вкусе парнишка. Ну, такой вариант, на крайняк. Потерялся на фоне азиатского айдола.
Ох и крутит меня от нехватки любви! Первым встречным на шею бросаюсь! Где вы раньше были, красавцы с Изнанки, принцы из страшной сказки?
И все-таки Григ Воронцов. Теперь я знаю, где вести поиски. Территория МГУ огромна, но гораздо меньше, чем вся Москва. Браслет к тебе тянется, помнит хозяина, а значит, прижму тебя к стенке. Мне нужна помощь, снова. И я ее получу!
Я сидела в гримерке и все это думала вместо подготовки к концерту. Перебирала в безвольной памяти образы трех парней, подкинутых щедрой судьбой, чтобы напомнить, каково быть девушкой! В меру привлекательной, в меру талантливой, не хватающей звезд с небес, но ведь и не отсталой дурнушкой!
Я могу быть другой. Чуткой, заботливой. Я умею варить борщ и резать салаты, я даже рубашку могу погладить, не подпалив рукава! В приболевшем воображении черная рубашка сменялась серой, тренч обращался джемпером, а очки владельца то теряли оправу, то снова ее обретали.
Да я бредила наяву!
Ленка сдержала слово, заскочила в гримерку перед концертом. С торжественной улыбкой вручила звезду, будто высший орден России. Она даже цепочку успела купить, серебряную, витую, чтобы я могла надеть амулет и спрятать его под концертным платьем.
– Никому не показывай! – поучала Элен. – Удача не любит посторонних глаз. Фортуна всегда играет вслепую, не нарушай темноты и тайны.
Не иначе, успела хряпнуть подруга. Для храбрости и за мой успех. Такой слог, такие эпитеты! Только спьяну и подберешь.
Элен сама застегнула цепочку, спрятала под локоны пышной прически под девятнадцатый век. Обошла меня кругом, будто статую, любуясь со всех сторон.
– Красивая ты, Алька, завидую. Пусть звезда тебе светит в ночи и вытащит из этой клоаки. Даже если мне не отмыться, у тебя есть шанс прожить долго и счастливо.
Я притянула ее к себе и обняла, крепко-крепко. Пусть говорят что хотят, пусть сама Ленка ругает себя и винит во всех смертных грехах, всегда ее буду любить! В ней – мое детство и юность, первая любовь и прыщи, первые страшные тайны «только чур никому-никому!». Я никогда ее не предам, все брошу, переломаю жизнь, потому что сестер не выбирают, за них бьются до последнего вздоха.
Элен затихла в объятьях, нас словно связало ее амулетом, самым драгоценным подарком, который подруга могла отдать, – памятью о загубленной маме. Кулончик тихонько позванивал, сплетая в единое целое наши души, мечты, стремления. А когда я сбежала на сцену, показалось, меня вырывают с корнями, отделяют от плодородной почвы, что подпитывала все эти годы.
Или это были чувства Элен, потому что в реальности я стала кормом, подпиткой для зараженной лярвы, тем самым заветным леденцом из детства, что можно было лизнуть и бережно закрутить обертку, оставляя чуть-чуть про запас?
Где-то возле сердца звенел амулет, подстраиваясь под новый ритм.
Я не увидела Ленку в зале, впрочем, не до этого было. В мыслях о подруге, Григе, китайце не находилось места для нот. Я запуталась в очередности песен, трижды слажала в одной композиции, и товарищи по квартету косились на меня в изумлении. Уж кто-кто, но я не могла сфальшивить! Однако вновь не попала в ноты. В четвертый раз, для вселенской гармонии.
В антракте дирижер меня пропесочил, приказал собраться, перестать дурить, выпить похмелин и начать работать. Под занавес играли самое сложное, и меня ждала сольная партия. В зале, между прочим, сидит режиссер из Союза кинематографистов, вдруг позовет саундтреки лабать? Нельзя облажаться, звезда моя!
Это я и сама понимала. Даже если сегодня последний концерт и с берегов Черного моря мне будет на все плевать. Со сцены уходят красиво, с гордо поднятой головой! А не бегут перепуганной крысой, замучив несчастную скрипку.
Пусть отныне не взлетать к музыкальным вершинам, не побеждать на конкурсах и не блистать в оркестрах. Пусть ждет меня серая жизнь халтурщицы в ресторане на пляжном курорте – даже этот трешовый музон нужно сыграть до конца. После концерта получу гонорар, а еще через неделю…
Через неделю. От этого факта сбивалось дыхание, будто оглашали мой приговор. И палач уже ждал с топором у плахи.
Не так уж просто оставить Москву – город, в котором прожила всю жизнь, пропиталась звуками уютных двориков и торжественных площадей. Нелегко отказаться от странного воздуха – такого насыщенного и густого, что можно мазать на хлеб как масло. Трудно представить день без мелодии, что порождает столица.
– Самойлова, тебе полегчало? – Дирижер нарисовался в дверях и поманил меня пальцем. – Детка, не стоит бухать в одиночестве, я охотно составлю компанию, только молю: соберись! Хотя бы соло не завали, а то закидают нас помидорами. Ты пришла в себя? Ну и умничка. На сцену, публика ждет.
Я вышла, сжимая скрипку в руке. С прямой спиной села на стул. Посмотрела в темнеющий зал, точно заглянула в могилу.
Почти сразу обнаружилась Ленка: подруга сидела в первом ряду, нервно комкая программку концерта. Будто чуяла, в каком я раздрае. Помахала рукой в знак поддержки. Только легче от этого мне не стало. В глазах появилась какая-то резь, словно песок просочился под веки, и сразу же зачесалось запястье.
Почему померещилась сытая тень на холодном лице Элен? Даже губы подруги сложились, будто обхватили коктейльную трубочку. Она чмокнула и облизнулась, смакуя пряное пойло, что смешалось в моей душе, взбитое шейкером переживаний.
Как ты можешь, лярва! Я же готова выломать жизнь в попытке тебя спасти!
Дирижер сделал знак, взметнулись смычки. Но я показала, что не готова, и перекинула скрипку в неповрежденную правую руку. А левую, с обережным браслетом, прижала к груди, к амулету звезды. Запахло травами, остро, сладко, так, что разом прояснился затуманенный мозг. Я увидела, как перекосило Элен, как ощутимо она поперхнулась. Закашлялась, подавившись слюной, а может, моими соками, которые пила, не стесняясь. Ей опять пережало горло, лицо покраснело и сморщилось.
Да я же устрица из анекдота: меня снова пытались высосать, а я хамила в ответ!
Григ Воронцов подарил оберег и лишил Элен доступа к пище. Но умная лярва сообразила, каким подарком меня подкупить! Подвесила на шею звезду, поближе к тревожному сердцу, вскрыла ауру чередой сомнений, необходимостью все изменить, пожертвовать собой ради счастья подруги. И все с такой милой улыбкой, с таким искренним желанием защитить! Ленка, что за подлость ты сотворила?
Кашель Элен не утихал, по залу пошла цепная реакция. Так всегда: закашлял один – другим тоже нужно прочистить горло. Ленка сделала знак рукой, мол, будет ждать у служебного входа, и поспешила из зала.
Едва она скрылась за алой портьерой, мне словно вернули желание жить. Я успокоилась, вспомнила ноты. Браслет перестал жечь кожу, и я вскинула любимую скрипку, прижав инструмент к подбородку. Сделала знак дирижеру, что теперь все в полном порядке. Мне хотелось играть, заставлять струны петь, плыть над залом вместе с мелодией. Без Элен, глумившейся в первом ряду, я стала сильнее и тверже, потому что раздумала уезжать. Мое место – в Москве. Мой пульс, мое сердце бьется в унисон со столицей. Без присосавшейся лярвы в анамнезе будут открыты любые дороги!
Я никогда еще так не играла, не выкладывалась в соло целиком, безоглядно, будто выступала в последний раз в жизни перед отправкой на казнь. Моя скрипка собрала воедино квартет, и нас даже вызывали на бис – так клево получилось в итоге.
Я ощущала, что рождаюсь заново, дышу, осязаю мир, фениксом восставая из пепла.
Обухов, милый кромешник, ты прав! Жизнь без лярвы полнее и ярче. Но как решиться на разрыв, не подскажешь?
Есть такой вид азартной игры, где ставка не деньги, не драгоценности. Мы кидаем на кон кусочки души, ошметки сердца, огрызки любви. Так хотим выиграть хоть немного тепла, что готовы рисковать снова и снова. Но получаем лишь холод предательства. И проигрываемся подчистую.
Какой жалкий, но неизбежный итог!
Я не слушала поздравления дирижера и подколки товарищей по квартету. Не повелась на бутылку шампанского и виноград с ананасами. Собралась в рекордные сроки: скинула платье и туфли, влезла в потертые джинсы. Футляр – за спину, шопер – на плечо, наушники – на шею, смартфон – в карман. Только музыку в дорогу включать не стала, нет в богатом плейлисте композиций под мое настроение.
У служебного входа меня ждала Ленка. Милая храбрая девочка, с которой в детстве и в огонь и в воду, и лупить мальчишек в мужской раздевалке после подножки на физкультуре, и добывать журнал из учительской, чтобы подчистить двойку.
Подруга, сестра, родная душа. Мерзкая жадная лярва!
Я не знала, о чем говорить с Элен, как смотреть ей в глаза. Трижды пыталась снять амулет, но он приклеился к шее и прорастал в меня где-то под горлом. Для начала пусть забирает подарок, на фиг такая удача!
Значит, пыталась меня спасти? Если гостиница «Ленинградская» подчиняется только тебе, а Кондашов в отеле не властен, то и девушки в униформе с полотенцами на изготовку были твоей импровизацией. Захотела меня повязать и подороже продать Кондашову? А тут из номера вышел Григ и внес коррективы в продуманный план. Григ умеет быть максимально эффектным. Прирожденный переговорщик с убойными аргументами!
Я вылетела на задворки театра «Фиона», в котором выступал квартет.
Удивилась царящей вокруг темноте, безлюдию и беззвучию.
Маленький садик за ажурной оградой, неподалеку шумная улица. Еще не так поздно, подумаешь, девять, должны быть сумерки и движуха!
Но вокруг давила запредельной тишью мрачная безлунная ночь.
Она сковала меня, обхватила за шею, затянулась удавкой на горле.
Я пыталась хрипеть:
– Ленка, ты где? – но вышло так глухо и стремно, что я сама испугалась.
Глубокая тьма спутала ноги, остановила дыхание. Я в ней увязла, как в тоскливом болоте, без возможности вырваться на свободу. Черные нити протянулись ко мне, обмотали коконом, удержали. Как будто я купила билет и заняла законное место. Козырное место в первом ряду – самое дорогое в театре.
Потом темноту взорвал свет. Такой яркий, что заслезились глаза, а когда удалось проморгаться, я увидела летнюю сцену в саду и в круге прожектора под навесом – Элен в разорванном платье. Подруга лежала на деревянном настиле, разрисованном алыми знаками. Пахло кровью и по́том, воздух полнился криком, прорвавшим заслон тишины.
Над телом Ленки нависла тварь, вобравшая в себя боль и ужас внезапной безлунной ночи. Тварь вскинула руку с кривыми пальцами и длинными, как ножи, когтями. Ударила в грудь Элен, пробивая кожу и ребра. Стиснула полумертвое сердце. Безжалостно вырвала прочь из груди.
Я услышала легкий хрип, с которым из подруги ушла нежизнь. И завизжала, неожиданно громко, кромсая ультразвуком чернильную ночь.
Тело подруги детства билось в последней агонии, я рвала связки в отчаянном визге и продиралась сквозь мглу – вопреки рассудку не обратно в театр, а на помощь погибшей лярве, все еще надеясь кого-то спасти.
Тень сжимала в когтистой лапе пульсирующее сердце Элен – перекошенное, уплотнившееся, истекающее лиловой кровью.
Над летней сценой театра струился едва различимый шепот, летели слова заклятия на неведомом мне языке. Сердце трепетало, знаки алели, заклинания разрывали воздух. Но я слышала: что-то пошло не так! В жертвоприношение закралась ошибка, лишая ритуал нужной гармонии. Некто забирал силу лярвы, а она оказалась невелика.
Тень склонилась над вскрытым телом, внимательно всмотрелась в лицо, ткнула когтем в стекленеющий глаз Элен. Тот вытек, словно гной из нарыва.
Тогда страшная тварь обернулась и погрозила мне скрюченным пальцем.
Черные нити наконец порвались, ночь отпустила и меня, и время. Тень брезгливо отпихнула тело Элен и спрыгнула со сцены ко мне. Почти в тот же миг я ощутила свободу и по инерции побежала вперед, на сцену, на помощь Ленке.
Чем я могла ей помочь? Почему не спешила в обратную сторону, от тени и жутких когтей, нацеленных теперь на меня?
– Отдай! – Тихий шепот добил мой разум, и так заглохший от кровавых ужасов. – Отдай его мне и живи спокойно!
«Амулет! – догадалась я и вскарабкалась на помост. – Ему нужен амулет звезды!»
Да я бы с радостью отдала, честное слово, я ведь не дура! Не героиня романа, готовая сражаться за последний дар безвременно погибшей подруги!
Вот только снять звезду не могла – она уже приклеилась, проросла. Без помощи Элен мне даже цепочку не удалось ни расстегнуть, ни порвать. Дар лярвы впитался куда-то под кожу, и серебро заструилось в крови, поражая изнутри вены, оплетая кружевом сердце.
При мысли, что тень меня схватит, кинет на доски рядом с Элен и повторит обряд, я едва не теряла сознание. Подползла к подруге на четвереньках, затрясла в припадке коченеющий труп, требуя чуда от мертвой:
– Ты и так неживая, Элен. Вставай! Вытащи нас из ада!
Ленка пялилась на меня полным ужаса уцелевшим глазом.
– Отдай! – повторила тень, устремляясь к возвышению летней сцены.
Рунические знаки вновь загорелись, полыхнули алым, взрезали вены. Кровь хлынула на доски из-под браслета, заполняя невидимые борозды, выводя четкий огненный круг, будто лазером прожигая сцену. Тварь взвыла с каким-то глубинным отчаянием, явно теряя добычу. Прыгнула в огонь, сдирая когтями нарисованные на помосте руны.
Я не могла шевельнуться: боль перекрутила все тело, выжимая меня как белье перед сушкой. Я свернулась калачиком в центре круга, истекая кровью на радость Изнанке. Даже молиться не получалось, никак не вспоминалось, кому и зачем.
Моя смерть нависла надо мной в раздумье, гадая, как подступиться.
И я не слышала ее музыки. Беззвучие – истинная смерть мироздания.
«Забери амулет! – умоляла я, не в силах сказать ни слова. – Он мне не нужен, бери! Только спаси от боли!»
В бреду почему-то казалось, что тварь пытается мне помочь.
Но звезда уже растекалась по венам жидким серебряным пламенем. Чтобы вытащить, нужно вырвать сердце. Да пожалуйста, только скорее!
Черная рука с кривыми пальцами легко коснулась моей груди…
В окружающем мраке вдруг что-то вспыхнуло, в уши прорвался звон. Я увидела карту, одну, вторую, десятку червей и бубновую даму. Карты сияли, звенели, восьмерка крестей взрезала мантию, скрывавшую убийцу Элен. Пиковую двойку тень отразила, отправив обратно хозяину, вскинула руки к навесу – и одинокий прожектор погас, погружая садик в кромешный мрак, объявляя финал затянувшейся пьесы.
– Аля! – хрипло позвал курсант, вновь рассыпая карты. Не как оружие – как фонари. – Аля, где ты? Жива?
– Не очень, – честно призналась я. – Больно, Даня, спаси меня…
– Тебя ранили? – Он прорвался ко мне, вскрыв колодой чернильную пакость вокруг. – Аля, держись, я сейчас. Я отвезу тебя к доктору Павлову…
– Здесь тело Элен и какие-то знаки!
– Все потом. Сначала спасаю живых.
Курсант подхватил меня на руки, понес прочь из сада в неверном сиянии пламенеющей смертоносной колоды. Удивительно, но кофр со скрипкой так и болтался у меня за спиной. Я даже шопер не потеряла, когда корчилась на сцене от боли! Поразительная цепкость рук. И беспримерная жадность. Не пропадать же концертному платью! Новое, всего раз надела!
– Алька! – шептал обеспокоенный Обухов. – Девочка, у тебя кровь на руке. Вот платок, завяжи, где поранилась.
Я не знала где, не хотела искать. Я пригрелась в объятьях курсанта и загнанно дышала в ключицу. Куда он меня тащил? Зачем? Тоже байк? Совсем как у Грига…
Обухов завел мотоцикл, подсадил меня на сиденье, отобрал футляр, перекинул за плечи. Сам сел сзади, укрыл кольцом рук и полами широкой куртки. Я спрятала лицо у него на груди и отчаянно мечтала проснуться. Но кошмар не хотел отпускать.
Потому что мы не просто поехали, мы рванули с отчаянным взвизгом колес, спасаясь от черных нитей и юрких настырных теней, бегущих за нами по стенам домов. Улица, по которой мы мчались, нарушая все ПДД, окунулась во мрак, клубящийся, жуткий; мы были как лайнер, попавший в грозу; вокруг все грохотало, взрывалось, било прицельно молниями, в которых едва угадывались фары встречных автомобилей. Черная туча спустилась с неба и придавила мир, байк увяз в ее непроглядном мраке.
Меня по-прежнему держали за сердце, подбираясь к артериям кривыми когтями!
– Капитан Обухов, агентство «Брюс». Прошу прикрытия у кромешников! Увожу свидетеля по Садовому кольцу, атака с привлечением магии. Черные водоросли, пятый уровень. Буря высшего магического круга, скорее! Передайте Фролову: нужна зачистка. Театр «Фиона», сцена летнего сада. Труп лярвы в окружении рун.
– Элен, ее звали Элен! – заорала я на Данилу. – И плевать на вашу Изнанку!
– Жаль, Изнанке не плевать на тебя.
Курсант прошипел мне в макушку ругательство, на ходу отстреливаясь колодой, и продолжил вызывать агентство. Ему не было нужды пояснять, куда мы так отчаянно рвемся. Меня снова везли в Бюро Кромки, под защиту командора Фролова и его веселой команды. Меня возвращали в Останкино.
Туча все сгущалась, била прицельно, ослепляя светом фар, оглушая сигналами мчащихся навстречу авто. Больше всего я почему-то боялась не твари, бегущей у нас за спиной с утробным алчным рычанием. Я боялась, что Даня потерялся во мраке, выбрал не ту дорогу и в реальности мы шарашим по встречке, чудом избегая аварии. Что вот-вот расшибемся насмерть, столкнувшись с автобусом или маршруткой. Монстры прогресса на дорогах столицы пугали сильнее исподней твари!
Наконец стало светлее. Где-то в небе полыхнули прожекторы, будто глаза чудовища. Я услышала шум вертолета, а потом сверху кто-то эффектно спрыгнул, десантировался на проезжую часть, позабыв раскрыть парашют.
– Даня, сваливай по Самотёчной! – раздался звучный приказ.
Курсант резко повернул мотоцикл влево. Я выглянула из-под руки Данилы и сразу узнала Патрика. Тот стоял посреди дороги и, раскинув мощные руки, раскрывал погоне объятья. Просто стоял и ждал, но за его плечами выстраивалась крепостная стена, такая, что не пробить тараном.
Обухов притормозил, тоже оглянулся на Патрика.
– Не играй с этой тварью, она сильнее! Бей, второго шанса не будет!
Патрикей широко улыбнулся, и стена устремилась навстречу тени, принимая на себя мощь атаки. Черные нити оплели кирпичи, прошили насквозь цемент. Переплелись корнями растений, способными крошить даже горы. Наконец-то я услышала звуки: шелест листвы, журчание ручья. Будто кто-то приоткрыл невидимый занавес, за которым притаился оркестр. Ручей вырос в полноводную реку, и та вышла из берегов. Корни расшатали вековую кладку, вода просочилась между камнями, раздвигая их в стороны.
Патрик покачнулся, но устоял, выправил защиту, ударил сам. Вскинул навстречу реке кулаки. Новая стена перекрыла Садовое – ледяной торос, заморозивший разом корни, и нити, и воду. Но тварь не стала биться о лед, с легким звоном взлетела над новой преградой, царапнув по верхушке когтями, засветившимися нежно-зеленым пламенем. Торос пошел трещинами, помутнел, потом взорвался осколками, раня случайных прохожих, выбивая окна окрестных домов, придавливая машины.
– Дурак! – крикнул Обухов, снова газуя, увозя меня с развороченной улицы, заваленной телами и тающим льдом.
– Кто она такая? – взвизгнула я, прячась под курткой гардемарина.
– Или кто такие, – поправил курсант. – Командор, атакует группа инцов! Используют теневую магию. Трио, хороший баланс. Наймиты. Дирижера пока не чую.
Это он проорал в пространство, выкручивая руль в узких улочках, путая след по московским дворам. Я не успевала читать таблички, вроде проехали парк и больницу, я давно утратила ориентиры и затерялась в пространстве.
Но тени упорно шли по пятам, не сбиваясь, не веря обманкам, которые рассыпал курсант, швыряя карты колоды. Асфальт под колесами сделался влажным, мотоцикл скользил и терял баланс. Корни взламывали покрытие, пробивались сквозь заплатки российских дорог, по обычаю сделанные на скорую руку.
– Где же кромешники? – ругался Обухов, с трудом лавируя между ямами. – Почему прислали одного Патрикея?
Карты кромсали черные нити, но те все равно оплетали колеса, норовили разорвать бензобак. Проросшие из-под асфальта лианы обвили мою ногу и сдернули с байка. Я больно ударилась, рассадила колени, звезда внутри резанула по сердцу так, что я закашлялась кровью.
Обухов выматерил Изнанку, круто разворачивая мотоцикл. Карт в колоде осталось немного, но он приготовился к бою.
Я не знала, чем мне помочь курсанту, просто ползла под его защиту, выдирая ноги из цепких лиан. Я не могла отдать амулет и выкупить сразу две жизни, звезда не хотела меня покидать даже ради спасения бренной плоти.
По иронии, мне наконец удалось прочесть табличку с названием улицы. Даже удивительно, за какие мелочи цепляется разум в минуты опасности.
Улица Советской Армии. Класс! Самое место героически сдохнуть!
– Командор! – взвыл в эфир мрачный Обухов, в прыжке подбираясь ко мне.
Но на помощь пришел не Фролов.
Сначала я услышала звук. Мощный раскатистый рокот, гневный до мурашек по телу. Он разом заглушил и лес, и реку, и шуршание черных нитей. По миру хлестнуло оголенным кабелем, все вокруг заискрило и замигало: фонари, свет в окрестных домах, трехцветные глаза светофоров.
Я повернула голову и увидела фигуру в кожаной куртке, длинные темные волосы и пять огненных плетей нотного стана, полоснувших по рвущимся к добыче теням.
– Довольно! – спокойно приказал Воронцов. То ли нам, то ли неведомой твари.
Вода закипела, корни обуглились, нити издали отвратительный запах сожженной гниющей плоти.
Обухов тотчас подскочил ко мне, не сводящей глаз с мрачного Грига, подхватил под мышки, вернул на байк. Ударил ногой по кикстартеру, заводя безотказный мотор.
Воронцов оглянулся, кивнул курсанту. Движением бровей приказал уезжать.
Я хотела к нему, рвалась обратно, но Григ снова взмахнул рукой. Его нотный хлыст зацепил дорогу, та вспыхнула двумя рядами огней, будто взлетная полоса. Данила прибавил газу, взял разгон по скользкой поверхности, байк буквально взлетел над асфальтом, стартовал в звездное небо, опираясь на магию Грига.
Мы перемахнули Сущевский Вал и оказались в Марьиной Роще, под прикрытием адской карусели огней, электрического цунами, вставшего могучей волной над развязкой.
А вдалеке, за световым потоком, продолжали хлестать по неведомым тварям пять полос нотного стана. Григ сочинял для убийц Элен краткий и страшный реквием, только я его уже не расслышала.
Едва мы очутились в Марьиной Роще и снова коснулись дороги, я дернулась в объятьях курсанта и потеряла сознание.
– Петр Иванович, разрешите? – Василевский, преданный секретарь-болванка, замер на пороге полутемного зала.
Кондашов, не оборачиваясь, дернул бровями, но Васильев уловил колебания воздуха и прочел в них согласие господина. Дозволение на проход в кабинет и краткий доклад по существу.
После безумного штурма Бюро, на который его толкнул то ли голод, то ли неумение признавать поражение, Петр Иванович предпочитал одиночество.
Подчиненные думали, что он злится. Строит планы пламенной мести, так сказать копит дерьмо, чтобы ответно залить Бюро, от подвалов до купола крыши.
Жаль разочаровывать Дом Иллюзий, предвкушавший кровавые разборки с агентством, но глава Старшего Дома держал эмоции под контролем. В ту ночь он сражался не с агентством «Брюс», а с Григорием Воронцовым, пытался поставить на место мальчишку, в гневе не осознав, что чародел сдал добычу Бюро и отошел в сторонку. Свел в бою двух злейших врагов и наслаждался зрелищем. Ах, Петр Иванович, так глупо подставился, аж самому забавно!
Теперь Кондашов просто ждал и анализировал факты. Он предчувствовал сердцем зверя, что надвигается катаклизм. Череда неотвратимых бедствий, что навсегда изменит Москву. Кондашов был политиком и бизнесменом, знал, как греть руки на руинах страны, выковыривать из пожарища ценности, а затем путать след и уходить от ответа.
Он помнил исподние войны, как чистили Москву от заезжих, отстаивая права Домов и исконные территории. Не хотелось повтора до нервного тика.
Кто-то пытался сорвать договор. Кондашов, заливая злость коньяком, поднесенным кланом Горной гряды, побеседовал с главой Субаш, дотянувшись паутиной до канала связи. Выслушал, что узнал старый хрыч. Свел воедино все странности свадьбы. Записку, присланную Тамаре, ее поспешное бегство от возможного гнева старшего брата. Эффектное появление Грига, которого заставили играть на гитаре.
То, что любимой племяннице испортили брачную ночь, вызывало у Кондашова изжогу. Клара шипела и истерила, грозила немедленно подать на развод, если ей не выдадут автора шутки, чтобы сладостно мучить в подвалах, отрезая каждую ночь по кусочку. Не давала покоя дядюшке, высасывая голубую кровь.
Увы, единственную улику забрал все тот же Григ Воронцов. Прихватил и письмо, и конверт. А после выходки в «Ленинградской» Воронцов был последним исподом, с которым Кондашов стал бы общаться. Увести с семейного алтаря уже распятую жертву – дурной тон даже для Грига, главного беспредельщика Субаш.
Кондашов пытался понять и принять свою тягу к похищенной Григом скрипачке. Казалось бы, увезли из-под носа, порядком раздразнив аппетит, – да и черт с ней! Мало ли в столице вкусной еды?
Но душу царапало до крови. Трепало самолюбие, кромсало в клочья. И все чудилось то сокровенное, сладкое, что показывал Але в иллюзиях! Так трясло, аж слюной исходил!
Извращенная любовь на старости лет? Проросшее вдруг желание обзавестись семьей? Что-то в ней цепляло до пытки. Остро-сладкое, пряный соус, без которого жизнь вдруг сделалась пресной. Как эта девочка сопротивлялась – сначала в гостинице, потом у кромешников! Неумело, на ощупь, но эффективно!
Когда из шрама на запястье скрипачки вдруг проросли черные розы и хлестнули колючими стеблями… Это было красиво до одури, темная эстетика во плоти. Полный рот слюны и трепет в коленях. Такого лет сто уже не было. А может, все сто пятьдесят.
Василевский терпеливо стоял за спиной, дожидаясь внимания господина.
Славная болванка, с понятием. Личный подарок Матвея Гордона, виртуоза марионеток. Дом Манекенов умел творить слуг. А еще покорных рабов, пригодных и в шахтах, и в офисе, и на шелковых простынях.
Глава клана вздохнул, сосредоточился. Вскинул руку, выстреливая из ладони пушистым клубком паутины. Та упала на голову секретаря, оплела, проникла через ноздри и уши, через рот и глазницы напрямую в мозг, подключаясь к нейронным связям. Петр Иванович смог увидеть – без ненужных и ненадежных слов – все, что хотел сообщить секретарь. Словно скачал информацию с диска.
Нападение на скрипачку. Незнакомые исподние тени. Лярва с вырванным сердцем. И бесподобный Григорий, хлещущий энергией как бичом. До чего эффектное зрелище, никакой кинотеатр не нужен! Даже современная графика, что используют в фэнтезийных фильмах, не раскроет во всех деталях, на что способен разгневанный Григ.
Это не просто удар по инцам. Предупреждение Кондашову. Девочка все еще под защитой. А ведь не скажешь, что этот айсберг способен биться за женщину!
Любопытная деталь, и приятная. Всегда полезно узнать, что у противника есть свои слабости – тоненькие ниточки, из которых в будущем можно сплести паутину.
Петр Иванович сел за стол, зажег свечи, достал из верхнего ящика лист бумаги, перо и чернильницу, расставил и разложил по местам. Даже в век прорывного развития техники и искусственного интеллекта не стоит отказываться от привычек. Ноутбуки, компьютеры, телефоны. А лучше думается при свечах.
К тому же чертов прогресс сыграл злую шутку с Изнанкой. Снова выделил орден Субаш. Кем был бы Григ в девятнадцатом веке? Никому не известным дворянчиком, офицеришкой на побегушках, знаменитым лишь именем предка. А теперь – везде электричество! Всюду его власть и сила! Ну а мы по старинке, неторопливо, своим умом, не искусственным.
При свечах надежней и жить, и не жить. Не то что думать о важных вещах.
Кто гонялся за неугомонной скрипачкой? Кому она так приглянулась? А лярва? Ее-то за что доконали? Неужели пыталась спасти подругу?
Поди разбери женское сердце. Наделают гадостей ближнему, а после защищают до кровавой пены. Будто желание навредить ставит тавро на жертву. А где тавро, там и забота, кто же отдаст скотину волкам! Ведь Элен не хотела уступать скрипачку, пришлось и подмаслить, и пригрозить. Материнские кости поднять, прикопать на спокойном кладбище, где сторожа подобрее.
А чем все закончилось? Пустотой. Вырванным из-под ребер сердцем, причем без всяких литературных аллюзий.
Прелестная картинка сложилась. Кондашов знал только одну исподку, рвущую сердца из груди. Да и Воронцов побуянил, обесточил половину района, а убивать никого не стал. До чего занимательно жить!
Тени, что гнались за скрипачкой, тоже изумляли сверх меры. Они не были материальны. Скорее отражения или призраки. Сильные некогда твари, вызванные талисманами. Или короче – инцы. Их способности заставляли задуматься. Потому что в мегаполисе вроде Москвы давно уже не встречались исподы, творящие чары из природных явлений. А тут – корни, вода, черные водоросли. Натуральный продукт, без примесей, без использования электричества, людских пороков или страстей. Чистый воздух без угарного газа. Снова понаехала лимита!
Или кто-то сделал рейд по провинции, захватил ду́шицы неупокоенные в местах скопления силы, насобирал в лукошко способных инцов по глухим таежным лесам. А теперь отправляет на дело, не опасаясь быть узнанным.
Но все-таки… Что-то еще. Цепляет иголкой разум, не позволяет расслабиться. Чиркает перо по листу, выводит загогулины, черточки, точки. Потрескивают восковые свечи, пахнет горелыми спичками. Покой, тишина в самом центре столицы, высоко-высоко над Москвой-рекой. Вспышка света от сквозняка, как случайное озарение…
Непристойная ругань Клары в дверях, взрывающая уют и покой.
– Дядя, какого вампира! Не офис – сплошные ловушки!
– Заходи, – поманил ее Кондашов, отвлекаясь от рисования. – В этот раз ты явилась кстати.
Клара фыркнула, плюхнулась в кресло, задирая на стол длинные ноги в кружевных чулочках до середины бедра. Сапоги на шнуровке столкнули бумаги, разложенные в аккуратные стопки. Белая прядь упала на щеку, перемазанную театральным гримом. Ну просто утренник в детском саду. Подумаешь, вызов режиму!
– Что еще? – вздохнул Кондашов.
– Мне не нравится этот муж! – оправила юбку Кларисса, прикрывая алые подвязки на бедрах. – Выбери для меня другого, заклинаю изнаночной стороной!
Петр Иванович не стал отвечать. Мишка Гордон, конечно, не принц и не ангел и проигрывает Кларе в силе исподней, но красивый, любящий, умный. Будущий родовой глава. И болванки делает неплохие, у парнишки талант к построению связей.
– Другим можно по любви, а мне нельзя? – капризно надулась Кларисса, пиная со стола пресс-папье.
– Тамаре? – Петр Иванович ввернул в разговор нужное имя. – Хочешь, как она, скрываться в глубинке, спасаясь от злобного брата?
– Не хочу, – окрысилась Клара. – У меня нет брата, хвала Изнанке.
Кондашов так мечтал о свадьбе, думал, церемония успокоит бунтарку. Куда там, стало еще сложнее. Стоило немного пожить с Михаилом, вырвавшись из-под строгой опеки, и племянница забила копытом, требуя свободы во всем.
– Слышала, твой кусочек торта пытается скушать кто-то еще? – мстительно ковырнула Кларисса. – Гоняется за ней по Москве, не замечая кромешников? Хочешь, приведу ее, дядя? Добуду тебе скрипачку, почищу, на блюдечко положу. Наплодишь с ней наследных тварей, переженишь, как карты лягут. А мне дозволь жить по-своему!
– С Григом, что ли? – ответно уколол Кондашов. – Так твой ненаглядный сорвался с катушек, носится по столице на байке и следит, чтобы лакомый кусочек со свадьбы никто не скушал вместо него.
Кларисса снова скривилась, будто выпила отвар мухоморов. Брякнула по полировке столешницы ногтями со стальным маникюром.
– Ну и черт с ним, запал на дешевку. За этой лабушкой подбирать не стану.
Потом улыбнулась куда-то в пространство.
– Хочу изменить прическу. И готика надоела. Мне Тами подсказала дельную мысль: сейчас в моде бойфренды с Востока! Ее новый парень – кореец, прикинь, подцепила чувака на концерте. Поет в каком-то бойз-бенде, у них это кей-поп называется. Попа, кстати, что надо, и все остальное… Там еще восемь красавцев осталось, можно составить гарем. Азиатское фэнтези рулит, я уже заказала подборку.
Кларисса всегда была в тренде. А значит, на смену вампирским сагам придут дорамы и аниме. Как сложно быть дядей в современном мире, полном неисчислимых соблазнов! Бедный Мишка, ждут тебя катаклизмы. А ты только привык к черной помаде! Интересно, когда придет мода на домоседов и парней-подкаблучников?
Кондашов смотрел на Клариссу и складывал в уме новый ворох задач так, как любил, в аккуратные стопки. Проверить корейский бойз-бенд, каждого кандидата. И еще любовника Воронцовой пробить по базам Изнанки. Кто до беспамятства очаровал милую сердцеедку Тамару? Кто так выбесил ее несравненного братца?
Азиатский след проявлялся, как проявляются детали на пленке, брошенной в нужный раствор. Позитив – негатив. Спасибо, Кларисса. В кои веки твоя болтовня полезна.
Инцы, служившие, предположительно, Тами, могли быть отловлены в дикой Азии. Силы природы против сил города, Восток против Запада, снова.
Клара продолжала вещать об искусстве, напрочь забыв о цели визита, а Кондашов изучал рисунок, созданный подсознанием. Небольшой лист бумаги на рабочем столе был покрыт завитками и росчерками, слишком сильно похожими на иероглифы. Казалось, еще немного – и Петр Иванович их прочтет, но значки ускользали, прятали смысл, складывались в новые символы.
Воздух напитывался пряным ветром, летящим в Москву с востока.
Кондашов щелчком пальцев позвал Василевского и велел собрать представителей кланов в банкетном зале отеля «Пекин».
Со сталинских времен в экзотичном «Пекине» останавливались исподы Востока, именитые заклинатели, представители школ и диаспор, приезжавшие с дарами к Вождю. Вот заодно и проверим, кто поселился в отеле. Кто понаехал на этот раз и атакует столицу, забыв прежние договоры.
Море было соленым и теплым. Таким ослепительно-синим, будто небо случайно проткнули иголкой, оно протекло и растворилось в воде. Пахло магнолией и можжевельником. Темными густыми мазками расчерчивали пейзаж кипарисы.
Мы с Элен стояли в двух шагах от обрыва и смотрели то вдаль, то на волны внизу.
– Когда боги хотят наказать, они делают нас слепыми, – с горечью упрекнула Элен, чуть подталкивая меня вперед. – Я хотела жить, понимаешь, Алька?
Я кивнула, а она рассмеялась каким-то холодным озлобленным смехом.
– Что ты можешь понимать, овечья душа? Всепрощающая и всеблагая! Я согласилась на фарс со свадьбой, чтобы познакомиться с Тами. Я ждала ее, подругу невесты, как ждут чуда в новогоднюю ночь. Тебя предала, себя предала, уступила гостиницу Кондашову. Все ради знакомства с Григом! Единственным, кто мог бы спасти, вытащить из этого ада. И чего добилась? Поссорилась с ним! Не узнала Воронцова, правда, забавно?
– Григ способен тебя излечить? – Я не верила в целительский талант Воронцова, но все равно задохнулась надеждой. – Почему ты сразу не сказала, Элен?
Ленка посмотрела со знакомым прищуром.
– Есть вещичка, которая ему – позарез. Один маленький артефакт, утерянный когда-то орденом Субаш. Компонент исцеляющего ритуала, который спасет Тамару. А уж ради прекрасной Тами Григ совершит невозможное. Знаешь, самоотверженность Грига давно стала шуткой в исподних кругах. Сальной такой, лоснящейся. Будто он любит Тамару далеко не братской любовью. Оттого не замечает прочих красавиц. Оттого ненавидит ухажеров сестры. Я могла бы заключить договор и получить пусть не прежнюю жизнь, но богатство, защиту и статус. Если б не ты, дорогая.
Море лизало прибрежные скалы, как щенок лижет руки хозяина. Ластилось и виляло хвостом. Обнажало клыки подводных камней в ожидании свежего лакомства.
Элен снова подтолкнула меня к обрыву. На один незаметный, крохотный шаг.
– Ленка, я знаю, где искать Грига! Еще не поздно заключить договор, мы все исправим, сестренка!
Я впервые ее так назвала. Искренне, от души. Потому что любила всем сердцем, словно родную сестру, единственную близкую душу, способную принять мои слабости, не осудить за них, но помочь!
Элен скривилась и цыкнула зубом, будто съела что-то нестерпимо горькое.
– В том-то и дело, что поздно. Вещицу я упустила. Она даже не у тебя. Видишь ли, она – в тебе! Достать ее можно единственным способом: провести ритуал изъятия сердца.
– Ты же сама отдала амулет! Вскрыла меня, как консервную банку!
– Ошиблась, но кто же знал. Столько лет носила звезду, и она была твердой, как лед. А ты впитала ее, будто крем.
Еще шаг под напором ладони.
– Однажды они до тебя доберутся, Воронцов и его ненаглядная. Однажды предъявят счет, и Григ вырвет у тебя из-под ребер сердце, как вырвали его у меня. Вот тогда мы вновь встретимся, Аля. Здесь, у синего моря забвения. Но захочу ли я столько ждать?
Только теперь я заметила, что в груди у Элен дыра и платье залито темной кровью, мертво-сизой, неприятной на вид. Из-под ткани прорываются обломки ребер, скалятся щербатой улыбкой. А в воздухе остро пахнет грозой, и звуки вокруг потеряли гармонию.
Из моих ушей и ноздрей тонкими струйками стекло серебро, что-то загорелось внутри, засаднило, согнуло в приступе кашля.
Из синего-синего моря, из влажной искристой глубины, вдруг вынырнул изящный блондин с ослепительно-голубыми глазами, взлетел над водой, заспешил к обрыву и протянул руки к Элен.
– Вот и ты, моя королева! Как долго я ждал! Принесла звезду?
Ленка лукаво улыбнулась в ответ и пнула меня ногой, заставляя шатнуться к самому краю – угощеньем былому любовнику. Засохшим куском пресловутого торта, с которым никак не могла расстаться.
В этом был ее мерзкий план: заставить меня бросить дом и друзей, променять талант и мечты на убогую халтуру за рюмку вина. Сломать без жалости, без сантиментов. Заманить на черноморское побережье, в то самое место, где встретилась с суженым. Доставить ему и звезду, и пищу.
Блондин, прекрасный и светлый, как пар над водой в предрассветный час, смотрел на Элен с обожанием. Жертва возложена на алтарь, свечи зажжены, ножи заточены.
Но я уже не была едой.
Из запястья прорастали колючие стебли, а в жилах струился серебром амулет, расплавившийся в жаркой крови. О такую, как я, обломают зубы исподы покруче двух мерзких лярв, больше ни на что не способных!
И все же было противно и больно от того, что даже в посмертии Ленка меня предала. Она просто хотела выжить и не видела другого пути. Изувечила нашу дружбу, вывернула меня наизнанку, но как же легко себя оправдала! Так горько, что слюна становится ядом и проедает нутро!
Я зажмурилась и плюнула в Ленку, возвращая подаренную отраву. Лярва зашипела от боли и злости, а я ударила подругу детства, хлестнула стеблями в тот самый миг, когда закатное солнце рухнуло в бездну воды. Его свет излился багряной кровью под ноги обольстительному исподу, зависшему над поверхностью моря. Небо нахмурилось, потемнело, окрасилось в тотал блек. Мгновение – и обрыв перед нами, и море внизу, и штрихи кипарисов сбрызнуло соком взошедшей луны, едким, густым, лимонным.
Вода под блондином вдруг всколыхнулась, зазвенела виртуозным стаккато звезд. Мелькнула спина неведомой твари, длинной сверкающей чешуей, с гибким хребтом, украшенным гребнем.
«Морской змей? Или дракон? – удивилась я, упираясь ногами в острые камни обрыва. – Откуда бы в наших морях?»
В памяти всплыл, как медуза со дна, солнечный день на Поклонной горе. Лешка, тычущий указательным пальцем в фигуру мощного змея, порубленного, как колбаса. «Зачем Георгий Победоносец, – смеется захмелевший от пива Лешка, – издевается над трупом дракона? Зверь валяется без башки, а в него тычут палкой и топчут копытами! Между прочим, реликтовый вид. О, гляди какой птеродактиль!»
В Лешкиных словах был здравый смысл, но жгучий стыд за его поведение приглушал доводы разума. Нельзя так вести себя в парке Победы!
А теперь невероятная масса воды закручивалась в водоворот, множащий лунные искры, ранившие испода-лярву осколками внеземных витражей. И стучало в голове: дракон! Все говорят, что святой Георгий в древности победил дракона! Но на многих иконах монстр – с гибким чешуйчатым телом, свитым в тугие кольца. Опасный летающий змей, от которого спасали Москву. Не его ли потомок в данный момент взбивает море в соленую пену?
Из воды поднялись острые струи, пронзили насквозь тело блондина – шею, легкие, печень и сердце. Закричали в унисон сразу двое: испод – от боли, Элен – от ужаса. А потом их, как пятна, отстирали с Изнанки. Насовсем. Без права перерождения.
Снова запахло магнолией, кипарисами и можжевельником. Оглушили треском цикады, звезды проступили на нотном стане, зарождая мелодию космоса.
Все будет так, как и должно было быть. Даже если будет наоборот.
Не жалей о подруге, она давно умерла, а оболочка сгнила и распалась. Прах к праху, гниль к гнили – таков исход.
– Вкус-с-сно! – услышала я легкий шелест, не ушами, а внутренним исподним слухом, к которому привыкла с детства. – С-с-сладкие твари, с-с-сочные. Обожаю души с гнильцой!
Над поверхностью помрачневшего моря проявилась рогатая голова, зашевелила ноздрями, втягивая влажный соленый воздух. Дракон вынырнул из глубины, поднялся вертикально над хлестнувшими волнами, слегка изгибаясь могучим телом. Посмотрел на меня глазами-звездами, пригвоздил к месту кратким взмахом ресниц.
Он был утонченно красив, привораживал извивами тела, заплетал кольцами длинный хвост, увенчанный костяной пикой, острой, словно клинок. Нефритовая чешуя на брюхе сменялась антрацитовой ближе к хребту, вбирала в себя лунный свет и рождала зеленоватые всполохи. Я упала на колени перед драконом и утонула в волшебной музыке, порожденной его полетом, переплетением черных колец, ровным стуком звериного сердца, гулом крови под чешуей. Смотрела в пылающие глаза и блуждала средь звезд, обернувшись кометой.
– Вот оно что, интерес-с-сно, – вновь послышалось в шуме прибоя. – Так далеко и так близко, придется ждать полной с-с-силы! Ты звенишь, как бяньцин, и течешь серебром, но не ты нужна мне, глупая девочка, верящая в добро. Мне нужны вос-с-семь звезд. Я с-с-спас твою жизнь, теперь ты в долгу. С-с-сумеешь собрать все час-с-сти?
Черные розы вопреки моей воле угрожающе метнулись навстречу дракону и сгорели в лимонном пламени круглой и едкой луны. Дракон не заметил жалкой попытки освободить сознание.
– Я чувствую с-с-сталь. Бетон. И с-с-свист ветра под облаками. С-с-спасибо за подс-с-сказку, дитя. Возвращайс-с-ся в клетку под толщей земли. Я приду за тобой в финале.
Невероятный зверь улыбнулся, взмахнул усами, закрутился спиралью и нырнул в прохладную глубину, в переплетение бликов и волн.
Меня вырвало серебром и пеплом, оставшимся от стеблей.
Закрутило в вихре, швырнуло на нары в подземной тюрьме Бюро. Такие привычные жесткие нары, прям-таки дом родной, а не камера.
– Командор, Аля очнулась! – услышала я голос Данила. – Как себя чувствуешь, цветочек аленький?
С минуту я пыталась настроиться, прежде чем поняла: цветочек аленький – это я. Поздравляю, Данила Обухов, так мое имя никто не коверкал, ты безоговорочный лидер!
– Вы схватили убийцу Элен? – спросила я вместо приветствия.
Обухов жестом пригласил на выход.
Я помнила все, что случилось вчера. Как погибла Ленка – театрально, на сцене! Как Данила спас от неведомой жути. Помнила Грига и полет над шоссе. А еще – допрос с пристрастием от Фролова. Я требовала у командора Бюро немедленно разыскать убийцу и расстрелять без суда! Я жаждала крови той мерзкой твари, хотела спустить ее капля за каплей, иссушить, а потом разорвать на клочки!
– Голубушка, и это все из-за лярвы? – уныло отбивался Фролов. – Конечно, мы будем искать, нам гастролеры в Москве не нужны. Во время погони на Садовом кольце пострадали десятки простых людей, незнакомых с исподним миром. Это требует разбирательства. Что же до лярвы…
– Она Элен! – Меня колотило, будто схватилась за электрический кабель. – Чем вы лучше нее? Колдовать умеете? Не так часто жрете людей? Так знайте: сама отыщу убийцу. И разберусь с ним без вашей помощи. Я отомщу за подругу!
Даня картинно прочистил ухо. Командор не снизошел до демонстрации чувств, лишь едва заметно пожал плечами.
Мне казалось, они уже сделали выводы, но со мной обсуждать не хотели. У Бюро ведь свои резоны, им выгоднее поторговать информацией, кого-то прижать, чтобы сидели смирно, кого-то выдворить из столицы. По-тихому, без кровавых разборок. Подумаешь, лярве вырвали сердце!
А когда я стала дерзить, разбила любимую чашку Фролова и пинком сломала ножку стола, меня от греха повязали и сунули в клятый подвал, предварительно заткнув рот конфетой. Усыпляющий «Мишка на Севере» подействовал безотказно. Вот только сон приснился такой, что лучше бы мне вообще не спать.
В кабинете кроме Фролова обнаружился помятый Патрик: он колдовал над сломанной ножкой, неумело орудуя молотком. Людмила сидела в углу на диване и листала какой-то журнал, с брезгливым видом наблюдая за Патриком и изредка подавая советы. Фролов прихлебывал чай и жевал бутерброд с колбасой. Идиллия!
Никто не хотел бегать по городу в поисках неведомого маньяка. Всем плевать на гибель Элен! Ничего, я вернусь в МГУ и отыщу там Грига. Он дрался с прислужниками черной твари, значит, сумеет найти ее и…
– Аля, голубушка, хватит мечтать. – Фролов отложил нехитрый завтрак и вприщур посмотрел на меня. – У нас есть гипотезы без доказательств. У Элен, – тут он скривился и выделил голосом имя подруги, – вырвали сердце в ритуальном круге, что уже дает неплохую зацепку. Но в этом, дражайшая Аля, ваша беда и наша проблема.
– Потому что сердца вырывает Тамара? – Я вспомнила сон и слова Элен, не только про сердце, про Грига тоже, весь этот гадкий бред про излишнюю любовь брата к сестре.
– Аля, радость, вы меня удивляете. Ничего от вас не утаишь. Понимаете, милая барышня, у каждого в этом непрочном мире есть небольшое хобби. Тами не исключение.
Я опустила голову и села рядом с Людмилой. Вчера умолчала про амулет, который искала тварь, а сегодня узнала, что серебро – компонент лекарства для Тами. Но звезды больше не было, растворилась в крови. Был ли смысл сообщать о ней в Бюро Кромки?
– Самое печальное, государыня Аля, – продолжал издеваться Фролов, – что Григ Воронцов не поможет, как мечтается вашей душе. Он так геройски вчера сражался, только припозднился, правда, голубушка? За вами охотились, могли убить, а он не спешил на подмогу. Знаете почему? Патрули кромешников показали, что сначала Григ примчался в театр. Изучил следы на летней веранде. И стер знаки, все до единого! Уничтожил улики еще до того, как Обухов отправил в «Фиону» зачистку! А потом отказался давать показания, в крайне оскорбительном тоне послав меня лично по неблизкому адресу. Стар я, моя драгоценная, в такие-то дали ходить!
Я таращилась на командора, хлопая ресницами как заведенная, а Вадим Никанорович пил чаек.
– Не спешите с праведной местью, вам не справиться с орденом Субаш. Не марайте белые рученьки. Предоставьте кромешникам битвы с исподами, в конце концов, это наша работа. Но непременно поведайте, Аля, откуда узнали про сердцеедку.
Я проморгалась и села обратно под сочувственным взглядом Людмилы.
– Чаю хочешь? – спросила она, обмахивая меня журналом. – Я нормальный сделаю, не отравлю. Или сама завари пакетик.
Мысли путались в голове, сталкивались, разлетались. Броуновское движение в абсолютно пустой черепушке, гулкое эхо там, где еще недавно был мозг. Я кивнула Людмиле, мол, ей доверяю. Зябко съежилась под взглядом Фролова, морозным и подозрительным.
– Элен рассказала во сне. Про Тамару.
– Хорошая подруга, – одобрил Фролов. – Подставила, а после покаялась. Вы поболтали – и все, дорогуша? Не томите, мы ждем подробностей, с пафосом и слезами, с отпущением всех грехов…
– Нет, – опять разозлилась я и швырнула в командора стопкой журналов. Они разлетелись по всему кабинету, к явному огорчению Людмилы. – Прощания не получилось. Потому что из моря вылез дракон и съел Элен вместе с подельником.
– В смысле «дракон»? – буркнул Патрик, в изумлении доломав молотком многострадальную ножку стола.
– В прямом, – отчеканила я. – Длинный, узкий, чешуйчатый. С рогами, усами, короткими лапами. Изумительно красивый при свете луны. Такой же наглый, как вы. Сказал, я должна за спасение, но за мной он прискачет в финале.
– Цвет? – хрипло спросил командор, поперхнувшись крошками бутерброда.
– Антрацитово-черный, – отчеканила я. И с болезненной радостью оценила, с какой скоростью исчезают все краски с лица Вадима Никаноровича.
Люсьен разбила очередную чашку. Обухов матюгнулся в сердцах. Патрик стукнул себя по лбу, забыв, что в руке молоток.
Черный дракон прилетел в Москву.
Дракон скорби, гнева и мести.