Только тогда, когда Пётр закрыл за собой дверь кабинета завотделением поликлиники, Владимир Прокофьевич, ласково глядя в испуганные глаза Нины, задал Нине сакраментальный вопрос:

– Ваш бывший любовник сильно закладывал за воротник?

Ошалевшая от такого неожиданного, отчасти жёсткого вопроса о бывшем любовнике, обращённом к бывшей любовнице, возможно потакавшей его вредным привычкам, промямлила:

– Не без этого… У него в семье все поддавали, и поддают… Как все, впрочем, во временах нестабильности, несправедливости, социального расслоения, вопиющего неравенства верхов и низов…

– О его семье ещё поговорим. Конкретно, сильно пил. Когда устроил драку на мосту, был сильно пьяным?

Нина с тревогой смотрела то на Владимира Прокофьевича, задававшего жёсткие прямые вопросы, без околичностей, то на Владимира Глебовича, и сказала с затаённой горечью в голосе:

– Выпивал, но не злоупотреблял. Не напивался, это точно. Я же не допустила бы пьяного зачатия, поймите меня правильно. Не хватало ещё, чтобы неродившийся ребёнок в чреве матери страдал от пьяного родителя, тем более, алкоголика.

– А на встречу с вами, Нина, и Петром на мостике через озеро у стен монастыря, Борис пришёл пьяным? – спросил Владимир Глебович и уточнил. – Говорите, как есть, это важно не только для нас, но и для следствия.

– Понимаю, – вздрогнула, словно от чего-то угнетавшего её очнулась побледневшая Нина. – Они все втроём пришли пьяными, ну, не в стельку, в хлам, но сильно поддавшими. Они с самого начала были настроены на драку у моста, ведь пьяному море по колено…

– Возможно, и по колено, – усмехнулся Владимир Прокофьевич, пусть так. – В сухой остаток запишем: погибший был сильно пьяным в момент драки, которую учинил с такими же пьяными отморозками. Втроём одного по пьяни легче бить, сначала вырубить, а потом ногами топтать, по рёбрам прохаживаться…

– Но ведь он стихи сочинил, – бросила в сердцах, как бы в оправдание бывшего любовника, Нина уже погромче, на выдохе отчаяния. – Он же был поэтом, каким не есть поэтом… Пусть без амбиций, но стихотворцем… Когда люди влюбляются, то они стихи часто пишут… Он для меня сочинял стихи, хотя признался, что до нашей встречи он стихов не писал…

– А вы, не знали того, что многие поэты пишут стихи в состоянии изменённого сознания, – парировал Владимир Глебович, – алкоголем и тяжёлым или лёгким наркотиком. Наркотиками – слышите? Борис наркотиками не баловался?

– Наркотикам он точно не баловался, – твёрдо у уверенно сказала Нина, – он из простой рабочей семьи. Таким наркотики не по карману, им на водку не хватает… Помните, у Высоцкого: «У них денег куры не клюют, ну а нам на водку не хватает». В его семье культ Высоцкого, крутили плёнки и пластинки его постоянно… – Она горько усмехнулась. – Под водку, по праздникам под коньяк.

– Теперь о его семье. Как вы рассказали его семье о гибели Бориса, вспомните, важны все детали. – Владимир Глебович внимательно и пристально глядел в глаза Нине. – Я потом поясню, почему важны все, абсолютно все детали.

Нина тряхнула головой с распущенными русыми волосами, смахнула набежавшие на синие глаза бисеринки слезинок, как она сдуру, под впечатлением гибели Бориса, потрясённая и выжатая, как лимон, пошла в квартиру бывшего любовника. Осеклась, когда говорила, что хотела по-человечески помянуть ушедшего человека с его родными и близким.

– Я бы только пригубила из рюмки этого марочного армянского коньяка «Арарат». Только губы смочила, вы не осуждайте меня… Просто вспомнила неожиданно, что это был любимый коньяк моего отца давно умершего…

– Что вы, Нина, мы не вправе вас осуждать, продолжайте.

– Я даже не выставила коньяк, когда услышала от его родной тётки или матери, что ли, это не важно… – Нина сконфуженно решилась поделиться своим историческим открытием «простоты хуже воровства» простого рабочего сословия. – Мне сказали чуть ли не с порога: «Бог дал, бог взял» и баста.

– В семье Бориса знали, что девушка его беременна от него?

– Вряд ли, – вздохнула Нина. – Борис сам издевательски намекнул, мол, моя беременность не «от того ли парня». Это когда я впервые сказала о том, что у меня будет ребёнок от него. Я же из чисто женской мести устроила свидание с Петром, пригласила на экскурсию в Новодевичий монастырь, в котором ни разу не была, мелу прочим. Сдуру мстительно сболтнула от том Борису, раз он гнусно намекает на то, что я беременна, возможно, от того парня. Я уже твёрдо решила, что оставлю ребёнка, испытаю чувство материнства, когда сказала матери своей, что у меня будет ребёнок от Бориса. Даже не пригубила коньяка, бутылку которого принесла домой, даже матери компанию не составила, потому что была потрясенной в прострации…

– От гибели Бориса?

– Не только от жуткой гибели, на моих глазах, но и от простых жестоких слов родных и близких погибшего – бог дал, бог взял… По глазам их вдруг прочитала: одни хлопоты только с дорогими похоронами покойника, разорение скудного семейного бюджета от них…

Нина всхлипнула, но её тут же по-хорошему ласково успокоил Владимир Прокофьевич:

– А вот плакать не надо, ни в коем случае. Вы же, Нина, собираетесь стать мамой, уже похвально…

– …Да уж, похвально, перебила Владимира Прокофьевича Нина. – Нечем хвастаться-то…

– Уже хорошо, что ваша мама знает, что вы собираетесь стать молодой мамой, решившейся впервые рожать и подарить жизнь своему ребёнку. – успокоил Нину Владимир Глебович. – Подарить новую жизнь – это прекрасно, радоваться надо, а не печалиться. Помните о подарке новой жизни, даре жизни, и все ваши потрясения, мрачные думы, горечи сойдут на нет…

– Вашими бы устами да мёд пить, – сказала, тяжко вздохнув, Нина, рассердившись на профессора за его излишний пафос в велеречивых словах, но сказанных от души, бе скрытого лукавства, но тут же спохватилась. – Извините меня, профессор, моя ирония и сердитость на всех и все трагические обстоятельства в моём положении неуместна.

– Почему же вы сердитесь? – как можно мягче сказал Владимир Глебович. – Дело житейское, когда вам, не подумав сказали: бог дал, бог взял. Они бы трижды подумали, что говорить невесте, ставшей в один миг невестой вдовой… Они же не знали о вашей беременности…

– Конечно, нет… Просто девушка Бориса… Может знали от него, что моя мама против наших отношений и против нашей свадьбы в обозримой перспективе… А тут нежелательная беременность – вряд ли это могло обрадовать кого из родичей Бориса тогда, не знаю…

Затянувшуюся паузу в разговоре прервал Владимир Прокофьевич, сказал задумчиво:

– Надеюсь, мы с коллегой избавили вас, Нина, от навалившегося ужаса душевного потрясения. Вы уже способны взять себя в руки и мыслить трезво, рационально.

– Как это, Владимир Прокофьевич?

– А так, Нина, надо, чтобы в семье погибшего узнали о вашей беременности. Это, во-первых. Далее, пока суть да дело с похоронами, вам необходимо пройти оперативную процедуру идентификации: взять ДНК-анализ с останков погибшего Бориса, чтобы затем сличить с ДНК-плода и потом…

– Но разве можно узнать ДНК плода?

– В принципе, всё можно осуществить на стадии вашей беременности… Но на ранней стадии до рождения ребёнка это потребует значительных затрат, таких значительных, которые оплатить вашей семье и семье Бориса будет крайне затруднительно… Но и это решаемо… Необходимо взять анализ ДНК клеток трупа, причём оперативно, ваши собственные ДНК… Полиция, получив наши все заявления по поводу гибели Бориса, поспособствует этому. Более того, насущная необходимость розыска преступников, сбивших Бориса, а это не только преступница, наехавшая на несчастного Бориса, но и особи, участвовавшие в скоростной гонке смерти на дорогих иномарках. С них со всех можно будет взыскать материально по полной программе… Вы это сообщите, как можно скорей, так сказать, простой рабочей семье, которую просто будет без всякой задней мысли «заинтересовать материально».

– Понятно, – качнула удовлетворённо русой головой Нина. – Это простые рабочие люди схватят на лету: наказать материально сильных мира сего, богатеньких, отнявших у них кормильца. Здесь и на сложный анализ ДНК плода с лихвой хватит и пожизненные алименты богатых отпрысков сильных мира сего.

– Как я вижу, вы, Нина, готовы, к решительным действиям, не так ли? В вашей голове уже созрел план контактов с семьёй погибшего Бориса?

– Всё правильно…

– На что хотите пожаловаться в другом личном плане своих психических, душевных недомоганий?

– Я же не душевнобольная! Стресс мой, напряжение нервное от потрясения сняты вами по мановению руки. Мне же надо не болеть и прозябать бездарно, а настроиться на борьбу, воодушевиться, чтобы провести оперативно работу по добыче всех необходимых ДНК. Возможно, мне тоже надо подумать о потере кормильца и предъявить счёт мажорам – вы, надеюсь, принимаете мой здоровый цинизм при желании выиграть войну с презренными убийцами и поругателями?

– Позовите Петра, нам с ним надо поговорить серьёзно по-мужски, но конфиденциально. – Сказал Владимир Прокофьевич твёрдым строгим голосом. – Не надо педалировать на опьянение пострадавшего Бориса, пусть следствие само докапывается до всего, что нужно при анализе наезда преступницы без следов торможения её машины. Только ни в коем случае не подслушивайте у дверей, это в ваших же интересах. Не надо покушаться на добытую случайно тайну преступления, Нина, вы же хотите родить здорового ребёнка от психически здоровой красивой матери, а не от душевнобольной… Кстати, вам любовь поможет в вашей ситуацией, вы с Петром смотритесь очаровательной светлой парой… Успехов, везения и терпения вам без тени тоски уныния, счастья, одним словом…

Она вышла из кабинета с гордо поднятой головой, чтобы позвать туда Петра, и остаться здоровой и оптимистичной девицей. «Лучше здоровый цинизм и исторический оптимизм, чем душевная слякоть и расхлябанность при проигрыше войны не на жизнь, а на смерть с мажорами из золотой обдолбанной молодёжи» – с этой мыслью она пошла искать кофе из близлежащего автомата, чтобы подождать Петра на скамеечке у выхода из поликлиники.

Пётр входил в кабинет завотделением Владимира Прокофьевича, ободренной улыбкой Нины с лучащимися счастьем синими глазами. «Значит, её, голубушку, подлечили словом и делом, избавили от страхов и турбулентностей душевного потрясения, случившегося с ней два дня назад. Как здоровье поправила, нормализовала душевный покой и равновесие психические. Ай, да творцы, инженеры человечьих душ, недаром меня после команды «брэк» в драке с пьяными отморозками победителем признали. Но на дали их порвать в клочья, когда я за Нину готов их был по стенке монастыря размазать…»

Пётр сел на то же самое кресло, когда он был вместе с Ниной при разговоре двое на двое. После светлой улыбки Нины, подаренной ей при его входе в кабинет, он ничего и никого не боялся, был свободен и раскован, готов к самому серьёзному и откровенному разговору по душам.

– Мы пригласили вас, Пётр для очень важной вашей миссии. Только хотелось бы быть уверенным в вас, как потенциальном носителе строго конфиденциальной информации, которой нельзя делиться даже с Ниной, ни с кем… Понимаете?.. Если вы принимаете наше условие о неразглашении тайны, конечно, не государственной, а тайны смерти, убийства или самоубийства Бориса, тогда вы будете посвящены в эту тайну. И вам будут предоставлены некоторые информативные материалы, которые помогут вам выйти на след убийц Бориса…

– Я готов… – сказал Пётр, но в его голосе чувствовалась неуверенность и тревога. – Но ведь полиция… все её оперативники следователи занимаются со вчерашнего дня тем же… поиском убийцы-женщины в иномарке…

– Полиция пока даже не знает кого искать. – Тихо, со скрытым напряжением сказал Владимир Прокофьевич. Полиция пока нашла машину со следами наезда на бампере и на капоте, и всё…

– А почему вы не можете передать конфиденциальные материалы в руки оперативников и следователей?

– Хороший вопрос, Пётр, – улыбнулся и покачал утвердительно головой Владимир Глебович. – А у вас есть уверенность, что те же оперативники и следователи с охотой шустро ринутся на поиски убийц из компании мажоров из «золотой молодёжи» с родителями и родичами государственной элиты? Ведь много соблазнов затормозить эти поиски, слить секретную информацию, полученную нестандартным, нетривиальным способом, заморозить следствие, завести его в тупик. Вы же догадываетесь, как легко развалить дело, не довести его до суда…

– Пошёл уже серьёзный разговор, – тяжело выдохнул Пётр, – видите, я сразу изъявил свою готовность участия в деле для защиты Нины. Теперь, получив разъяснения и предупреждение, выражаю готовность вдвойне. Я знаю, что Нина беременна от Петра… Но она мне нравится… Я был безнадежно влюблён в неё, но только боялся по ложной скромности подойти к ней, хотя бы познакомиться… А Борис времени не терял, однако…

– Только уже нет два дня Бориса, но есть вы, Пётр и Нина. – Владимир Глебович поднял палец и без всякой иронии в голосе пояснил. – Вы на старинном погосте Новодевичьего монастыря прошли тест на психологическую совместимость с любимой девушкой Ниной. Она ведь случайно вас выбрала для первого свидания в стенах обители, и вы…

– …Я, действительно, на руках ходил между памятниками генерала и философа? Как такое могло быть?..

– То есть образное, метафорическое, предположим, сравнение, мол, встали с ног на голову, на руки, но вы просто с Ниной летали на крыльях зарождающейся любви. Так вам понятнее?

– И трижды пролетели на крыльях любви между памятниками? Так что ли, без шуток?

– Какие могут быть шутки, когда крылья любви вовремя превратились в навыки бойца-каратиста, мастера боевых искусств… Вы что до этого преуспевали в этом виде спорта, изнуряли себя многолетними тренировками, чтобы выстоять и победить, получить признание в любви Нины за её защиту от оскорбителей женской чести?..

– Случайно как-то получилось, профессор…

– Только теперь навыки кулачного боя, мастера боевых искусств от вас никуда не улетучатся, эти навыки с вами навечно, и они вам при случае пригодятся в схватках-битвах – моральных и натурных физических – за свою любовь. Только знайте одно: вас никто не заставляет биться за любовь, вы сами добровольно примете статус бойца за неё, как вы приняли сторону добра и защиты Нины от ругателей её чести.

Пётр, чувствуя свободным и уверенным в себе, всё же тяжело дышал, раскраснелся, с тревогой думая о том, во что он ввязался, причём по доброй воле, согласившись на свидание с ветреной красавицей Ниной, к тому же уже беременной, только беременной от покойника. Он немного растерялся: люди за столом не торопились посвящать в некие секретные материалы, связанные со смертью Бориса и защиты Нины.

Он осторожно покашлял, желая обратить на это внимание, и сделал неторопливое движение рукой. Проговорил с заметной грустинкой в севшем голосе:

– Вы хотели посвятить меня в какие-то тайны, связанные с Ниной и Борисом, показать некие секретные материалы…

Выждав глубокую паузу, Владимир Глебович спросил напрямую без всяких околичностей?

– Вам, Пётр, ведь не безразлична Нина – так?

– Не безразлична.

– Вы знаете, что она беременна – так?

– Так. Знаю. И ещё знаю, что Бориса нет в живых.

– Вы любите Нину? Говорите прямо, от вашего ответа зависит, будете вы посвящены в тайну и получите на руки особые секретные материалы для вашего использования по вашей свободной воле.

– Если скажу, что не люблю, то…

– …Вы, Пётр, не будете посвящены в тайну гибели Бориса, бывшего любовника Бориса, разумеется, не получите на руки секретные материалы. – Владимир Глебович мягко улыбнулся т доверительно произнёс. – Свобода вашего выбора в действие, как и свобода воли – выбирайте, Пётр…

Пётр без долгого раздумья ответил с грустным серьёзным выражение лица:

– Я люблю Нину.

– Тогда получите и распишитесь.

– Где расписаться, профессор?

– Метафора относительно мысленной расписки. Шутка. – Профессор протянул Петру флешку и пояснил. – Здесь фотографии женщины, которая осуществила наезд на Бориса и скрылась с места преступления без следов торможения. Она участница скоростной гонки смерти, причём сидела за рулём топлес, по всей видимости, после принятия наркотиков. О ней мало что известно, кроме того, что она имеет имя Инна и приятельствует с неким Игнатом. Мы с этой парой столкнулись с коллегой… – Кивок в сторону завотделением. – …В кафе после подачи дополнительных заявлений в полицию… Всё рядом полиция, монастырь, место гибели Бориса…

– Понятно… У меня нет с собой переходника от флешки к моему смартфону, чтобы посмотреть прямо здесь фотографии преступников…

– Не торопитесь, Пётр, успеете насмотреться неспешно дома. И не делайте ранних выводов. Преступница пока одна, Инна. Игнат всего лишь знакомый Инны. Полиции мы не можем дать эти фото по соображениям боязни утечки. Но ость важная деталь: молодой человек Игнат не только хороший знакомец Инны, но он сосед человека, у которого угнала машину Инна, чтоб участвовать в гонке золотой молодёжи… Вот такие пироги, дорогой Пётр.

С этими словами Владимир Глебович вытянул из пиджака сложенный вчетверо лист бумаги формата А4 и протянул Петру с кратким пояснением:

– Я не поленился распечатать только одно фото этого молодого по имени Игнат. На флэшке множество фотографий сладкой парочки в разных ракурсах.

Пётр повертел лист бумаги и спокойно, без тени удивления и ли испуга сказал:

– Я знаю этого парня… Где-то пересекались… Я найду его и через него выйду на Инну…

– Только не торопитесь и держите нас с Владимиром Прокофьевичем в курсе.

– А полицию?

– Полицию напрягайте вместе с Ниной по поводу свидетелей преступления, участников гонки. Игнат – не участник гонки, он знает только о машине, на которой Инна осуществила наезд, удрала с места преступления и бросила в тёмном переулке.

– А почему не надо торопиться мне?

– Видите ли, молодой человек, не хотелось бы усложнять ситуацию с погребением останков Бориса. Вдруг схваченная быстро преступница, совершившая преступление топлес, с огромной вероятностью под действием наркотиков, с помощью опытных адвокатов будет педалировать на ситуацию с пьяным пешеходом Борисом, попавшим под колёса. О пьяном в стельку, в хлам Борисе знаете вы, Нина, мы, наконец. Но об этом не надо знать преступнице, не затормозившей, удравшей. Пусть полиция докапывается о причастности Инны к наркотикам, а не о причастности Бориса к алкоголю. Но это мелочь… Сначала надо изобличить преступников-гонщиков, а потом…

– Что потом?

– Нина знает, что надо сейчас и потом. Главное, что вы любите Нину и то, что вы готовы защищать её от всех бытовых и бытийных невзгод.

Пётр, выйдя из кабинета завотделением, был полон надежд увидеть Нину на стуле, рядом с дверью. Но её здесь не было, и это огорчило Петра, ибо он не хотел, чтобы его настроение весёлого духа сопротивления и борьбы быстро угасло. Он старался понять, что же его угнетает в отсутствии Нины, и понял одно: ему нужна её поддержка в его борьбе, в его поисках истины. «Одно дело гибель Бориса, другое дело защита Нины и её поддержка в поисках убийцы Бориса. Если это Нине не надо, то мне-то и подавно. Но если это надо Нине, то я её первый союзник и движитель процесс поисков преступников-убийц. Так-то, друг ситный».

Нина ждала его у дверей поликлиники в скверике на скамейке. Она нежно улыбнулась и ласково спросила:

– Ну, как, всё в порядке.

– Порядок в танковых войска, – ответил он весело и поцеловал её сначала в щёку, а потом, осмелев, в жаркие сочные губы.

Она не отпрянула, приняла его страстный поцелуй, длившийся не несколько счастливых мгновение-й, а, как ему показалось, целую вечность. Он взял её руку, как тогда на озере около Новодевичьего монастыря, и сказал просто с душой нараспашку:

– Меня спросили в кабинете: «Любишь Нину». Я ответил: «Люблю». И теперь я носитель одной тайны и секретных материалов о гибели… – Он не захотел произносить имя погибшего человек, с которым дрался, став защитником любимой девушки. – Я смогу найти преступников-убийц, если это надо тебе, при твоей морально поддержке.

– Мне это надо. Я буду тебя поддерживать, потому что зло не должно быть безнаказанным.